Взгляд

Конечно, Виктор знал о нем. У одной из танцовщиц кордебалета, Лили, был брат, высокий, слишком уверенный в себе, но при этом молчаливый. Он часто заглядывал к ним, осматривал всю труппу, останавливался глазами на сестре и почему-то на нем. И уходил. Девушка после ловила брата на лестнице возле театра, висла на его руке и щебетала что-то слишком уж весело. А парень молчал. Реже что-то тихо говорил слишком уж радостно-возбужденной сестре, но чаще слушал ее, чуть наклонившись. Конечно же, он знал, что иногда, когда его сестра уходила репетировать с кем-то из современного балета, парень заходил в привычный зеркальный зал и смотрел пристально только на Виктора. Будто в саму душу, не мигая. И уходил только в тот момент, когда сам танцор оборачивался и пытался что-то сказать. Он бы за ним пошел, дернул за рукав рубашки, но почему-то будто прирастал к полу. Конечно же, Виктор знал, что нравится ему. Он видел это в отражении зеркала, когда тренировался, чувствовал загривком, когда выходил из театра вместе с его сестрой, ощущал где-то на корне языка сладковатым вкусом. Но подойти не мог. Боялся ли, сомневался ли, но не подходил. Все дошло до того, что он просто решился пойти в эту чертову группу современного танца. Все удивленно озирались на него, посматривали, будто на восьмое чудо света, но молчали. И только балетмейстер поглядывал неодобрительно, с ноткой очень скрытой, затаенной злобы. Он отказывался присоединиться к ним раз пять, но почему-то сейчас, когда взгляд его пусть и не тайного, но все же поклонника стал слишком жарким, слишком желанным, он решился пойти своим путем. Занятия этой группы заканчивались позже. Обычно последний хлопок звучал ближе к сумеркам, когда уже и танцоры еле стояли на ногах, и звуки города из открытого окна доносились тихие, будто приглушенные вечерним мороком. Они заканчивались намного позже, чем Виктор привык уходить. Но сегодня, опираясь на свои колени и тихо выдыхая, чувствуя натруженные мышцы в каждой части своего тела, он вдруг подумал, что не жалеет о потраченном времени. Балетмейстер смотрел одобрительно, но злость на дне его темных, почти черных глаз все также плескалась, не задушенная часами танцев. Но обжигал другой взгляд. Парень стоял возле двери в студию, опирался плечом о косяк, кивал проходящим рядом девушкам и ждал сестру. Та разминала ногу у дальнего угла, что-то тихо говорила своему партнеру по танцу, едва не шипела. Виктор считал, что заслужено. Тот двигался сегодня, будто заведенный, куклой дергался на хлопки мастера, но чувства в его движении не было. И вот только этот обжигающий взгляд, таранящий по спине, будто грузовая машина, был направлен вовсе не на сестру, не на ее чуть покрасневшее колено, не на оправдывавшегося партнера, а на него. Снова. Виктору казалось, что этот взгляд, подобно горячим ладоням, проходился по мышцам спины, чуть разглаживая их, давя. Он бы откинулся на эти ладони, развел лопатки, чтобы легче было упасть, и ловил бы жар каждой частицей своего тела. Вот только он стоял, смотрел, прожигал взглядом, что поджимались пальцы на ногах, но ничего не делал. Его сестра двинулась с места. Поднялась на ноги, потерла еще раз колено и только после направилась в сторону к брату. И взгляд в спину исчез. Направился на девушку, изменился. И Виктора подхватила злость, горячая, жгучая, опаляющая кончики пальцев и уши. Он хотел вернуть этот взгляд себе, ощутить его кожей, лопатками, ему нестерпимо хотелось прижаться к сильному высокому телу. Но парень смотрел на сестру, хмурился, что-то говорил своим тихим голосом. И не смотрел на него. Виктор хотел двинуться, схватить за рукав растянутой на груди рубашки, дернуть на себя сильное тело и словить взгляд в миллиметре от себя. Но вновь не мог даже шагнуть. Прирос к полу, как было в его первый день в этом огромном, наполненном музыкой и шумом театре. Девушка со своим братом опять уходила, а Виктор стоял и смотрел на дверь. И последнее, что ему сейчас хотелось, это самому отправляться в пустой коридор, ступать по отполированному полу мягкой поступью кошки, не слыша даже собственных шагов. В первый день он остался ни с чем. Он опять словил этот взгляд после танца на сцене на следующий день. Репетиция скорого выступления затянулась допоздна. Хлопки, голос постановщика, тихая музыка смешались в одну общую какофонию, от которой невозможно было скрыться ни за сценой, ни в маленькой гримерной. Девушки из труппы посмеивались, перешептывались, обсуждали лишь им известные темы, но скрыть голоса со сцены не смогли и они. Виктор устал достаточно, чтобы успеть только натянуть легкую куртку и выйти за стены театра, когда уперся в этот взгляд, будто в бетонную глухую стену. Если бы у него хоть кто-то спросил о том, что он видит в этом взгляде, почему-то первым в голову пришла бы мысль о чувстве, которое просыпается в нем после возвращения домой. Он бы назвал его спокойствием. Брат Лили был глыбой льда, которую перетащить можно только поворотом планеты, был стеной, на которую самому Виктору было не страшно опереться. Но при этом он был совершенно глух к тем желаниям, что горели в глубине глаз танцора. Виктор считал, что проблема в самом парне. Но почему-то в очередной раз он не мог подойти к нему. Они стояли в паре метров друг от друга, смотрели упрямо и с явным нетерпением, но подойти не могли. Страх ли это был? Какая-то глупая надежда на то, что сейчас второй сделает первый шаг? Но в этот день все вновь повернулось иначе. Лиля выскочила из театра вся взмыленная, раскрасневшаяся и не оборачиваясь схватила брата за руку. Еще через пару секунд за ней из здания показался ее партнер. Он что-то говорил о характере балерины и скорой постановке, махал руками, но Виктор смотрел на спешащего за сестрой парня и не мог оторвать взгляда. Кажется, они оба сегодня что-то для себя поняли. Что-то непохожее на предыдущие их дни встречи. Виктор с отчаянием решил, что завтра, да, именно завтра он прекратит этот цирк. Он ведь может просто подойти к нему. А дальше уж как пойдет. Вот только на третий день судьба уже сама распоряжалась его жизнью. Тот самый балерун, что вечно вставал в пару с Лилей, отчаянно пытаясь доказать что-то себе или другим, слишком уж резко развернулся. И вот, Виктор лежал с перевязанной ногой и слушал причитания собственного отца о его беспечности. Растяжение пройдет через неделю, в постановке участвовать он не сможет, придется ждать следующий сезон, хорошо еще, что в этот раз он сам решился отказаться от главной роли. Он не любил быть в паре с Лилей, как бы хорошо та ни танцевала. Но сейчас все это было каким-то глупым притворством, ненужными мыслями. Главным оставалось одно — сегодня он так к нему и не подойдет. И завтра, и через неделю. Он хотел получить себе то чувство свободы, то счастье и безопасность, за которыми так отчаянно рвался. Хотел ощущать на себе этот взгляд, от которого пробирало до дрожи и кончики пальцев покалывало. Он хотел вновь в свой театр, чтобы через пару метров стоял спокойный и молчаливый парень. Но доктор что-то бубнил про сильное растяжение, полный покой и отчаянную ненависть к одному балеруну. Виктор слушал его лишь отчасти — последняя мысль вполне могла быть его. Для следующей постановки главную роль отдали Кларе. Об этом Виктор узнал от самой балерины, идя вместе с ней в сторону театра еще ранним утром. Девушка была уверена, что партнером выступит он, на что отрицательно парень ответить не мог, да и смысла в этом не видел. У входа в здание театра стояла Ауди, а рядом Лиля что-то объясняла своему брату, размахивая, как всегда, руками и иногда переходя на шепот. Парень качал головой, иногда посматривал на расписные двери и рядом висящую табличку с режимом работы. Ранние прохожие обходили парочку по дуге, редко, но все же бросали на них взгляд. А Виктор не мог не смотреть на них. Почему-то ему казалось, что свой шанс он уже растерял. Но вот они, едва ли не в том же месте, где разошлись всего-то какую-то пару недель назад. И ноги почему-то вновь не слушались, а взгляд, темный и тяжелый, снова опалял, будто впервые в зеркальном зале, где они друг друга встретили. Клара махнула рукой Лиле, и та с каким-то диким энтузиазмом толкнула собственного брата в плечо. Из-за этого парень чуть покачнулся, на секунду оторвав взгляд от Виктора. А ему хватило, чтобы вдруг очнуться. Желание подойти разрывало пополам страх, что прятался где-то внутри. Он сделал еще пару шагов, чтобы остановиться в метре от того, кто зарождал в нем слишком много непонятных, но ярких эмоций. Сейчас Виктор думал, что лучше уйти. Он считал это правильным. Неудачный момент, неудачное время, неудачные обстоятельства. Но парень вновь поднял на него глаза. А за спиной хлопнула дверь. Им обоим показалось, что время на пару мгновений замерло. Им казалось, что они не были так близко друг к другу, а заговорить все никто не решался. — Я… — Меня… И замолчали. Вновь. Виктор считал это глупым, невозможным, даже по-детски нереальным. За спиной вновь хлопнула тяжелая входная дверь, голоса людей вокруг будто оживляли мир, заставляли его крутиться в обычном ритме, жить, дышать. А они смотрели друг на друга и все еще молчали. — Я Виктор, — заговорил один. — Я Макс, — вторил ему другой. — Не против кофе? — Нет. Улыбка на лице появилась как-то сама собой. И те мгновения, что замерли только для них, вновь пробудили все звуки вокруг: смех Лили у двери театра, ругань ее партнера недалеко от поворота, гул города, тормоза машины. — Тогда я зайду за тобой. Вечером? И Виктор улыбнулся в ответ, немного смущенно, немного очаровательно, но все же больше счастливо. — Вечером.