Мы были, завтра

             Иногда им все-таки выдается шанс повеселиться.       «Иногда» в мерках короткой шаманской жизни — ярко и громогласно, как в последний раз, потому что этот раз действительно может стать последним, и почему бы не напиться в край, как обычному тинейджеру, когда взрослая часть немагов не знает других способов избавления от стресса и выступает неплохим таким примером для людей, которые едва-едва успели родиться и уже два-три раза встречали смерть? Сугуру об этих способах знает не понаслышке.       Он первокурсник в токийском колледже для шаманов и этот мир отделил от обычного только семь месяцев назад. В прошлом году он еще посещал обычную школу, зависал с редкими друзьями на похожих вечеринках, которые не сильно отличались от нынешних с тем учетом, что проходили в захолустье, но все равно были веселее.       За час нахождения здесь он может сделать вывод: шаманы веселиться не умеют, пусть даже им и изредка выдается шанс сделать это.       Как бы они ни смеялись, этот смех кажется приторным и противным, натянутым, как струны гитары, которую не пойми кто принес, ведь играть они умеют лишь на собственных жизнях, и смысла в ней столько же, сколько в самом событии (то есть ноль). Впервые собрались выпить, сославшись на чей-то день рождения. Сугуру понятия не имеет, чей, ведь для него сюрпризом было существование этого места, и большую часть времени он был занят тем, что приводил себя в порядок, потому что, во-первых, он из семьи нешаманов и, во-вторых, действительно умеет веселиться.       Похоже, он один такой здесь. Секо сидит с ним рядом, глотая третью по счету колу с ромом. Она в водолазке с горлом, в юбке по середину бедра, колготках и все еще замызганном медицинском халате, на котором остались пятна крови. Ни в какую не хотела переодеваться, потому что, цитируя, все равно кто-нибудь сблюет на нее. У них выдалась херовая неделя, все так, но Сугуру держит себя в руках, а она — нет, и уже давно.       Он сам в белом лонгсливе и накинутой сверху футболке какой-то группы, на концерт которой теперь вряд ли сходит, в зауженных джинсах и с распущенными волосами. Вечер предыдущего дня он потратил на окрашивание обычно бесцветных ногтей в черный, на то, чтобы привести волосы в порядок, потому что ему пообещали, что на вечеринке будут шаманы из других школ, с других курсов, и он сможет показать себя кому-нибудь.       Может, найти нового друга.       Может, спровоцировать своего парня, ведь не зря он одевался так вызывающе и так подростково, перестав прятать острые конечности с переливами мускулов под широкими слоями форменной ткани.       В итоге он перебрасывает в руках стакан с виски и тупо пьет, залипая на блики от софитов. Музыка громкая. Молодежь — пьяная. И все равно в воздухе витает эта опустошённость, неуверенность в завтрашнем дне, из-за чего никому не хочется веселиться на полную. Блефовать у них выходит едва ли. Кривые улыбки, загипсованные лица — в полутьме хоррор категории Б, а не празднование.       Сугуру привстаёт с дивана, укладывая на подлокотник голову Секо, и разминается, чтобы вскользь осмотреться по сторонам. Он знает немногих здесь. Из старшекурсников — Утахиме, Мей-Мей, пара ребят, которых отстранили от занятий вследствие какой-то там ошибки, повлекшей смерть прохожих. По крайней мере Сатору весело. Он двигает бедрами в такт музыке и улыбается белыми-белыми в неоне зубами, что-то шепча Утахиме, которая от количества выпитого и гнева даже в полутьме багрово-красная. Он выглядит легко и непринужденно, как обычно, потому что чужие смерти его не трогают так, как других, а в том, что он сам не умрет, он уверен, и оттого от него разит положительными эмоциями за километр.       Прислонившись бедром к стене, Сугуру рассматривает его. Его другу, с недавних пор его парню не нужно наряжаться, чтобы привлекать взгляды. Он все еще высокий и статный, он всегда предпочитает эти греховные джинсы в обтяг, от которых его задница слишком аппетитная, чтобы можно было отвести взгляд — не только Сугуру, но и всем в комнате. Его улыбка заразительна, а глаза, скрытые за очками, то и дело стреляют в сторону Сугуру, из-за чего он сальтует стаканом в его сторону, тоже заряжаясь. Немного отпускает. Дышать становится легче, на горло не давят никакие комки размером со сферу проклятия. Однако образ человека, который знает, что будет завтра, поглощает все его внимание, и он не замечает, как кто-то другой становится с ним рядом, пока горячий шепот с перегаром не касается его уха, у самой мочки, распятой тоннелем.       — Ты выглядишь отпадно, — говорит кто-то, и Сугуру заправляет назад волосы, чтобы посмотреть на смельчака. После того, как его стали замечать с Годжо Сатору, мало кто действительно приближался к нему, точно Сугуру был в коконе. Парень — третьекурсник, Такаши или Тадаши, из Киото, и он недурен собой. Сугуру про себя выдыхает нервно, потому что он незаинтересован в этом общении, и еще раз оглядывает себя, чтобы убедиться в утверждении.       — Отпадно?       Отпадно — с подведенными черным глазами, с волосами, свисающими до плеч, уже достаточно отросшими, чтобы волочиться по спине. Да, он может согласиться с ним и поэтому одаривает парня улыбкой, немного заторможенной от выпитого.       Парень улыбается в ответ и начинает говорить, обдавая Сугуру ароматом мятной жвачки, которую не перестает медленно переминать на языке:       — Ага. Раньше я тебя здесь не видел, и это странно, знаешь, все эти семьи так сплетены между собой…       — Я не принадлежу к клану, — говорит Сугуру, и парень замолкает, удивленный этим. Его взгляд с поволокой, цвет не так ярок, как у некоторых, поэтому рассмотреть его нелегко, он снова перемещается сверху-вниз по телу Сугуру и удовлетворяется чем-то. После чего он смелеет, и его свободная рука заправляет выбившуюся прядь обратно Сугуру за ухо.       Сугуру сухо выдыхает. Он не любит, когда чужаки трогают его волосы. Парень, однако, не кажется враждебным, но потом он говорит, и это становится самым отвратительным моментом за вечер, так как мятная жвачка каким-то образом вылетает из его рта, и в следующую секунду Сугуру касается пальцами влажного тугого комка, застрявшего в своих волосах.       Такаши-или-Тадаши выглядит ошарашенным, на его лице выступает несколько десятков эмоций в секунду. Сугуру, конечно, раздражен, но не настолько, чтобы устраивать сцену.       С этим справляется другой драматичный человек, и он как раз появляется из-за плеча парня, снося его с места.       Сугуру застывает с открытым ртом, его рука все еще запутана в его волосах.       Перед его ногами — ворох из подростков, и сверху выделяется один явный, с белыми-белыми волосами и самыми удивительными глазами, которые видел Сугуру. У него так же в арсенале отвратительный характер и никакой толерантности к алкоголю, поэтому никто не удивляется, что первым за этот скучный вечер драку устраивает Годжо Сатору, и все остальные посетители, помимо вырубившейся Секо, окружают их, наблюдая.       Ставки никто не делает, потому что победа предопределена. Годжо даже не включает бесконечность, он просто утыкает полупьяного подростка в пол, пока его самого не оттягивают, и для вида упирается. Причина конфликта всегда одна — ему стало скучно. Однако, когда его отрывают от бессознательного тела, Сугуру замечает, что росчерка улыбки на лице Сатору как не бывало, а его очки разбиты на осколки и оставлены там, рядом с телом парня.       Плохой знак. Чтобы Сатору не уследил за очками, должно случиться… что-то.       Сугуру стоит у стены какое-то время, напрочь забывая о своей проблеме, и идет не к парню, который хотел с ним познакомиться, а к зачинщику ссоры, пока тот оттряхивает свои слишком узкие джинсы от пыли. Острая линия челюсти все еще ходит ходуном, красивые губы поджаты, челка встрепана, а его очки безвозвратно разбиты, и Сугуру вздыхает, немного повеселевший после всего пережитого.       Но потом Годжо говорит абсолютно трезвым тоном:       — У тебя что-то в волосах. Помочь избавиться?       И его лицо кажется обеспокоенным. Его больше не скрывает ни тень очков, ни призрак улыбки, и он так красив и молод, что Сугуру, который должен давно привыкнуть к Сатору после всех этих свиданий, поцелуев во время миссий и интимных моментов со снятыми с носа очками, теряет дар речи на секунду.       — Давай, — пожимает плечами он.       Вот так они оказываются в ванной. Сугуру все равно, в его желудке помимо сотен проклятий плещется литр крепкого алкоголя, и он такой сонный, что не замечает, как Сатору слоняется по ванной в поисках чего-нибудь, хотя ножницы для стрижки ногтей лежат прямо на раковине. Его рука с черными ногтями немного расплывается перед глазами, и это то, чего стоит опасаться, потому что Сугуру скорее на ощупь, чем как-то иначе, находит ножницы и медленно тянет их к своему лицу.       Его перехватывает другая рука, сильная и теплая, соприкосновение кожа к коже без какой-либо стены, какого-либо барьера. Тяжелое присутствие проклятой энергии находится сзади, и Сугуру, несмотря на воронку перед глазами, может в зеркале рассмотреть, как сам прижимается спиной к груди Годжо Сатору, и они смотрятся так… посредственно. Как два парня, которые сейчас подрочат друг другу в кабинке туалета и разойдутся, никогда больше не встретив друг друга. Обычная пара на вечеринке среди людей их возраста.       Смотрятся хорошо.       — Что ты делаешь? — тяжело выдыхает Годжо ему на ухо, и у Сугуру к его собственному ужасу подкашиваются ноги.       — Убираю жвачку?       — Ножницами?       Вопросы, вопросы, вопросы. У Сугуру начинает кружиться голова, потому что он теряет, где конец, а где начало, и просто застывает, тупо пялясь в зеркало. Жевательная резинка застряла в его волосах, и самый лучший вариант из возможных — отрезать ее, потому что у него нет сил вымывать ее прямо сейчас, здесь, в ванной комнате киотской школы.       Крохотная морщинка появляется меж бровей Сугуру — предупреждение о назревающей опасности. Его запястье все еще в тисках руки Годжо, и оно затекло, однако ему не позволяют им двигать.       — Как еще?       — Можно попробовать вымыть. Маслами разными. Оливковым, например…       Сугуру мотает головой. Ему становится жарко то ли от градуса в крови, то ли от чужого тела, и его ведет. Пожалуй, он бы упал, если бы его не поддерживали крепкой грудью, которая за последние полгода как-то слишком раздалась в стороны.       — Сатору, один вопрос. Нахрена?       Он правда любит свои волосы. У него настоящий набор шампуней, масел и бальзамов, и именно поэтому они остаются длинными и шелковистыми. Ему впервые удалось отрастить их до такой длины, ниже плеч, и Сугуру искренне гордится тем, как люди восхищаются его волосами. Но это всего клочок, почти незаметно срезанный, хуже без него не будет, и он правда не понимает, почему его другу интереснее качество его собственных волос больше, чем ему.       Но Сатору замолкает. Он переминает губу, и в отражении льдинки его глаз такие грустные, что Сугуру отбрасывает все аргументы в свою пользу.       — Они такие красивые, знаешь. Не хотелось бы, чтобы ты их подстригал.       Дело даже не в жвачке, не в этом месте, не в этом времени. Просьба далеко в будущее, просьба, которую Сугуру читает в пьяном бреду по одним глазам, самым красивым глазам на свете. Так эгоистично. Так по-детски. Так искренне и по-саторовски.       «Не подстригай волосы».       «Мне они нравятся».       «Они — наша связь».       Он, конечно, замечал. После миссий он обязательно принимает горячий душ, и его волосы влажные, он позволяет им высохнуть естественным образом, а Сатору путает в них пальцы. Он позволяет их расчесывать и Сатору, и Секо — своим близким друзьям.       Эти волосы хранят их воспоминания, самые сокровенные, самые приятные.       — Ладно, — сдается Сугуру и не отводит взгляд, пока печальная мина на лице Сатору не сменяется обычной самодовольной. Каприз исполнен. Он все еще выдерживает зрительный контакт через зеркало и медленно опускает руку Сугуру с потенциальным оружием на раковину, а потом делает немыслимое: горячо целует Сугуру прямо в затылок и утыкается холодным кончиком носа в линию его волос, прячась под ними, точно под занавеской.       Это щекотно. Сугуру пьяно хихикает и борется с Сатору, пока тот осыпает его голову мелкими поцелуями, но жвачку они все-таки вымывают.       Конечно, через десять лет Сугуру все еще ухаживает за своими шибко отросшими волосами, хотя позволяет касаться их совершенно другим людям, конечно, Тадаши-или-Такаши погибает на одном из заданий, так и не узнав, что однажды спровоцировал Годжо Сатору тем, что покусился на его сокровище, но никто из них об этом больше не вспоминает.       Или вспоминает, но с печально поднятым уголком губ, намеком на улыбку и слепым пониманием того, насколько все-таки далеко это было от веселья и в то же время близко к нему.