footnote

Квартира встретила Казуху кромешной темнотой и тишиной. Если насторожиться, можно было услышать тиканье настенных часов и шум бойлера. Казуха подумал, что это странно, потому что обычно, когда он возвращался с работы, из кухни тянулась полоска света, что-то шкворчало и заманчиво пахло. Как легко, однако, привыкнуть к чему-то хорошему в такие короткие сроки. Когда Скарамучча предложил Казухе съехаться, тот долго упирался, несмотря на убедительные аргументы. Как минимум Казухе тогда не пришлось бы отваливать бóльшую часть зарплаты на аренду и коммунальные услуги, как максимум в одном помещении они смогли бы видеться куда чаще, учитывая неадекватный рабочий график Казухи. В итоге он все же согласился, но при условии, что за квартиру они будут платить поровну. Правда до конца января Казухе нужно было дожить в своей, иначе хер ему, а не залог. Иногда он оставался спать у себя, и Скарамучча относился к этому абсолютно спокойно. Плевать на то, сколько лет они знают друг друга, быт — это быт, и сожительство куда сложнее, чем можно себе представить. Одно дело иногда гостить и совершенно другое –уживаться с привычками и порядками друг друга. Казуха часто после половины дня в университете, а потом еще и работы даже до ванны не мог доползти, заваливаясь спать на диване в гостиной, так и не дождавшись, когда Скарамучча закончит с ужином. Чувствовал он себя после этого ужасно виноватым, потому что Скарамучча тратил на готовку время и силы, а зная его, готовил он только ради Казухи. Несмотря на все его переживания по этому поводу, Скарамучча утверждал, что ему до лампочки и он совсем не обижается. Если Казухе хочется спать — пусть спит, но при условии, что потом он обязательно поест. Его гораздо больше волновали слова терапевта о недовесе Казухи, когда тот пришел в поликлинику с жалобами на постоянную вялость и хреновое качество сна. Иногда Казуха не мог спать из-за бесконечного тапанья по клавиатуре, когда Скарамучча до глубокой ночи засиживался за работой, хотя после жалобы Казухи тот теперь всегда уходил с ноутбуком в другую комнату, чтобы не мешать ему спать. Казухе казалось, будто его присутствие в чужой квартире доставляло сплошной дискомфорт, но Скарамучча каждый раз называл его мысли ничем необоснованным бредом. Он всегда был рад видеть Казуху у себя в квартире, даже если тот заходил просто поужинать и пожаловаться на тяжелый день. Он не давил и давал ему время, за что Казуха был благодарен и в то же время чувствовал себя ужасным человеком. Еще никто из всего того множества парней, с кем он был, не относился нему настолько хорошо. К тому же инициативу в ухаживаниях всегда проявлял именно Казуха, но со Скарамуччей единственное чего хотелось — скрутиться клубочком у ног и бесконечно впитывать всю заботу, которую тот ему давал. Это было не честно, сколько бы Скарамучча не убеждал его в обратном. Тот в целом настолько расслабился, что в пластилиновости мог посоревноваться с Кошкой. Казуху немного тревожило затворничество Скарамуччи, он выходил из дома только в университет в день очередного экзамена и иногда мусор вынести, даже для закупки продуктов пользовался доставкой. Тарталья разделял переживания Казухи, но достучаться до друга у него не получалось. Казуха просто ждал, когда Скарамучча сам поймет, что без посторонней помощи не справляется и придет вывалить все, что тревожит. Казухе оставалось только ждать и давать понять, что он рядом и готов выслушать даже самые темные его мысли. Сегодня он наконец забрал последние шмотки из квартиры и отдал ключи хозяйке. Казухе все еще было тревожно, потому что ни с кем, кроме деда и кота, он не жил, но и Скарамучча монстром не был. Просто требовалось время, чтобы привыкнуть. Скинув верхнюю одежду и сменив ботинки на мягкие тапочки, Казуха прошел дальше в квартиру. В гостиной Скарамуччу он не нашел, зато нашел в спальне, повернутого зубами к стенке. Казуха почти решил, что тот спит, если бы не заметил, как одна рука Скарамуччи поглаживала голову Окурка. Кот Казухи уже давно подружился с Кошкой, которая сейчас скрутилась калачиком над головой Скарамуччи. Тот не спал — просто смотрел на стену перед собой. Очевидно случилось что-то серьезное, иначе Скарамучча не позволил бы себе отлынивать от привычной рутины. — Привет, — Казуха присел на край кровати, сразу же запуская пальцы в сожженные краской волосы, и начал легонько мять кожу головы. — Ты как? — Привет, — Скарамучча повернулся к нему и на секунду прикрыл глаза, когда рука Казухи сползла на его щеку. — Прости, я ничего не готовил сегодня. — Не извиняйся, ты не обязан готовить мне. Я принес замороженные блинчики с курицей, можем поужинать ими, — Казуха скинул тапочки и забрался на кровать с ногами, ныряя под чужой бок. — У тебя что-то случилось? — Да. — Расскажешь? — Я накричал на Тарталью, — Скарамучча напрягся, и Казуха рукой мог почувствовать, как ускорилось его сердцебиение. — Мне так стыдно. Он просто хотел помочь. Скарамучча агрессивно потер лицо руками, выдыхая раздосадованное «блять». — Тарталья иногда перегибает с заботой. Он весьма… настойчив. — Это не повод грубить ему, — Скарамучча перетащил Окурка на свой живот, чтобы Казуха присоеденился к тисканью белоснежных боков. — Это правда. Я тоже переживаю за тебя. Ты совсем перестал выходить из дома, целыми днями только работаешь и учишься. Мы общаемся не шибко много, хотя вижу я тебя куда чаще Тартальи. Представь каково ему, он наверное решил, что тебя с концами затянуло в зимнюю хандру. — Знаю. Я не на него злюсь, а на себя. — Не нужно. Вы оба – балбесы, — Казуха через кофту прикусил кожу Скарамуччи, в ответочку ему прилетел щипок за бедро. — Я к тому, что Тарталья вряд ли на тебя обижается. — Мне кажется я заебал его окончательно, — Скарамучча взял Казуху за руку и покрепче ее сжал. Чужая ладонь была холодной, поэтому он стал легонько мять ее пальцами, разгоняя кровь. Ему так много хотелось сказать, но говорить о том, что гложет, было чертовски сложно. Скарамучче казалось, попытайся он сказать что-нибудь, сразу же заплачет, потому что ком в горле у него стоит не первый день. Тем не менее утаивать что-то от Казухи он больше не хотел, он знал, что тот его поддержит в любом случае, просто начать говорить — самое тяжелая часть любого излияния души. — Давай поедим, на пустой желудок такие разговоры не идут, — Казуха приподнял голову, носом клюнув в чужую челюсть. — Ой. — Я не могу, меня придавило тремя котами. Казуха улыбнулся. Несмотря на дикую усталость, чувствовал он себя так хорошо, что даже страшно. Скарамучча был без понятия как вести себя в отношениях, но Казуха напомнил ему, что совсем не обязательно делить жизнь на до и после. Близкий человек — это в первую очередь друг, друзьями они были замечательными, и менять что-то в их отношении друг к другу не имело смысла. Тогда это были бы уже не они. Скарамучча с этим согласился и перестал трястись так сильно. В итоге ничего не поменялось, разве что теперь Скарамучча позволял себе куда больше тактильности, хотя и осторожничал, боясь показаться слишком навязчивым. Казухе было бесконечно спокойно, но он понимал, что тайная влюбленность Скарамуччи была не единственной его проблемой, и кому как не им с Тартальей помогать ему разгребать неизбежные последствия пинков жизни. — Казуха, — Скарамучча неосознанно начал мять его руку с бóльшим нажимом. — Я. — Можно тебя поцеловать? — Казуха перевернулся на живот и в удивлении вытянул лицо. Скарамучча бегал от поцелуев все это время, всячески фукая на них, но Казуха давно прохавал, что на самом деле эта тема просто жутко смущала Скарамуччу. Что было странным для самого Казухи, потому что объятия и секретики за ужином с закинутыми на чужие бедра ногами казались ему более интимными вещами. Учитывая, что рука Скарамуччи время от времени спускалась погладить его ни в чем не виноватые коленки. — Почему ты спрашиваешь? — Казуха растянул губы в улыбке. Даже в такой непроглядной темноте он смог развидеть чужое смущение, и факт того, что Скарамучча оказался настолько стеснительным, ужасно его смешил. В хорошем смысле, конечно же. Почему именно поцелуи вызывали у Скарамуччи такую реакцию, Казуха не понимал, но, если после его придется откачивать, Казуха предпочтет обойтись без них. И без чмоков хорошо жить можно. — Не знаю, разве это не будет считаться домогательством, если я без спроса полезу тебе в рот? — Скарамучча сказал это с максимально серьезным лицом, и Казуха не смог сдержать смех. — Что смешного? — Ты смешной, — Казуха продолжил хихикать, прикрывая рот рукой Скарамуччи. Тот нахмурился и теперь выглядел как напыженный котенок. — Ладно, раз не хочешь, — Скарамучча вредно отвернулся, и Казуха поспешил вернуть его лицо обратно. — Хочу, просто будет плохо, если в процессе ты умрешь, — Казуха подушечками больших пальцев погладил впадинки под глазами. — И не спрашивай больше. Ты же не предупреждаешь, когда перед сном ко мне под футболку своими ледышками лезешь. Скарамучча закатил глаза и вернул Окурка в гнездышко из одеяла, чтобы беднягу не сплющило. Он повернулся обратно к Казухе, решительно укладывая ладони на его щеки. Казуха ничего не говорил, послушно ждал, когда Скарамучча начнет делать хоть что-то, только руки удобнее уложил по обе стороны от крашеной головы. Скарамучча не спешил действовать, просто смотрел ему в глаза и напряженно хмурился. Казуху забавляла эта сосредоточенность, но он не смел отвлекать его. Может, в этот раз Скарамучча наконец закончит начатое. В голове почему-то всплыли моменты, когда тот подходил прижаться к его лбу губами, чтобы проверить температуру, и совсем не смущался. Чем лоб отличался от губ? Скарамучча наконец потянулся к лицу напротив, однако в последний момент, когда губы оказались достаточно близко, чтобы почувствовать чужое дыхание, он поменял траекторию и спрятал лицо в шее Казухи. — Я не могу, — заныл он. — Всегда ты так, — Казуха вздохнул и обнял его, утешающе хлопая по спине. — Не переживай, в этот раз ты был на миллиметр ближе, чем в предыдущий. — Замолчи, — Скарамучча укусил его за плечо. — Идем есть. *** — И она такая «ну вы же продаете японские товары, как вы не можете знать о нэцкэ?» — Казуха отпил немного чая из своей чашки и продолжил возмущаться, — я ей пытался объяснить, что магазин продает сугубо подростковую требуху, кое-какие уходовые средства и это не сувенирная лавка, но она сказала, что я некомпетентен и ушла злющая. — Ну и кадр. Скарамучча почти засыпал, но сегодня у Казухи, по всей видимости, открылось второе дыхание и было настроение для рубрики «неадекватные покупатели», поэтому он продолжал держать глаза открытыми и гладить чужую голову. К разговору, который начался в спальне, они не вернулись, и Скарамучча был этому рад отчасти. Нарушать атмосферу, пропитанную спокойствием и запахом чая с корицей, который сербал Казуха, совсем не хотелось. Тот лежал между его ног, умостив голову на грудь, и болтал без продыху. Скарамучче правда хотелось спать, только рот не открывался перебить Казуху. Все же нечасто после работы тот оставался бодрствовать. — Еще малышня снова пыталась стырить фигурки, благо Лайла успела… — Казуха защекотал Скарамуччу под подбородком, заметив, как тот носом клюет, — Эй, ты в порядке? Сколько сегодня спал? — Лег к шести утра, наверное, — Скарамучча растер лицо ладонями в попытке взбодриться. — Когда Тарталья позвонил, было не больше десяти. Четыре часа поспал, может. — Тогда сворачиваемся. Чухать зубы и по кроватям. — Так, а что там с детворой и фигурками? — Скарамучча надавил на его плечи, когда Казуха подорвался, чтобы встать с нагретого места. — Не расскажу, если не пустишь. — Вредина. Телефон Казухи завибрировал, оповещая о входящем звонке, и Скарамучче все же пришлось отпустить плечи, чтобы тот мог дотянуться до кофейного столика. На его счастье, Казуха вернулся туда, где лежал последний час. — Это Тарталья, — сказал он зачем-то. Казуха посмотрел на Скарамуччу, безмолвно интересуясь, не против ли тот, и в ответ получил безразличное пожимание плечами. Казуха принял вызов. — Привет, — он не стал ставить на громкую. Голос Тартальи все еще можно было услышать, если прислушаться, но Скарамучча не хотел напрягать слух. Если будет что-то важное, Казуха потом перескажет ему. — Привет, детка, — Тарталья звучал как побитый щенок. — Ты уже у Скары? — Валяемся под чаек, — Казуха поднял голову, выпятив губы уточкой, и Скарамучча послушно наклонился, чтобы тот смог чмокнуть его подбородок. — Ты что-то хотел? — Думал, может сегодня ты еще будешь у себя на квартире, ну или хотя бы ключи мне сможешь дать, — Тарталья шмыгнул носом. — Мы со Скарамуччей поссорились. Не знаю, говорил он тебе или нет. — Говорил, — Казуха снова отпил из чашки. — А квартира тут причем? — Не хочу дома сегодня спать, а Скара к себе не пустит. Я его вызверил случайно. Тем более теперь вы вдвоем живете, — у Тартальи что-то прогремело, и тот смачно матернулся. — Ты на громкой? — Нет. — Поставь, пожалуйста. Казуха удивился просьбе, но выполнил ее, опустив телефон лежать на груди. Тарталья еще какое-то время шуршал чем-то, а потом наконец заговорил. — Передай Скарамучче, что он дурак, — Скарамучча аж прихуел, и его выражение лица заставило Казуху несдержанно рассмеяться. Не в его стиле молча выслушивать обзывательства в свою сторону, Скарамучча не терпила какая-нибудь, поэтому поспешил ответить. — Сам ты дурак, глист в панамке, — он сложил руки на груди и стал сверлить телефон взглядом так, словно кусок металла был головой рыжего. — Зато мне мама до одиннадцати разрешает гулять, — Тарталья, судя по звуку, показал язык. Казуха снова засмеялся. — Че? — Скарамучча схватил телефон и другой рукой попытался заглушить хохот своего парня, накрыв его рот рукой, но в итоге нихрена у него не вышло, еще и остался обслюнявленным. — Хуй через плечо, — Тарталья вдруг начал звучать серьезно. — Я не договорил. Утром. Ты заебал трубку кидать, когда я тебя бесить начинаю. — А ты по-другому не затыкаешься. — Меня не надо затыкать. Ты просто не хочешь слышать правду о себе, — Тарталья фыркнул. — Казуха, скажи же. — Я пью чай, — Казуха невозмутимо ушел от ответа. Это была не его ссора. Даже если он и был согласен с Тартальей, открыто принимать его сторону не хотел. Это было бы нечестно по отношению к Скарамучче. — Не переманивай его на свою сторону, — Скарамучча напыжился еще больше. — И давай уже закроем тему. Я не хочу с тобой сраться из-за пустяков. — Скара, твои проблемы — не пустяки, и то, что тебя они не ебут, не значит, что не ебут меня. Мне насрать, будешь ты орать на меня, психовать или еще что, но я не хочу потом приносить цветочки в колумбарий, понял? — Да с хера ли ты меня хоронишь? — С того, что ты ведешь себя в точности, как четыре года назад, — слова Тартальи заставили Скарамуччу поумерить пыл и нервно закусить губу. Казуха этой истории не знал, и подло со стороны Тартальи было упоминать о тех событиях вот так, без согласия Скарамуччи, но теперь хотя бы стало понятно, почему рыжий не слазит с него. В любом случае, до такого же убитого состояния Скарамучча себя не собирался доводить. Как минимум потому что теперь с ним жил Казуха, и ради него хотелось просыпаться по утрам. Просто от всего этого невозможного стресса и перемен в жизни хотелось скрыться хотя бы ненадолго. Это не значило, что Скарамучча снова доведет себя до жесточайшего истощения, когда без посторонней помощи даже ложку поднять не в состоянии. Он просто устал и нуждался в капельке понимания и терпении. — Сейчас все иначе, — буркнул он, и господи, как же ему хотелось сбросить вызов и расплакаться. — Я не вижу тебя совсем, поэтому переживаю, — тон Тартальи смягчился, и Скарамуччу это немного расслабило. Все же говорить на повышенных тонах было весьма нервотрепно. — Благо Казуха рядом. Я не хочу снова видеть тебя настолько слабым. Мне нихуя не стоит кормить тебя с ложечки трижды в день и следить за тем, чтобы ты проглотил все нужные пилюли, но подумай о своем организме. Вдруг в этот раз у тебя печень не выдержит или сердце екнет. — Хорош, все, заканчивай со своей паранойей. — Скара. — Я понял, — Скарамучча зажмурился и после тяжелого вздоха разлепил веки, ожидаемо встречаясь с серьезным лицом Казухи. Похоже сегодня день болезненных разговоров, и после поболтушек с Тартальей ему придется утолить любопытство еще и Казухи. Само собой ему интересно узнать подробности после таких неожиданных вбросов о прошлом. — Тарт. — Что? — Прости меня, — Скарамучча скривился, случайно до крови прокусив губу. — Я правда в порядке. Если после всего этого захочешь меня видеть и если договоришься с Казухой, можешь завалиться спать к нам. Привычка Тартальи уходить спать куда-угодно, лишь бы не оставаться дома до сих пор была Скарамучче неясна. Возможно, рыжий не хотел чувствовать себя одиноко в моменты сильной тревоги. Странно, что в полном доме близких людей Тарталья мог чувствовать себя одиноко, но с другой стороны понимаемо, потому что его родители были сосредоточены на мелких детях и, когда очередь доходила до Тартальи, запасы заботы уже были исчерпаны. К тому же они могли не в полной мере понимать загоны рыжего, в то время как друзья словно жили с тем же набором детских травм и блестяще справлялись, когда дело касалось поддержки. — Не прощу, — Тарталья вздохнул. — Я не злюсь на тебя, бестолочь, а переживаю. Все, свободен, дай мне мою детку. — Он свой, Тарт, хватит называть Казуху деткой. Ведешь себя как криповый скуф без личной жизни. — Так я и есть. Скарамучча покачал головой и уголки губ сами поползли вверх. Тяжелый валун с его горба упал. *** Пока Тарталья добирался к ним, Казуха потащил Скарамуччу на кухню за очередной чашкой чая. А еще он хотел услышать о покрытых тайной событиях четырехлетней давности. Хотя тайны там никакой не было на самом деле, просто на тот момент Скарамучча и Казуха только познакомились, и делиться чем-то настолько личным с практически незнакомцем не было нужды. Позже Скарамучча просто не хотел поднимать эту тему, желая забыть и отпустить с концами, чтобы не болело бессонными ночами и по жизни в целом. В любом случае Казуха хотел знать, а у Скарамуччи не было резона не рассказывать ему. — Тогда я школу только закончил, экзамены были, и как раз перед последним вступительным бабушке стало хреново ни с того ни с сего, желудок прихватило, и мать отвезла ее в больницу, — Скарамучча говорил тихо, и Казухе пришлось замереть, чтобы сквозь шум чайника расслышать его голос. — Она умерла спустя две недели. Рак поджелудочной обычно дает о себе знать только на последних стадиях, и все, что остается — жрать обезбол, чтобы не мучаться в последние дни жизни. Казуха развернулся к Скарамучче и моментально поджал губы, заметив налившиеся слезами белки. Тот качнул головой, давая понять, что в поддержке не нуждается. Казухе было страшно говорить что-либо, да и что он мог сказать, кроме «мне жаль». Пусть ему действительно было, Скарамучче от этого ни холодно ни жарко. Теперь. Кнопка чайника щелкнула, но Казуха проигнорировал его, продолжая пилить взглядом Скарамуччу. Тот промокнул глаза манжетами зипки и встал со стула, чтобы сделать чай вместо Казухи. — Тогда я настолько сильно был убит горем, что не мог есть, пить, даже душ скипал, представляешь, — Скарамучча не знал, стоит ли говорить Казухе о периодически обоссанном матрасе в моменты, когда ему было настолько плохо, что даже в туалет сходить казалось непосильным подвигом. В итоге решил, что пока можно не вдаваться в такие подробности его депрессии. — Я считал бабулю своей матерью, ближе нее у меня никого не было, и я не был готов попрощаться с ней так скоро. Опуская пакетик чая в чашку, Скарамучча вдруг осознал, что эта тема больше не триггерила его так сильно. Он говорил об этом абсолютно спокойно и не чувствовал кома в горле. Скарамучча был рад с концами принять то, что больше не мог ни на что повлиять, а в жизни появилось множество других вещей, которые вполне годились, чтобы стать стимулом просыпаться по утрам. — Все нормально, не нужно так смотреть, — Скарамучча наполнил чашку до краев и полез к Казухе, обнимая его за талию и зарываясь носом в полюбившееся местечко под шеей. — Просто теперь экзамены ассоциируются у меня с чем-то плохим, даже если на деле ничего такого нет. Надеюсь, когда-нибудь это пройдет. — Мне жаль, что я ничем не смог помочь, — Казуха шмыгнул носом, обнимая его в ответ, и сильнее зарылся носом в чужую одежду, когда Скарамучча начал выводить круги на его спине. — Не извиняйся за то, в чем не виноват, — Скарамучча чмокнул его за ухом. — Ты помогаешь сейчас, и я очень за это благодарен. Казуха закивал головой. На кухне было тихо, если не считать едва слышного тиканья часов на стене. Они стояли, обнявшись, почти неподвижно, как будто боялись нарушить эту хрупкую тишину. Слова Скарамуччи были неприятным ледяным душем, но он утверждал, что сейчас ему лучше, и Казуха верил этому. Он отпрянул немного и пощекотал Скарамуччу под подбородком, привлекая внимание. Тот нехотя поднял голову, и Казуха шустро клюнул его в лоб. Скарамучча распахнул глаза от неожиданности, но недовольства не выразил, и Казуха довольно улыбнулся, пальцем поглаживая розовеющую на щеках кожу. — Ты справишься, — тихо произнёс он, прикрыв глаза, и кончиком носа потерся о нос Скарамуччи. Тот чуть крепче обнял его и напряженно выдохнул. Хотелось навсегда остаться в руках Казухи, рядом с ним никакие монстры прошлого не были страшны. Его одного хватало, чтобы Скарамучча захлебывался в любви. Все его страхи по поводу скоротечной влюбчивости Казухи оказались беспочвенными, потому что вопреки ожиданиям спустя месяц Казуха не стал терять к нему интерес. Он, наоборот, был заинтересован в том, чтобы раскрепостить Скарамуччу и искоренить всю неловкость. Казуха не давил, но всегда был рядом и поддерживал любые проявления инициативы. Он старался для их отношений, и для Скарамуччи это было главным показателем того, что уходить Казуха не намерен. Отпустить его сейчас, когда Скарамучча наконец смог ощутить каково это — обнимать Казуху часами напролет, было бы ужасно больно. Вдруг Казуха слегка отстранился, глядя на него с хитрющим прищуром. Он ухмыльнулся едва заметно, и, прежде чем Скарамучча успел что-то сказать или сделать, наклонился, и коротко чмокнул его в губы. Щеки налились новой порцией крови и теперь очевидно горели красным. Когда-нибудь Скарамучча привыкнет и перестанет умирать от смущения, как трусливый влюбленный школьник. Вот бы да. — Всё в порядке? — Казуха мягко улыбнулся. Скарамучча кивнул. Он снова потянулся медленно, давая Скарамучче возможность дать деру. Но в этот раз тот сам наклонился ближе, тыкаясь в покусанные, но от того не менее мягкие губы. Последний раз Скарамучча целовался на университетской тусовке в честь окончания летней сессии. Это была девушка, а еще он проебал в карты и был дерьмище пьян, поэтому тот поцелуй ничего не значил. Целовать Казуху же было важно и особенно, потому что он для Скарамуччи — не просто смазливое затерявшееся в софитах лицо. Рука Казухи осторожно скользнула по его щеке, чувствуя, как тот слегка дрожит, но не отталкивает. Напротив, пальцы Скарамуччи робко сжимались на ткани домашней футболки Казухи, будто боясь потерять опору, а губы продолжали слепо тыкаться и мять чужие. Почему Скарамуччу настолько сильно вгоняли в краску поцелуи с Казухой — черт его знает. Наверное, он боялся облажаться перед ним или показаться слишком грубым. — Ты дрожишь, — Казуха шепнул между бесконечными чмоками. — Если это слишком для тебя, мы можем остановиться. Скарамучча мотнул головой. Его трясло не от страха, а от переполняющих эмоций, но говорить об этом Казухе было стыдно. Он рядом с ним и правда превращался в сгусток сущего смущения. Оглаживая чужую талию, его рука случайно пробралась под футболку, касаясь теплой кожи. Казуха усмехнулся Скарамучче в губы и одновременно с тем, как чужие руки полезли выше под одежду, языком Казуха намеревался пробраться в чужой рот. Занятые друг другом, они совсем перестали замечать происходящее вокруг. Ахуевающего Тарталью с кучей тающего на голове снега тоже. Когда рука Скарамуччи поползла вниз по бедру Казухи, рыжий швырнул в них шапкой. — Никаких писек при мне! Скарамучча подпрыгнул от неожиданности, но быстро сообразил что к чему и чужую шапку метнул обратно аккурат в лицо хозяина. Казуха рассмеялся. — Пиздюк. — Скарамучча, ты такой воробушек, — Казуха хихикнул, поправляя растрепанные по его же вине синие пряди. — Милашка. — Он тебя за жопу лапал! — Так я его тоже, — Казуха демонстративно уложил руки на чужие округлые половинки. — Я теряю друзей, — Тарталья театрально вздохнул и прошел глубже в квартиру, избавляя себя от атмосферы кишащей бабочками и розовыми пони. Казуха снова хихикнул, закидывая руки на шею Скарамуччи, чтобы притянуть ближе для еще одного короткого поцелуя. — Хочешь когда-нибудь займемся сексом как раз перед приходом Тартальи? — Казуха на ахуевшее выражение лица Скарамуччи невинно захлопал пушистыми ресницами. — Что? — Мне кажется, я теряю сознание. — Эй! — Казуха рассмеялся, отодвигая стул, чтобы посадить туда Скарамуччу и забраться следом на его колени. — Ты не можешь падать в обморок от такого. Тогда будет не смешно, а грустно. — Ты прав, давай больше никогда не будем улыбаться. Мне кажется, я могу откинуться однажды просто потому, что ты улыбаешься ебать красиво. — Скарамучча, ты такая неженка, — Казуха обнял его ногами и руками. — Мне нравится. — Ты очень жестокий… Крепче прижимая к себе Казуху, Скарамучча мог думать только о том, чтобы тот оставался таким же и рядом с ним. Большего ему не требовалось. Разве что немного поблажек от жизни в награду за все те мучения и тягуче долгое ожидание своего счастья. В идеале наколдовать бы рыжему девушку, чтобы перестал шататься и кошмарить несчастную бариста в кафешке возле уника. Но если рыжему будет угодно, он без проблем может подкармливать свое одиночество их с Казухой компанией. Если бы не Тарталья, хуй бы Скарамучча сейчас мог терпеть постепенно онемевающие под весом Казухи ноги и быть к нему настолько близко. И если когда-нибудь в их истории придется поставить точку, Скарамучча сильно постарается, чтобы сохранить в ней как можно больше воспоминаний. Хороших и не очень — там, где все они будут счастливы.