Демоны

— Господь всемогущий, Пресвятая Дева Мария, какой ужас! — Молоденькая стажёрка зажала рот рукой и отвернулась, не в силах смотреть на истерзанный труп жертвы, из которого, как рыбьи потроха из переполненной корзины, вываливались окровавленные внутренности, перемазанные слизью и дерьмом. Констебль Джонс вздохнул и, сдвинув на затылок фуражку, вытер платком вспотевший лоб. На своём веку он повидал многое, но такого — никогда. Уже третий случай за две недели. Все в учинённых зверствах похожи один на другой, так что речь наверняка идёт о маньяке. Ещё этого добра на его седую голову не хватало, м-да. Но ничего не попишешь. Все случаи одинаково странные и очень страшные: разорванные в клочья тела, кровь повсюду, собаки в округе воют, не то от ярости, не то от ужаса. Констебль Джонс и сам бы на их месте, наверное, взвыл, учуяв такое. Чувствовалось в этих убийствах что-то жуткое настолько, что одно упоминание о них заставляло кровь стыть в жилах. Не только он один, к слову, чувствовал: над местом преступления витала тяжёлая, даже устрашающая аура, и привычные ко всякому полицейские и криминалисты даже, казалось, старались ступать и говорить тише, быть как можно более незаметными, чтобы, не приведи Господь, не привлечь внимание их. В том, что это были именно они, старый констебль почему-то не сомневался. Хотя, с другой стороны, во всех учебниках говорится, что серийные убийцы всегда работают поодиночке… И всё же нет. Констебль мог поклясться жетоном, поставить всё, что у него было, он чувствовал, знал, что одним человеком тут не обошлось. И вообще…. Человеком ли? Было во всех этих убийствах что-то как будто мистическое. Потустороннее. Словно какие-то высшие, ужасающие в своём могуществе и жестокости силы вознамерились наказать всех этих людей. Наказывать-то было за что, в этом никто не сомневался. Взять хотя бы Питера Бригга, убитого на прошлой неделе: не одного ребенка из тех, которых приютил после почивших родителей, замучил он на своей ферме в пяти милях от города в угоду поработивших его душу демонов. И ведь ничего ему сделать никто не мог, потому что брат начальник полиции графства и всё тут. Знали все — но никто не мог. Или вот Френсис Донован. Уважаемый человек, лорд, не счесть его званий и наград — а на поверку тот ещё негодяй, очень любивший девочек и мальчиков лет от пяти до четырнадцати. Настолько любивший, что после увеселений в его особняке в Сохо несчастные не доживали до утра, измученные им и его гостями, такими же любителями молодой крови. И снова: все знают — все бессильны. Да уж. Констебль сплюнул на землю рядом с трупом, словно внося свою лепту в его наверняка незавидное посмертие. И поделом. Множество таких историй можно было рассказать о каждой из безвременно покинувших этот мир жертв кровавой расправы. Старому констеблю не было их жаль. Нисколько. Жаль ему было себя, потому что работы ощутимо прибавилось, а с какой стороны взяться за это дело, ведомо одному Шерлоку Холмсу, которого срочно выписали из Куршевеля, где тот изволил отдыхать уже третий месяц. Холмс-то наверняка разберётся… Хотя, лучше бы никому с этим не разобраться. Без таких мерзавцев, как эти Бригг и Донован, мир точно стал лучше. Чутьё подсказывало констеблю, что это далеко не конец, да и какой может быть конец, когда правосудие только начало торжествовать? Хотя, может, никакое это не правосудие, а так, совпадение?.. Да нет. Нет. Не могут небеса так ошибиться. Слухи о том, кто мог учинить бойню, ходили самые разные: от бредовых до похожих на правду. Поговаривали, что в окрестностях орудуют какая-то не то секта, не то древний орден, основатели которого видели собственными глазами ещё Рождество Христово. Другие утверждали, что нечисть в преддверии Дня всех святых разошлась, что верный признак грядущего конца света, и надо начинать истово молиться за спасение всех грешных душ. Ничему этому старый констебль не верил — потому что никогда особо не верил в существование той самой нечисти, а уж в спасение грешных душ и подавно. Но его мнение не интересовало даже его жену, которая, похоже, вознамерилась сидеть в церкви до того самого конца света. Одно тут ясно: ему самому и всем его сослуживцам отдых и спокойный сон в собственной постели точно не скоро светят. Столько уважаемых господ погибло, как-никак… Констебль вздохнул, наблюдая, как труп грузят в повозку — споро, профессионалы всё-таки. Воздел глаза к тёмному, затянутыми тучами небу, и, поразмыслив, решил пройтись до участка пешком. Благо, недалеко было. Вот опять же новость — чинить такие зверства чуть ли не на глазах полицейских, наглость просто неслыханная. А вдруг за руку поймают? Если есть у этих извергов руки, конечно… Констебль посмотрел вслед удаляющейся повозке и неторопливо пошёл за ней, подсвечивая себе фонарём. Ночь сегодня чудо как хороша. Если бы не трупы всяких ублюдков, конечно. Внезапно подумалось, что было бы неплохо перехватить стаканчик глинтвейна. И даже известно, где его можно перехватить — в кабачке старины Мориса как раз за вон тем углом. Или всё-таки в участок сразу?... Констебль вдруг остановился совсем рядом со входом в очередной переулок. Но не раздумья и не мечты о глинтвейне стали причиной его внезапного замешательства. Шум. Странные звуки, похожие на те, которые рождаются, когда большая птица взлетает, тяжело хлопая крыльями и набирая высоту. И вслед за этим сразу — торопливые шаги, а потом — тот самый как будто /потусторонний/ смешок, высокий, едва слышный, но от этого только более чёткий во внезапно нависшей над округой замогильной тишине. — Эй, кто здесь? Свет фонаря боязливо прошелся по тёмному переулку, но, как ни вглядывался в темноту, констебль ровным счетом никого не увидел. Никого — но почему-то сделалось до тошноты жутко, и он поспешил поскорее убраться отсюда, вернуться в опостылевшее, но кажущееся надёжным укрытием здание полицейского участка, где нёс свою незамысловатую службу уже не один десяток лет. Но перед тем, как переступить порог, всё-таки оглянулся — и один Господь знает, чего ему стоило не заорать от ужаса при виде промелькнувшей над Собором Святого Павла человекоподобной тени с огромными остроконечными крыльями…

***

— Ну наконец-то он убрался. — Дазай тяжело опустился на крышу Собора и выпустил Чую из рук. — А ты тяжёлый. В следующий раз беги сам. Остальные быстро собрались вокруг них. Чуя отряхнулся, как пёс, искупавшийся в луже, и недовольно покосился на Дазая. Тот невозмутимо сложил крылья и, скрестив на груди руки, уставился на него в ответ. Даже в таком виде все эмоции, присущие его человеческому обличью, прослеживались на исказившемся лице чётко: и ехидная ухмылка, изогнувшая губы, и лукавый блеск глаз, в которых вместо белка и радужки одна сплошная чернота. — Можно было поаккуратнее, — рыкнул Чуя, правда, без злобы. Дазай усмехнулся, повёл длинным тонким хвостом и склонил голову к плечу. Да уж, подумал Чуя, такой кого угодно соблазнит. Неудивительно, что он сам попался сразу, как будто не было у него вечности, чтобы пресытиться всеми возможными утехами и успеть разочароваться в них. — Едва не попались. Если бы этот идиот нас заметил, пришлось бы его съесть. — Гин, пробежавшись по стене, уселась рядом с Чуей и хищно облизнулась. — Не самая лучшая перспектива, он старый и чрезвычайно костляв. Впрочем, неудивительно, с его-то жалованьем. — Ёсано сдвинула длинноносую маску на лоб и, привалившись к покатой крыше, мечтательно уставилась на нависающую над головами полную луну. У неё единственной среди всех них никогда не возникало желания полакомиться человечиной. — Сколько самодовольства, леди. Не забывай: мы все могли бы быть на его месте, просто нам повезло больше, — холодно заметил Куникида, поправляя очки. Они ему давно были без надобности, но, в отличие ото всех них, ему нравилось быть человеком. Наверное, это участь всех существ, которым выпала честь соединять в себе самые разные сущности. Чуе всё ещё порой весело, когда он вспоминает, как Куникида пугался первое время собственной огнедышащей пасти при перевоплощении. А потом ничего, привык, как и к хвосту змеи. Гин фыркнула и потёрлась о ногу Чуи. Хвост её ходил ходуном, сметая с крыши сор и сухие листья. Чуя машинально погладил её по голове. Гин сперва подставилась, а потом несильно цапнула его за запястье. — Не стоит, девочка, я не съедобный, — ухмыльнулся он. — Ну это как сказать, — мурлыкнула Гин, глядя на него снизу вверх. В зелёных глазах с вертикальными зрачками застыло задумчивое выражение, словно она прикидывала, так ли несъедобен Чуя, как утверждает. Чуя посмотрел на Дазая. Тот с преувеличенным вниманием рассматривал свои когти. Да уж, на приём к английской королеве с таким маникюром его явно не пустили бы. — Расходимся здесь, — решил Чуя и плотнее запахнул плащ. Хищно улыбнулся — блеснули в острой, опасной улыбке белоснежные, острые, как скальпель, клыки. — Встретимся завтра на том же месте. Нам предстоит еще много работы. — Конечно, сэр. — Куникида ехидно прищурился и, склонив голову перед девушками на прощанье, в одно мгновение соскользнул с крыши и скрылся в сгустившейся темноте. Одно слово — джентльмен. Вот уж кому точно стоило родиться здесь, а не на краю света. Ёсано только ухмыльнулась. Окинула оставшихся на крыше Дазая и Чую понимающим взглядом и, стоило луне спрятаться за облаками, растворилась в окружающей тьме. Ацуши и Акутагава, не принимавшие участия в разговоре, махнули когтистыми лапами, ловко спрыгнули с крыши и исчезли в наплывающих на город тенях — синхронно, как будто учились этому всю жизнь, несмотря на то, что присоединились к их Охоте только пару месяцев назад. По человеческому времени, конечно. — Какие планы на ночь? — Дазай изогнул и без того выдающиеся вперёд надбровные дуги. — Прогуляюсь. — Чуя прикрыл глаза и принюхался. — Где-то на севере жгут костры. Туда и схожу. — Хорошая идея, — невозмутимо кивнул Дазай. Чуя цепко посмотрел на него. — Думаешь, они оправятся так быстро? — Я знаю одно: они не из тех, кто сдаётся даже после десятого поражения. Они пойдут до конца. Сила, которую они черпали с помощью своих зверств, никуда не делась. Подозреваю, что она отошла их лидеру, но это нам только предстоит узнать. — Взгляд Дазая оставался тревожным — никто не заметил бы этого, но Чуя знал и чувствовал его слишком хорошо. — В таком случае, я на разведку, — сказал он твёрдо. — Свяжусь с тобой, когда что-то узнаю. — Не слишком трать силы. — Дазай усмехнулся. Чуя только закатил глаза, но возражать не стал: они оба знали, как, вопреки природе, тяжело ему даётся телепатия. Смешно и удивительно. — Просто позови меня, когда всё выяснишь. Я приду. Очень быстро. Ты знаешь. — Знаю, — кивнул Чуя, глядя ему в глаза. Он знал ещё и то, что Дазай не меньше, чем он сам, хочет вернуться домой. Но дом — далеко, за тысячи миль отсюда, благословенные острова, где каждый из них когда-то был просто человеком, но потом рок изменил их судьбы навсегда. Свёл вместе — чтобы они могли вершить правосудие там, где людям это не под силу. Чуя не имел ничего против такого положения дел и никогда не считал свою судьбу злодейкой. Как оказалось, смерть — лучшее, что могло случиться с каждым из них, ведь благодаря ей они обрели друг друга и чудеса, без которых существование просто бессмысленно. — До встречи. — Дазай взмахнул крыльями, сделал над его головой круг почета и устремился вверх, лишь сверкнули во мраке золотые подковы на копытах — он больше всех них вместе взятых не любил свой человеческий облик. Чуя ухмыльнулся, спрятал кинжал во внутренний карман плаща и, спрыгнув с крыши, бесшумно приземлился. Вышел из переулка и, насвистывая, направился в сторону набережной Темзы. Нет ничего лучше не обремененной заботами неторопливой ночной прогулки. Неизвестно, что будет завтра и какие напасти ожидают их следующей ночью. Но пока они вместе, городу бояться нечего – новый рассвет наступит обязательно. Ветер взметнул с земли кучу пожухлых осенних листьев, бросил их Чуе в лицо. Он остановился на перекрёстке, избегая света фонаря, вновь втянул носом сырой и холодный осенний воздух и, уверенно взяв направление, быстрым шагом пошёл на север. Там действительно жгли костры, а это верный признак намечающегося веселья. Чуя откуда-то знал, что с Дазаем они вновь увидятся уже следующей ночью. И обязательно закончат начатое, а, возможно, даже договорят. Город спал.