Hold It Together (Until You Can't)

В этом году этот день приходится на четверг, и Нил просыпается с ощущением пустоты. За окном слишком рано, еще недостаточно светло, чтобы называть это днем, но и не совсем темно, чтобы считать это ночью, и тускло, вид за окном лишен света так, что все вокруг кажется пепельно-серым. Нил лежит без сна, смотрит в потолок, словно его давящая тяжесть над головой может помочь ему дышать ровнее, а потом, в тишине комнаты, чтобы никто не услышал, шепчет: — Натан Веснински мертв. Он так давно не слышал имени своего отца, что ему кажется нереальным снова произносить его, держать в пределах досягаемости и на языке, и если бы в комнате не было так тихо, слова могли бы затеряться в ней, но этого не происходит. Вместо этого они звенят, а потом падают куда-то, смешиваются с воздухом и заставляют Нила чувствовать тяжесть в груди, когда он делает вдох. Он сползает с кровати, его шаги едва слышно шуршат по ковру, и удивляется, как человек, который уже год как мертв, все еще может оказывать такое влияние на его жизнь.

***

Он бежит, потому что это то, что у него получается лучше всего. Еще достаточно рано, чтобы на улицах было всего несколько человек, и достаточно прохладно, чтобы Нил вздрогнул, выйдя из Лисьей башни, но это длится недолго. Он переходит на бег, как только за ним захлопывается дверь, и с самого начала темп становится убийственно быстрым. Нил бежит, когда дыхание становится неровным, бежит, когда мышцы начинают болеть, бежит, когда легкие начинают гореть, когда голова начинает раскалываться, но этого все равно недостаточно, чтобы очистить разум. Он надеялся, что это сработает, как всегда, но, видимо, не сегодня. Когда он наконец сбавляет темп, ему кажется, что его собственное тело предает его, потому что ему нужно идти, бежать и бежать, а он не может. В голове слишком громко стучит кровь, и он едва может перевести дыхание - к такому он привык, но не к этому, - а когда останавливается, то обнаруживает, что весь дрожит.

«Год назад я был в Балтиморе»

Рассеянно думает он, зарываясь пальцами в ткань своего свитера, когда почти сгибается пополам, пытаясь вдохнуть и выдохнуть как следует.

«Год назад я был в подвале, умоляя собственного отца не убивать меня.»

Нил думает о тесаке в руках Натана, о тяжести топора, прижатого к его горлу, о пулях, пронзающих тело Натана, и впивается пальцами в колени с такой силой, будто знает, что это оставит синяки.

***

Нил чувствует себя виноватым, думая о своем отце. Его это не должно волновать, и он это точно знает. Натан Веснински не стоит того, живым или мертвым, и никогда им не был, но Нил ничего не может поделать с тем, что, возвращаясь в общежитие, он чувствует внутри пустоту и холод, и он ненавидит это. Это нормально - иногда жалеть о маме, о том, как она отчаянно пыталась цепляться за жизнь, пока не стало слишком поздно, - потому что Нил любил ее по-своему, так же как она любила его по-своему, он уверен. Его мать была той панической защитой, в которой они оба так нуждались тогда; она была всеми обещаниями, которые из него выжимали, а потом повторяли каждую ночь; дерьмовыми закусочными у шоссе, секретами, швами, прижатыми спиной к спине, синяками на лице, пистолетом под подушкой и выживанием. И Нил ненавидит, что это его отец, которого он не может выбросить из головы, до сих пор, несмотря на все это. Его отец, который впервые вложил нож в его руку, когда Натаниэлю было пять лет, и который потом приказал Лоле научить его правильно с ним обращаться. Отец, который прожег ему кожу утюгом за то, что он не сидел спокойно; который получил сотрясение мозга за то, что не смотрел ему в лицо, когда говорил; который убил человека прямо у него на глазах, пообещав Нилу, что сам снимет с него кожу, причем с удовольствием. Он думает о том, какой мучительной должна была быть смерть его матери, длившаяся несколько часов; вспоминает, как с каждой секундой слабела ее хватка на его руке, как он потом задыхался от дыма, как тяжелы были ее кости в его рюкзаке. Он вспоминает намек на узнавание на лице отца - тень, едва успевшая появиться до того, как его тело упало на землю, потому что все произошло так быстро, что у него просто не было времени на что-то еще, кроме осознания самой смерти. К тому времени как Нил добрался до общежития, его уже подташнивало.

***

Он идет в душ и пытается перестать думать, перестать вспоминать, перестать быть сыном Натана Веснински, потому что быть только сыном Мэри Хэтфорд тоже было не идеально, но этого было бы достаточно. Вода горячая, на грани слишком высокой температуры, и на долю секунды Нил вспоминает ожог от зажигалки Лолы на его руках, ослепительно-белую боль от нее на щеке, и это вытесняет весь воздух из его легких. Нил почесывает ожоги и все шрамы на груди, как будто от них можно избавиться, если просто потереть, и он знает, что они не сойдут, и знает, что они не исчезнут, но, черт возьми, он этого хочет. Он выходит из душа и не смотрится в зеркало.

***

Остальные не помнят, думает Нил. Это хорошая новость. Он слушает, как они просыпаются и готовятся к дню, как шуршат вокруг, как скрипят двери и отвечают на все "Доброе утро" вперемешку с приглушенными зевками, и не думает, что они действительно помнят, потому что их глаза скользят по его шрамам, как они всегда делают сейчас, а Мэтт только мимоходом спрашивает "Ты в порядке?", но это он делает время от времени, просто потому что он Мэтт, поэтому Нил кивает ему, и все. Эндрю бросает на него короткий взгляд, когда тот входит в комнату, но выражение его лица такое же пустое, как и всегда, и Нил решает проигнорировать молчаливое требование объяснений в его взгляде, притворяется, что не пытался выкинуть образ отца из головы последние три часа, и говорит ему, пожав плечами, отвечая на вопрос, который никто не задавал: — Я был на пробежке. Эндрю задерживает взгляд еще на секунду, прежде чем отвернуться, и Нил задерживает дыхание, потому что даже если Эндрю Миньярд с его необыкновенной памятью помнит дату - что вполне вероятно, Нил знает - он не подает никаких признаков. Нил думает, что, возможно, эта дата вырезана только в его памяти.

***

Тренировка - это полная катастрофа. Вначале Нил пытается держать себя в руках и гордится собой, когда ему это удается, но потом что-то проскальзывает, ломается и начинает рушиться, и он не может это остановить. Он играет, как заведенный, и знает, что через два дня у них игра, замечает взгляды, которые бросают на него товарищи по команде - обеспокоенные, мрачные, злые, - и слышит, как Кевин кричит ему, чтобы он взял себя в руки, но впервые за много лет он не может сосредоточиться на экси. Минуты проходят медленно, затем часы, а потом все заканчивается, и пальцы Нила дрожат на ракетке. Ваймак приказывает им покинуть корт, и первое, что он говорит Нилу: — Какого черта, Джостен? — И Нил тратит все силы на то, чтобы подавить пробирающуюся под кожу дрожь. Судя по тому, как Ваймак на секунду замирает, а раздражение в его глазах тускнеет от беспокойства. — Извините, тренер, — сказал Нил, прежде, чем другие слова будут произнесены вслух, и поспешил в раздевалку.

***

На этот раз Нил заставляет себя посмотреть на свое отражение, надеясь, что это встряхнет его настолько, что все мысли вылетят из головы, надеясь, что это напомнит ему, что это он выжил, что это он остался жив, а не Натан, но так не бывает. Он вглядывается в его образ - холодная синева глаз, волосы, все еще недостаточно темные, чтобы стать привычными, и смотрит на свои губы, понимая, что если он улыбнется, это будет ужасно, потому что его улыбка всегда была такой же, как у его отца, - резкий, плотный изгиб губ, больше чем что-либо еще. А потом он смотрит на шрамы на одной щеке и следы от ожогов на другой - они выглядят лучше, чем год назад, зажили, насколько это возможно, но это не значит, что вид их не напоминает ему о смехе Лолы каждый раз, черт возьми, - и на минуту он снова Натаниэль Веснински, мальчик, который похоронил свою мать собственными руками, когда она умерла, а потом выбросил ее телефон в море; мальчик, всегда бегущий за своей жизнью, мальчик, всегда одинокий. Он задается вопросом, перестал ли он когда-нибудь быть таким человеком.

***

Эндрю загоняет его в угол, как только Нил выходит из здания, но он удивлен лишь наполовину. Эндрю выглядит не менее скучающим, чем обычно, но напряжение в его плечах Нил видит, пусть и с трудом. Он не произносит ни слова, но стоит перед Нилом почти вплотную, чтобы заставить его сделать шаг назад, и в его глазах читается тот же молчаливый вопрос, который Нил уже видел утром, только теперь он стал более явным. Нил сглатывает и, не обращая внимания на пристальный взгляд, через пару секунд говорит: — Ты разве не идешь на занятия? Взгляд Эндрю устремляется на Нила, когда тот спрашивает в ответ: —А ты? И Нил сначала инстинктивно хочет сказать "Конечно", но потом задумывается. Он думает о своих дрожащих пальцах, которые крепко, но с дрожью сжимают ракетку, и о том, что ощущение пустоты в груди никак не хочет проходить, и о том, как горят его мышцы от того, сколько он уже пробежал сегодня, и о том, что он не может вспомнить, когда в последний раз ему нужно было двигаться и перестать думать так сильно, как сейчас. Он отводит взгляд, и ему все еще требуется мгновение, чтобы выдохнуть ответ. — Нет. А потом они снова молчат, Нил делает вид, что сосредоточил взгляд на чем-то за плечом Эндрю, а Эндрю в ответ смотрит прямо на Нила, пока Эндрю не говорит, немного резко - через несколько секунд, минут или часов, Нил понятия не имеет. — Я знаю, какой сегодня день, Нил. По позвоночнику пробегает неприятная дрожь, знакомое чувство, и он не может не думать о том, как рассердится его мать, если узнает - что он впустил кого-то, что не может больше держать все это в себе, внутри, и что другие могут видеть, насколько он уязвим, что все остальные могут забыть, но никогда Эндрю Миньярд, нет. Нил чувствует себя оцепеневшим, стоя перед Эндрю вот так, беззащитным и слабым одновременно. — Первый урок начнется через минуту, — говорит он, потому что это первая мысль, которая приходит ему в голову, и первое, что выходит из его рта, и, возможно, это глупость, но Нилу все равно, хотя не совсем. Эндрю наклоняет голову, едва заметно, и, кажется, обдумывает слова, прежде чем говорить; когда он наконец говорит, его голос тих. — Ты хочешь, чтобы я ушел, — говорит он медленнее, чем обычно, но все еще с безразличием, хотя, будь Нил кем-то другим, он бы вообще не заметил этой перемены, — или остался? И именно это заставляет Нила посмотреть на него, наконец, потому что с Эндрю нет другого ответа, кроме одного. — Остаться, — отвечает он.

***

Еще раннее утро, но это не мешает Эндрю прикурить сигарету для Нила, а затем еще одну для себя. Нил берет свою с чем-то похожим на благодарность, делает затяжку, потом еще одну и смотрит, как дым смешивается с воздухом, пока не исчезает совсем. Он не смог бы закурить, если бы сегодня была годовщина смерти матери, но это не так, не сегодня, потому что сегодня все посвящено его отцу, Балтимору, шрамам и ножам. Однако он чувствует себя странно, потому что внутри него есть что-то, что не совсем понятно. Его голова наполовину ясна - пусть и неприятно, на пустой манер нездорового человека, так, что кажется почти безмятежной, - но его тело не может побороть желание продолжать двигаться, продолжать идти, продолжать бежать. Он ерзает, играет с сигаретой и дрожит, потому что просто не может усидеть на месте и не может избавиться от беспокойства, которое испытывает, и кажется, что он сойдет с ума, если будет слишком долго стоять на одном месте. Нил давно не испытывал такого чувства, и в его груди зарождается маленький огонек страха. Эндрю оставляет его наедине со своими мыслями и молча курит свою сигарету, и Нил благодарен ему и за это. Он никогда не умел принимать утешения, а Эндрю никогда не умел их предлагать - впрочем, никто из Лисов не умел, - и, пропустив эту часть, Нилу будет легче с этим справиться. Ему не нужно утешение. Ему нужно уйти, уехать, убежать, избавиться от этого ощущения, заползающего ему под кожу. Только повернувшись к Эндрю, он обнаруживает, что тот смотрит на него с каменным выражением лица, и Нил почти чувствует вкус слов, прежде чем произнести их вслух. — Давай прокатимся, — неожиданно говорит он низким голосом, затягиваясь сигаретой - или тем, что от нее осталось, по крайней мере. Ничто не меняется в выражении лица Эндрю, когда он встает и уходит, ни слова не слетает с его губ, и Нил следует за ним.

***

Нил садится на пассажирское сиденье быстрее, чем Эндрю успевает передать ему ключи, и тихо говорит: — Куда хочешь, туда и едь, — потому что ему все равно, где они окажутся, лишь бы не останавливаться. На этот раз Эндрю смотрит на него слишком долго, но в любом случае заводит машину, и пока они выезжают с парковки, Нил думает о том, как умирает Лола, как его отец неподвижно падает на пол, и о том, что все это не имеет значения, потому что он чувствует, что за ним снова охотятся. Это похоже на психический срыв с опозданием на год.

***

Поездка длинная и размытая, полная светофоров, машин и серых, отвратительных облаков на небе. Нил прислушивается к тишине и звукам мотора. Никто из них ничего не говорит, и Эндрю не включает радио, но тишина не беспокоит Нила, ни в малейшей степени - даже наоборот, это облегчение, потому что Эндрю не спрашивает и не настаивает, и вообще, разве он уже не знает, о чем идет речь? Когда машина наконец останавливается, кажется, что прошли часы или дни. Нил выходит из машины вслед за Эндрю, но недостаточно быстро, с его слегка вздрагивающими движениями и неспособностью сосредоточиться, и он делает неглубокий вдох, захлопывая за собой дверь. Они где-то на парковке, но это не в Колумбии, потому что Нил должен знать. Место пустынное, безлюдное; машина Эндрю - единственная, и это может быть потому, что сейчас середина недели и середина дня, но у Нила есть ощущение, что это не так. Он оглядывается по сторонам и видит только пустое пространство, серый бетон, линию горизонта вдалеке, какие-то здания, если прищуриться. Эндрю прислонился к капоту машины, глядя на что-то или вообще ни на что, но он занимает только половину пространства, и Нил, решив, что это своего рода приглашение, идет и присоединяется к Эндрю. Он пытается найти то, на что, кажется, смотрит Эндрю, на участке перед ними обоими, но его глаза лишь скользят по фигурам и достопримечательностям, устают от всепроникающей серости и в конце концов сдаются. — Что это за место? — спрашивает он, отводя взгляд и глядя на Эндрю. Эндрю ровным голосом отвечает: — Парковка. Если бы это был любой другой день, кроме сегодняшнего, Нил бы рассмеялся, но это не так, поэтому он просто опирается на руки, чувствуя под ладонями холодный металл. — Здесь ничего нет. Эндрю молчит некоторое время, достаточное для того, чтобы Нил начал думать, что ему не стоит утруждать себя формулировкой ответа, но затем Эндрю бросает на него бесстрастный взгляд и пожимает плечами. — Ты сказала мне выбирать, — пробормотал он и лениво отвел взгляд. — Это твои проблемы, если тебе не нравится. — Я не жалуюсь, — говорит Нил и оставляет все как есть, а Эндрю, похоже, не интересуется возможным продолжением его ответа настолько, чтобы специально спрашивать об этом. Там, где они находятся, тихо и немного холодно, и Нил задается вопросом, как Эндрю нашел это место и когда - было ли оно в его жизни до Лисов или только до Нила; может, оно что-то значит для него, хотя это вряд ли; может, оно хранит какие-то воспоминания, к которым Нил даже не попросит доступа, потому что это не его дело - иметь и не его дело - делиться. Он не знает, что именно заставляет его снова заговорить - то ли то, как колотится голова, а дыхание сбивается, то ли то, как он не может побороть это пустое чувство внутри, хотя и ненавидит его изо всех сил. — Последний раз я был в таком месте с матерью, — отрывисто бормочет он, и ему все равно, имеет ли это смысл, что он говорит, потому что воспоминания уже все здесь, ненужные, но все равно слишком яркие, поэтому он продолжает. — Мне было четырнадцать, и нам пришлось остановиться, чтобы наложить на меня швы после того, как один из людей моего отца ранил меня ножом. Нил прижимает руку к животу, где до сих пор красуется шрам после травмы, и это движение, кажется, привлекает внимание Эндрю; Нил чувствует, как его взгляд почти пронзает ткань толстовки. Это неровный шрам, тот самый, который Нил имеет в виду, его трудно не заметить, но легко отвести взгляд, потому что он уродливый, бледный и длинный, и это одна из тех отметин, которые Нил ненавидит больше всего, хотя у него их так много, что есть из чего выбрать. Эндрю прослеживает его, иногда, когда они остаются наедине, осторожными пальцами и прохладными прикосновениями, почти не обращая внимания на молчаливый вопрос, на который Нил никогда не отвечал. — Это была не серьезная рана, не настолько глубокая, чтобы угрожать моей жизни, но я помню, что было много крови, — говорит он, потому что это еще одна вещь, которую он никогда никому не рассказывал, и когда слова покидают его рот, они кажутся почти чужими. — Мама рассердилась. Это было очень близко, они чуть не схватили нас, и мы должны были покинуть штат так быстро, как только могли, сказала она. На следующий же день мы вылетели в Монреаль. При этих словах возникает особое чувство облегчения, как будто рассказ о какой-то неважной истории может принести какое-то облегчение, и Нил ненадолго закрывает глаза. Сегодня разговор о матери должен казаться неправильным, но он не может сказать, так ли это; они всегда были одной чертовски извращенной семьей, его мать, его отец и сам Натаниэль Веснински, и сегодня Нил чувствует себя больше Натаниэлем, чем кем-либо еще. Он не ожидает этого, когда Эндрю говорит. — Она разозлилась, что тебя поранили? Нил смутно осознает, что это должен быть вопрос - задай его кто-нибудь другой, и он был бы полон неверия, ужаса или скептицизма, но из уст Эндрю он звучит скорее как скучное утверждение, как общеизвестный факт; Нил все равно пожимает плечами. — Обычно она так выражала беспокойство, — говорит он, потому что это правда, по крайней мере, в какой-то степени. — Именно так она поддерживала в нас обоих жизнь так долго. — Накладывая тебе швы на заброшенных парковках, крича на тебя, когда ты получал травмы, и избивая тебя, когда ты смотрел на девушку на улице, — бормочет Эндрю, и это звучит странно, похоже на рычание. — Научила тебя, что бегство - единственный способ выжить. В голосе Эндрю есть какая-то искра, с которой Нилу хочется поспорить, и он думает: нет, ведь мама действительно научила его бежать - ради жизни и подальше от всех проблем, - но она научила его и многим другим вещам. Нил думает о том времени, когда она впервые показала ему, как водить машину и как получить фальшивое удостоверение личности, и о том, почему пистолет лучше ножа, несмотря на все, что когда-либо говорил его отец; он думает о ее руках, крепко прижимающих его раны, пытающихся остановить кровь, о ее ругани и проклятиях и о том, что "однажды ты нас убьешь на хрен", и о том, как он иногда ненавидел ее, как она тоже ненавидела его, и что, в конце концов, они оба все равно остались друг с другом. — Это сработало, — вот и все, что он говорит, потому что не уверен, что сможет выразить все эти мысли реальными словами. — Против моего отца это было единственное, что сработало. Наступает короткое молчание, а затем Эндрю говорит: — Но не сегодня. Нил поворачивается, чтобы посмотреть на него, и обнаруживает, что взгляд Эндрю становится еще тяжелее, когда он смотрит прямо на него, так, как никогда раньше. Нилу не удается подавить волну удивления, вызванную его словами, и он пытается прочитать выражение лица Эндрю, но в нем нет ничего, что можно было бы определить, и он скрипит зубами. — Нет, — признает он, ненавидя, как пораженчески звучит это слово. — Не совсем. Нилу есть что сказать, и он чувствует это на языке, обдумывая слова и предложения, переворачивая их в уме. Наконец он отводит взгляд, потому что так проще. — Бег работал, когда мой отец был еще там, — признает он, неопределенным жестом окидывая пространство вокруг них, а затем подносит руку к виску, ненадолго прижимая пальцы к тонкой, слишком мягкой коже, — но не тогда, когда он остался только здесь. Он чувствует себя слабым, произнося эти слова вслух. — Твой отец умер, — говорит Эндрю, слова звучат почти грубо, как мантра, которую Нил повторяет про себя часами, бессмысленно, потому что они должны приносить облегчение, но они не приносят, не приносят, не приносят. Он отвечает: — Да, — и это самое неубедительное, что он когда-либо, черт возьми, слышал от себя. Смерть Натана иногда, когда он позволяет себе думать об этом достаточно долго, кажется ему фальшивой сценой, спектаклем, поставленным для чьего-то развлечения. Нил видел, как его отец умирал прямо у него на глазах, и он был свидетелем этого, но сейчас этого едва хватает, чтобы держаться, потому что как может Натан Веснински быть действительно мертв, когда его сын все еще жив? Как он может быть мертв, когда его глаза каждый день смотрят на Нила, холодные, бездушные и страшные? И когда одна часть сознания Нила повторяет слова: "Натана больше нет, твоего отца больше нет", другая спрашивает: "Неужели? Выдох, который он испускает, - дрожащий, неустойчивый, и на мгновение ему кажется, что Эндрю каким-то образом знает, что происходит в его голове, что он видит все это в чертах его лица и линии губ, и это нелепая мысль, но тем не менее она присутствует. Нил ищет предмет, на котором можно сосредоточиться, на что обратить внимание. — Я знаю, я обещал тебе, что больше не буду бегать, — говорит он в конце концов после секундного колебания, и это похоже на извинение, хотя он знает, что Эндрю ненавидит их слышать, — но я просто не мог... Я должен был. Хотя бы на время. Взгляд Эндрю переходит с Нила на что-то другое, а затем, кажется, снова возвращается к нему, лениво. — Я знаю. — Пауза. — Вот почему я пришел с тобой. Нил сглатывает. — Я... я буду в порядке к игре. И завтра тоже, — обещает он, цепляясь за эту мысль. — Только сегодня... — Меня не волнует игра, — перебивает Эндрю, голос спокойный, но есть что-то новое в том, как слегка меняется его осанка и как он смещает свой вес. — Но если ты снова начнешь нести чушь про то, что ты в порядке, я тебя убью. Нил пытается справиться с ощущением сдавленности в горле. — Прости, — удается ему сказать. — Это уже вошло в привычку. — Я заметил, — фыркает Эндрю, выражение лица пустое, но плечи напряжены. — Это чертовски раздражает. Нил открывает рот, но Эндрю продолжает, не обращая внимания. — Никто не ждет, что ты все время будешь в порядке, так что перестань врать, — говорит он, и его слова звучат чуть более горячо, чем те, к которым привык Нил; это удивляет. — И перестань быть гребаным идиотом. Слова резкие и жесткие, но Нил уже научился, проведя столько времени рядом с Эндрю, распознавать нетерпение, когда слышит его. Но это не то. Это то, что он уже слышал, год назад в Балтиморе, стоя на коленях на полу посреди комнаты, полной людей, но при этом глядя только на одного из них. Он помнит, как тогда руки Эндрю вцепились в ткань его толстовки, хватка была сильной и властной, и как осторожно и медленно он прикасался к ней, когда снимал повязки с лица Нила, чтобы осмотреть раны. Он помнит, как внимательно Эндрю слушал каждое его слово тогда, до допроса, и во время, и после. Он помнит, как рассказывал Эндрю о топоре в руках отца, и о тесаке, и о паяльной лампе, которую Натан принес, но так и не смог использовать; о подвале, о том, каким темным, клаустрофобным и знакомым он был. Нил оглядывается по сторонам, еще раз осматривает пустое, огромное пространство вокруг, и до него вдруг доходит, почему Эндрю привел его сюда; в этом есть смысл, и в груди разливается что-то слабое, теплое, способное растопить весь лед в его венах, и он удивляется, почему Эндрю всегда, всегда помнит. Он вспоминает: "Я не верю, что они вернут тебя" и "Я сказал Нилу Джостену остаться" и вдыхает. — Эндрю, — говорит он, просто чтобы привлечь внимание Эндрю, и его голос звучит густо, с едва различимой ноткой, а слова застревают в горле, но он все равно спрашивает: — Да или нет? В глубине его сознания затаилась мысль, что сегодня Эндрю скажет "нет" по причине, о которой Нил не хочет задумываться, но Эндрю не скажет. Прежде чем он успевает произнести хоть слово, на его шею ложится рука - хорошо знакомое, заземляющее прикосновение, и вместо ответа Эндрю притягивает его к себе для поцелуя. Слабое тепло в его груди мерцает. Эндрю целует его так, будто ему нужно что-то доказать, будто есть смысл и послание, которое нужно передать. Его губы теплые, настойчивые и мягкие одновременно, и это серьезный поцелуй, почти граничащий с отчаянным, и Нил едва может удержаться. Он быстро теряется в нем, в ощущении кожи и в том, как его собственные пальцы сгибаются в волосах Эндрю, непроизвольно, когда Эндрю наклоняет голову и берет Нила за подбородок, и Нил не отрывается от него, пока губы Эндрю не исчезают. — Ты не он, — первое, что яростно произносит Эндрю, и это не совсем то, что должен был означать поцелуй, думает Нил, но у него есть ощущение, что это близко, почти опасно. На секунду он задумывается, не означает ли слово "он" Натаниэля или его отца, а может, и того, и другого, но останавливает себя, не успев задать этот вопрос. Эндрю отпускает его подбородок, но в следующую секунду смыкает пальцы вокруг запястья Нила, прижимая большой палец к точке давления Нила, и это тоже как-то заземляет. И Нил, пытаясь, желая, желая поверить в это, соглашается: — Нет, я не он. Слова, когда он их произносит, не похожи на ложь.

***

Ощущение пустоты в груди остается, но тепло прикосновения Эндрю к его коже постепенно вытесняет онемение из вен, и Нил понимает, что может разобраться с остальным; не сейчас, не сейчас, но, возможно, позже. Они сидят в тишине, пока Нил наконец не говорит: — Спасибо. Эндрю бросает на него косой взгляд. — За то, что привел меня сюда, — объясняет он и свободной рукой показывает на пространство вокруг них. За то, что ты со мной, - вот чего он не говорит, но, хотя Эндрю отводит взгляд, не говоря ни слова в ответ, Нил уверен, что он все равно понял. — Никто раньше не заботился обо мне настолько, чтобы сделать что-то подобное. — А кто сказал, что я забочусь о тебе, — резко спрашивает Эндрю. Нил отвечает: — Я. Эндрю не отвечает, и Нил считает это победой.

***

Он не знает, сколько времени пройдет, пока он снова заговорит, но на этот раз это будет случайная мысль, которая просто придет ему в голову, полузабытое воспоминание, но все еще достаточно важное, чтобы сохранить его, и он открывает рот и просто говорит. Голос у него тоненький, слова неровные, но это никого из них не волнует. Он рассказывает Эндрю о том единственном случае - единственном, потому что он не помнит, были ли другие, - когда отец сказал, что гордится им, а Нил был еще достаточно молод, чтобы позволить себе радоваться этим словам, пусть и с опаской. Он рассказывает ему о том, как мать учила его обращаться с оружием. Он рассказывает о всех спортивных журналах, которые он умолял ее купить, только ради журнала экст, и о том, что, когда она не давала, он все равно иногда воровал их сам; о том, как трудно было учить французский, но легче - немецкий. О соседе в Ливане, который каким-то образом знал, что они не обычные люди, ищущие перемен в своей жизни, но никогда ничего не говорил; о синяках, оставленных матерью на его коже, и шрамах, которые отец вырезал и впечатал в его плоть. Все эти вещи, о которых он никогда никому не рассказывал, Нил раскрывает сейчас, одну за другой, кусочек за кусочком, пока они не складываются в новый образ, и, возможно, он говорит все эти слова, потому что хочет, чтобы Эндрю знал, потому что Эндрю заслуживает знать - или, возможно, он говорит их, потому что ему самому нужно их услышать. Нил знает, что то, о чем он говорит, может показаться странным, глупым или бессмысленным, но Эндрю все равно слушает, сосредоточившись, - позволяет Нилу говорить, когда ему нужно, и молчать, когда у него в конце концов кончается, что сказать. Когда Нил заканчивает, он поворачивается, чтобы посмотреть на него, и взгляд Эндрю остается таким же, как всегда, - спокойным, скрывающим все эмоции. — У тебя много проблем, — наконец говорит Эндрю, и это единственный ответ, который он может дать Нилу, но боль, которую могли вызвать его слова, успокаивается раньше, чем успевает появиться, потому что Эндрю поднимает руку к лицу Нила, обводя края следа от ожога - осторожными, аккуратными пальцами, прикосновение не нерешительное, но все же очень легкое. — Знаю, — отвечает Нил, потому что если он чему-то и научился, будучи Лисом, так это тому, что... Он все еще чувствует себя пустым, оцепеневшим, немного отстраненным и не похожим на себя, и он знает, что увидит своего отца, когда позже посмотрит в зеркало, и Натаниэля тоже, и шрамы, которые оставила ему Лола и которые никогда не исчезнут, и от этого, черт возьми, трудно просто отмахнуться. Он ненавидит тот факт, что ему придется раз за разом проглатывать этот образ, надеясь, что в конце концов он привыкнет к нему; ненавидит тот факт, что все это доходит до него сегодня, на год позже, что он слишком сильно переживает, когда должен был забыть об этом - когда думал, что забыл. Но Нил задвигает эти мысли в угол своего сознания, потому что их легче игнорировать, когда рядом с ним Эндрю, и пока этого достаточно. — Пойдем куда-нибудь еще, — говорит он - умоляет, может быть, потому что он еще не готов вернуться в Лисью башню и не хочет встречаться с остальными, отвечать на их вопросы и объясняться. Он почему-то верит, что Эндрю это знает. И Эндрю знает. — Я должен снова выбирать? — спрашивает Эндрю через секунду, и Нил вдыхает. — Куда хочешь, — говорит он. Ключи Эндрю звенят, когда он достает их из кармана. Они идут. На этот раз это не похоже на бег.