Медвяный солнца свет

      Аказа всегда была алчной. Аказа никогда не могла насытиться, ей всегда нужно было больше - больше крови, больше силы, больше достойных противников. Если с первыми двумя пунктами ей ещё как-то везло, то на достойных противников был, увы, жуткий дефицит: последний раз Аказа искренне наслаждалась боем лишь во время схватки со столпом Камня. Тогда ей едва удалось уйти живой, но дело того стоило: её ещё долго колотило от переизбытка адреналина, от приятной ломоты в мышцах и от вкуса и запаха кожи столпа Камня. Она всё-таки цапнула его за плечо, перед тем, как - позорно! - сбежать. Человеческая кожа отдавала храмовыми благовониями, тёрпким запахом пота и специями из чужеземных стран. Аказе нравились человеческие мужчины, их запах, их крепкие, увитые жилами руки, хрипловатые низкие голоса, по-звериному жадные взгляды. О, Аказа легко втиралась к ним в доверие, прикидываясь не обременённой интеллектом ойран - мужчины неизменно велись на фальшивый образ, спешили к ней, как мотылёк на гибельное пламя свечи, наивно полагая, что хорошо проведут время. Аказа дарила им удовольствие, доводила до пика - и вгрызалась к крепкие, солоноватые от пота шеи. Было забавно наблюдать, как их лица перекашивались от ужаса, как тщетно они пытались оттолкнуть её от себя, удивляясь нечеловеческой силе в хрупком девичьем теле. Аказа вовсе не была с ними милосердной - она предпочитала растягивать трапезу надолго, смакуя агонические крики. Иногда Аказе казалось, что она уже слышала такие же наполненные ужасом и отчанием вопли, где-то в далёком-далёком прошлом, а может, и вовсе во сне. Аказе снились гладкие каштановые волосы, кроткая улыбка и наполненный бесконечной нежностью взгляд; Аказе снилось, что она любила и была любима. Эти воспоминания вызывали у неё клокочущую ярость пополам с горькой тоской по чему-то неизведанному - в такие моменты пустота в груди ощущалась особенно остро. Незнакомка из пёстрых, красочных снов всегда была с ней ласкова, будто видела в Аказе нечто, за что её стоило любить. Глупая, с непонятной ей самой злостью думала Аказа, точно глупая, ведь любить меня вовсе не за что. Но во снах ей снова виделась исполненная нежности улыбка и медовый голос, шепчущий о любви к ней. Ко-ю-ки, вспомнилось Аказе. Её звали Коюки, и когда-то Аказа любила её пуще всего на этом чёртовом свете. Однако при попытке вспомнить больше Аказу переполняла нестерпимая боль, а жалящий шёпот Музана повелевал остановиться. - Ты никогда не была человеком, Аказа, - говорил он размеренно и неторопливо, причиняя боль каждым словом.       Никогда. Не была. Человеком. Никогда. Не любила. Коюки. И. Коюки. Никогда. Не любила. Её. В ответ. Аказа пыталась забыться в жестоких схватках, в железистом запахе проливаемой крови, в агонических криках своих жертв. На какое-то время этого хватало, но затем глупые - человеческие? - воспоминания вновь непрошеными гостями лезли в голову, прочно обосновываясь, пуская ростки сомнений. Аказе снились цветущие вишни, карпы кои в прозрачном ручье, холодные весенние рассветы. Аказе снилась Коюки, призрачная, невесомая, тающая при попытке коснуться. Аказа просыпалась от своего же беззвучного крика, в холодном поту, с удивлением замечая на щеках дорожки от слёз. Демоны не могут плакать, демоны не могут любить, но отчего же тогда так влажны глаза и так загнанно бьётся несуществующее сердце? Аказа больше не находила удовольствия в битвах, жила лишь снами и во снах - только там она ощущала что-то, похожее на радость. Призрачные ладони Коюки нежно касались её лица - рот отчего-то кривился нелепо и некрасиво, глаза застилала пелена, и каждый раз Аказа плакала, как в первый. Плакала, оплакивая каждого съеденного ею, плакала, вымаливая прощение не у них - у Коюки, у её славной и нежной Коюки, которую... Рот полнится слюной, игольчатые клыки касаются доверчиво подставленной шеи, кровь, кровь, кровь, распахнутые в ужасе медвяные глаза напротив. ... она же и съела. Воспоминания наваливались с удушающей тяжестью, почти осязаемая боль скручивала по рукам и ногам. Аказа кричала в пустоту, преисполненная необъятной ненависти к себе, пыталась выцарапать глаза, разодрать в клочья сердце. Она проклинала небеса и их богов, молила их о смерти, призывала покарать её. Небеса молчали, равнодушные и надменные - вместе с ними не произносили ни слова и боги. Никто не избавил мир от Аказы, не вернул ей Коюки, которой она всегда была недостойна, не очистил мир от заполонившей его скверны. Коюки-Коюки-Коюки, девушка с медвяными глазами, неизбывная, ничем не залечимая боль Аказы. Она искала Коюки в чужих лицах, тщетно всматривалась в них, пытаясь наткнуться на нежный медвяный взгляд, но глаза были не те - голубые, чёрные, зелёные, они смотрели на Аказу не с ласковой укоризной, а с гадкой жалостью и тщательно скрываемым презрением. Аказа ненавидела всех их за то, что они не были Коюки - что Коюки в целом больше не было, ярилась пуще прежнего, проливала реки крови, не щадя теперь ни женщин, ни детей. Бесконечная тоска вылилась в агоническую кровавую трапезу, любовь обратилась сущим сумасшествием, в попытке забыться Аказа окончательно лишилась человечности. Ей вновь хотелось нежных касаний и ласковых взглядов, но знание того, что ни один мужчина не примет её истинную - демоническую - природу, буквально убивало её. Всё изменилось лиловым весенним вечером: Аказа в облике ойран неспешно прогуливалась по старинным кварталам Киото, скользя взглядом по острым крышам храмов, по вереницам бумажных фонариков и по пёстрым расписным седзи. Впрочем, куда больше её интересовали проходящие мимо мужчины - голод нещадно терзал Аказу ещё с прошлого вечера. На мгновение свет фонариков выхватил из темноты приземистую мужскую фигуру, и Аказа заинтересованно подняла взгляд. Идущий ей навстречу мужчина - нет, скорее юноша, готовый им стать - выглядел живым воплощением пламени; тёплый свет фонарей прихотливо играл на жёстких густых волосах, выписывал узоры по золотистому, тронутому солнцем телу, очерчивал скуластое лицо. Аказа нечасто заостряла внимание на внешности будущей жертвы, но именно этим человеком можно было любоваться, словно произведением искусства. Золотой свет выхватил юношескую фигуру точнее, чётче, пробежался по худощавому телу, облаченному в белый и чёрный, вновь запутался в копне пшеничных волос. Аказа поймала себя на странном желании прикоснуться к ним, запустить пальцы в жёсткое золото, дёрнуть на себя, вынуждая того запрокинуть голову. До умопомрачения хотелось впиться игольчатыми клыками в смуглую шею, но что-то удерживало Аказу в шаге от этого поступка. Кто-то. И вновь круговертью: кровь, медвяный взгляд, кровь, холодные весенние рассветы, карпы кои, всплывающие брюшком вверх, остроконечный месяц, бессмысленная в своей жестокости кровавая трапеза. Аказа, наконец, поняла: из лукавых юношеских глаз на неё с печальной укоризной взирала Коюки. Первым побуждением было свернуться в клубочек и заплакать, роняя горькие слёзы раскаяния, но оно быстро прошло, сменилось жгучей, давно позабытой похотью вперемешку с нечеловеческим облегчением. Жива, подумала Аказа, смаргивая подступившие слёзы. Жива, вторили ей в такт раскачиваемые ветром красные китайские фонарики. Жива, облегчённо журчал ручей, протекающий под изогнутой аркой моста. В неожиданном для неё самой порыве Аказа в два счёта поравнялась с незнакомцем, в притворной скромности потупила взгляд и медовым голоском спросила: - Не желает ли юный господин провести со мною ночь? Юноша-пламя взглянул удивлённо и немного насмешливо, ответил, тщательно подбирая слова: - Не хочу обидеть вас, но я презираю продажную любовь. Аказа играла роль ойран почти безупречно, потому-то на её лицо и набежала тень печали, губы задрожали мелко-мелко, а глаза увлажнились слезами. - Не стоит осуждать то, каким образом я зарабатываю, - гордо вскинула точёную головку Аказа. - И в мыслях не было, - забавно замахал руками юноша, - я бы никогда не осмелился оскорбить девушку. - Тогда вместо извинений проведите со мной ночь - я не возьму с вас денег. - Аказа устремила на юношу немигающий взгляд дьявольских жёлтых глаз, отчего тот на мгновение почувствовал себя неуютно. - Не стоит, я могу причинить вам боль, - неожиданно серьёзно отчеканил юноша. Аказа едва не расхохоталась, но следовало придерживаться облика недалёкой и очаровательной ойран, поэтому она улыбнулась сахарно да медово, сказала: - От вас я приму даже боль.       Солнце глянуло на Аказу из лукавых юношеских глаз, высветило измаранную, очернённую душу, палящими лучами выжгло всю тьму. Аказа вновь ощутила предательски подступающие к глазам слёзы, но на сей раз дала им волю - солёные капли обожгли щёки, заструились по бедному, не тронутому солнцем лицу. Юноша неуверенно сделал шаг вперёд, обхватил лицо Аказы широкими натруженными ладонями, сцеловал со скул солёные капли. - Простите, - выдохнул он, отшатнувшись, - не знаю, что на меня нашло. Аказа ухватила его за ворот расписанного языками пламени кимоно, притянула к себе, обдавая горьковатым запахом хризантем. Поцеловала - уверенно, напористо, совсем не по женски. Юноша на миг остолбенел от подобного напора, но, быстро осмелев, втянулся в поцелуй. Отсутствие опыта он компенсировал невероятно быстрой обучаемостью, в точности повторяя все движения Аказы. Поцелуй из жаркого перетёк в неторопливый, изучающий, но через несколько мгновений Аказа с сожалением отстранилась от чужих губ - из-за демонической сути ей не требовался кислород, однако юноша, в отличии от неё, был человеком. Он быстрым жестом облизнул сухие губы, рванул ворот кимоно, обнажая смугловатую шею. Аказа невероятным усилием воли отвела взгляд и сглотнула слюну: редко когда запах человеческой кожи манил её столь сильно. От юноши восхитительно пахло мускусом и нагретым металлом, пылью нехоженых дорог и ласковым весенним солнцем. Аказа с трудом разомкнула пересохшие губы и с ощутимым усилием спросила: - Как вас зовут? Каково имя огня, способного выжечь любую скверну? Как зовут Солнце, способное облачить в тёплое золото лучей весь мир? - Кёджуро, - краешками губ улыбнулся юноша, - меня зовут Ренгоку Кёджуро. Кё-джу-ро. Имя юноши-пламени было тёплым, вкусным, отдавало на языке горчащей солью, звучало то ли треском сгорающих в костре сучьев, то ли ласковым прибоем. Кёджуро разомкнул губы - волна набежала, глодая песчаный берег: - Вы не представились в ответ. - Аказа. Но вы можете называть меня Хакуджи. - Давно позабытое имя сорвалось с языка на удивление легко, будто всё искусственное и наносное обнажилось, открывая истинную суть Аказы.       Не Аказы - Хакуджи. Что-то внутри сломалось, брызнуло во все стороны стеклянными осколками, взорвалось оглушительными фейерверками; Хакуджи со страхом и восторгом увидела, как в небе над ними расцветают бутоны жёлтого, синего, багряного... В оглушительной тишине громом посреди ясного неба прозвучал жалящий шёпот Музана: - Довольно. Просыпайся, Аказа. ... на фоне чернильного неба плясали красные огни фейерверков, взвивались золотом волосы Кёджуро. Тот повернул голову - свет огней очертил скуластое лицо, высветлил до кипенно-белого зрачки глаз. Губы Кёджуро тронула ласковая, преисполненная нежности усмешка, однако даже прелесть этого мига не помешала Аказе особенно остро ощутить пустоту в груди. Казалось, не хватало последней детали, одного-единственного паззла, чтобы всё стало на свои места - так, как нужно, как правильно. Кёджуро нашёл единственно верное решение: прикоснулся тёплыми сухими губами в обжигающем поцелуе, однако солнце на этот раз не выжгло чернильный мрак - напротив, лишь подчеркнуло его безграничность... Неужели ты позабыла, Аказа - пустоту, возведённую в абсолют, никогда не заполнит свет. ... рот полнится слюной, игольчатые клыки касаются доверчиво подставленной шеи, кровь, кровь, кровь, распахнутые в ужасе медвяные глаза напротив.