Щенячья натура

— поехали. Олег срывается с капота, садится в машину, громко хлопая дверью. В салоне тепло, Бутак заглушил мотор совсем недавно. Взгляд у Олега направлен в никуда, глаза лихорадочным блеском отливают и как-то становится всё равно на окружающий мир. Да так, что не замечает, как они минут пять никуда не двигаются. Паша выдыхает шумно, в нос стучится запах никотина. Между ними всё ещё скользит, пульсирует напряжение, кусает больно протянутую руку, желающую её отогнать. И оба, сами того не осознавая, привыкли к этому чувству, которое моментами перерастает в навязчивое раздражение. Без него уже никак. Совсем не то будет. Смотреть на задумчивого Олега интересно, даже на эмоции пробивает. Большая такая, смачная ссадина на лбу отливает тёмной застывшей кровью, хмурые брови и странный взгляд делали Олега похожим на побитую собаку. И, как ни странно, животных Паша уважал больше, чем людей, особенно больше Олега Хлебникова. Ему моментами, хотя куда уж, всегда, хотелось въебать по московской самодовольной морде, чтобы не пиздел больше дозволенного. Но осадок — что гордости в этом следователе так много отчего его не заткнешь — оставался. Сейчас почему-то внутри не было той щекочущей, въевшейся ненависти к Хлебникову. Видимо, потому что тот и вправду животное. Рядом с Пашей сидел самый что ни на есть пёс. Побитая, нелюдимая, рычащая псина. Хорошо не воняет. Но взгляд у него печальный, столь тоскливый, что всё отходит на второй план. Таких по голове гладить в утешительном жесте хочется, такие хвостом осторожно виляют от ласки и в глаза заглядывают, задавая немые вопросы: не обманешь? не навредишь? Но у Хлебникова нет острых ушей и пушистого хвоста, имеются только острые зубы, которые он ежедневно показывает, скалясь в защите. Паша молчит. Олег молчит. Мотор машины молчит. Всё молчит. Рука сама по себе в кулак сжимается, хочется потянуться, взъерошить эту аккуратную стрижку. Заметить на себе недовольный взгляд, в котором, отчего-то, будут нотки юношеской задорности и теплоты. С какой стати Пашу это так сильно волнует. Натерпелся он Олеговского яда, получил некий иммунитет, дающий Бутаку теперь самому, без промедления, вгрызаться Хлебникову в шею, пуская горькую кровь. И Олегу уже будет всё равно, он ждёт, когда же его добьют, выпьют из него все соки, ничего не оставляя. Бутак скрипит зубами от собственного бессилия, сколько не думай, но многого Паша боится и не хочет принимать. Он поправляет натянутую до носа кепку, поворачивает ключ, заводя мотор и, нажимая на педаль газа, трогается с места. От суки Хлебникова и слова не было слышно всю дорогу, Паша даже не потянулся радио включить, слишком громкие мысли голову забили и как-то не до радио стало. Да и в принципе стало не до их перегрызаний и прошлых обид. Сейчас есть дело до маленького, обиженного Олега, который не улыбается никогда и роет, роет, роет в забытом прошлом их маленького города. У бедняги уже руки все в мелких царапинах, кровь капает крупными каплями на землю. А земля сожрёт, только напитается до тошноты и ничего не отдаст взамен. Упрямый баран. Его зовёшь, отвлекаешь, а он всё роет, мозоли себе новые ставит и синяки. Ему же до правды докопаться нужно, он же не закончит, только начав. У Паши от этого горит очко, ему такое не нравится, отчего заинтересованность московским субъектом возрастает до потолка. Хочется обладать, воспитать мелкого хищника, чтобы слушался от одного взмаха пальца или взгляда, чтобы понимал по интонации, к ноге прижимался и ждал, когда ему прикажут, потянут за поводок в принудительном жесте. Только скулежа не хватает. — Олег, слушай... — внезапно заговорил Бутак, незаметно нажимая на кнопку закрытия дверей.— мы с тобой не с того начали... Ооо, это непонимание в глазах напротив, приятнее всякого подарка или...да всего приятнее. — в смысле? — Хлебников поворачивается всем корпусом в сторону Бутака с неким усилием, это сравнимо с животным страхом. Когда животина обращает внимание на неизвестный звук медленно, с осторожностью. Тело находится в ужасном напряжении. Хотя это совершенно не так, Олег вряд ли покажет, что боится, он будет всеми силами отводить от себя изучающий взгляд, будет держаться стойко и кидаться, в случае чего. — ну в смысле, если бы не твоя ...— Паша тычет пальцем в грудь Хлебникова. — щенячья натура, мы бы с тобой с самого начала поладили. Олег ухмыляется невесело, чуть голову опускает, тут же начиная ею качать, явно с чем-то не соглашаясь. — Бутак, а тебе не кажется, что ты сильно выебываешься? Рявкает, смотрит прямо, зло, столь упрямо, точно совсем юный мальчишка. А Паша только смотрит в ответ, кривится на сжатие губ Хлебникова. — возможно. Схватить за грудки, притянуть к себе, впиться в губы грубым поцелуем, который даже на поцелуй не похож, смазанное прикосновение, не более. Желание показать свою доминирующую роль с упорством и наглостью лезет в голову. Пашу бьют так, словно это делает девушка, а не следователь со стажем заядлого боксёра. Высокие скулы вспыхивают огнём, губы смягчаются, поддаются навстречу. А внутри всё клокочет от этого действия Олега. Паша забирается пальцами в мягкие волосы, и, наконец, устраивает беспорядок о котором так долго мечтал. Олег хмурится, хватается за грудки Бутака, притягивает к себе ближе, разрешает целовать себя глубже, кусается несильно, вызывая недовольство. Выдыхает через нос шумно, жмурится мимолётно и отстраняется. — ты ещё и пидорас.— подчеркивает Хлебников, переводя дыхание. — кто бы говорил.— кривляется Паша, вовлекая Хлебникова в новый поцелуй. Оказывается, собаку можно приручить безо всяких усилий, только погладь, приласкай и она будет верным другом тебе на всю жизнь. Главное не бей, не испытывай судьбу.