кто был важен

я хочу просто жить с кем-нибудь на берегу, молча мечтать и любить, но я уже не могу.

      Себастьян глубоко затягивается, выпуская дым в насквозь прокуренную комнату, и кидает кухонный керамический нож в доску для дартса — лезвие вонзается в зелёное кольцо, закрывая последний кусочек. Теперь вся середина утыкана ножами, демонстрируя пёстрый разброс рукояток — от обычных деревянных до стеклопластика. Он знает, что они будут торчать там до тех пор, пока совсем места не останется — раньше Джим вытаскивал их и раскладывал по местам, злясь, что он утаскивает с кухни и ему нечем нарезать продукты, для каждого ведь нужен свой тип лезвия.       Раньше.       Сейчас в холодильнике только еда в картонных коробках, а тишину квартиры нарушает лишь шум с улицы.       Джим любил, когда играет музыка, что-нибудь классическое, и не терпел вакуума тишины, мурлыкая что-то под нос или болтая, если под рукой не оказывалось приличного проигрывателя.       Раньше.       Себастьян ненавидит это слово. Как и Джима.       С губ срывается хриплый смешок, за ним ещё один и ещё, глаза невыносимо печёт, но слёз уже нет — он выплакал всё два месяца и три недели назад, когда крал холодное жёсткое тело из секретного правительственного морга и сжигал, после развевая прах над океаном. Неизвестно, что сказал бы на это сам Джим, они редко обсуждали подобное, но навряд ли был бы доволен, что всё случилось так заурядно. Но Себастьяну, в общем-то, плевать — Джим мёртв и уже ничего не скажет, не возмутится и не будет ходить, обиженно сопя. Джим уже ничего не будет, потому что он прострел свою гениальную башку.       Себастьян тушит окурок об предплечье и поджигает кончик новой, запивая табачную горечь виски. У него в груди фарш, перемолотые кости, мышцы и органы, дроблённые осколки колют на каждом вдохе, и он дышит-дышит-дышит, хотя хочется просто лечь и сдохнуть, чтобы больше не чувствовать. Чтобы не понимать, что всё закончилось, что нет больше никаких «их», да и не было никогда.       Ведь Джим ушёл так легко, так внезапно, так равнодушно, зная, что Себастьян загнётся без него, завянет как растение без солнечного света, потухнет как огонь без кислорода — только вот Джиму наплевать, для Джима вся жизнь игра, и нет правил, нет запретных зон, нет границ. Себастьян думал, верил, что то, что было у них — особенное, важное, что Джим ценит по крайней мере собственную жизнь.       Но нет, у Джима в голове кровавый хаос и густая темнота, галактика с миллиардами звёзд, и всё остальное просто бессмысленные крупинки, хвосты комет, которые улетят далеко и забудутся.       Себастьян вставляет на манер свечки недокуренную сигарету в торт, к прочим — их теперь семь.       Семь лет назад Себастьян встретил Джима и нашёл новую цель, смысл существования, попав в новый удивительный свободный мир, совсем непохожий на прежний, и эту дату они планировали провести в Париже, заглянув в Лувр и стащив приглянувшуюся картину.       Но Себастьян в жалком городишке в Мексике, добивает бутылку виски, курит и украшает бычками любимый клубничный торт Джима, а сам Джим мёртв.       Мёртв.       Себастьян задушено скулит, давясь сухими рыданиями, и падает на пол, закрывая лицо ладонями, воет пронзительно и не понимает, почему сам ещё жив, как вообще можно ходить и дышать, когда вскрыли и сердце вырвали с корнями, обнажили все нервы, запустили ледяные пальцы и раздробили позвоночник. Когда мир разом опустел, оставив из цветов только красный, и стал таким необъятно огромным и полым, что дурно даже по сторонам смотреть, и хочется взорвать всё-всё-всё, наполнить незаполненное пространство пламенем, жаром и обугленными трупами.       Но вместо этого он здесь и у него нет сил. Его выпотрошили, набили битым льдом и осколками стекла, зашили и пустили бегать, а он хочет просто умереть, перестать вспоминать горячие губы, шальной блеск тёмных глаз и игривый голос. Он хочет выковырять из памяти Джима, но Джим глубоко, он в каждом уголке и каждой секунде, он по венам течёт и настолько часть него, что не разделить ни скальпелем, ни лазером, ни наркотиками.       Только смертью, но Себастьян не может — Джим строго приказал не кончать самоубийством, а подчинение въелось в плоть прочно и навечно.       Потому Себастьян здесь, гниёт заживо, шлёт смски на выученный наизусть номер, зная, что их никто не прочтёт, разбивает костяшки об стены и отравляет организм выпивкой и сигаретами в надежде, что одно из заболеваний, которыми пугают надписи с упаковок, убьёт его.       А до тех пор он воет от тоски потери единственного, кто был важен.       Кто был.