Nothing Quite Hits Like You

Коридор общежития клубится сизыми тенями, и Годжо бредет по их прозрачному следу с присущим ему одному кощунством, разрезая застывший вакуум скрипом половиц. Ледяной сквозняк коварно цепляет его за голые лодыжки, грозясь заползти за ворот футболки и сковать ребра пупырчатыми мурашками. Сатору ненадолго задерживается в проходе, ныряя в нужную дверь. Подмышкой у него ― подушка и скатанное в рулон мягкое одеяло, за дверью ― долгожданная ночевка. Источник сквозняка находится сразу же: открытое нараспашку окно ехидно постукивает хлипкой створкой, мотающейся туда-сюда от штормового ветра. В комнате пахнет дождевой сыростью и сбитой с асфальта пылью. Годжо недовольно цокает языком и закрывает окно, на всякий случай затягивая шторами чернеющую вечерней наружей пропасть. Хозяина комнаты, разумеется, нигде не видно. Сатору сгружает свой спальный скарб на ближайший стул и скучающе оглядывается по сторонам, присматривая, что бы ему стащить, припрятать, изрисовать или, на крайний случай, съесть. У них ночевка, в конце концов, так что в списке дел объедение вредной едой стоит даже выше, чем битва на подушках, сплетни и потрепанная настолка. Но у Сугуру все как всегда в отвратительном порядке: книжки плотным рядком уселись на полке, разноцветная канцелярия торчит из пластикового стакана, форменный пиджак висит на плечистой вешалке прямо над кроватью. У Нанами и то повеселее будет. Годжо с пакостным удовольствием валится на идеально заправленную кровать в углу, как можно сильнее ерзая задницей по плюшевому покрывалу и подминая под себя плоскую подушку. Задорно подмигивает самому себе с фотографии на тумбочке, сгрызает заусенец с большого пальца и даже умудряется стянуть пододеяльник, и все это в рекордные пять минут. Время всегда тянется так чертовски долго, когда ждешь кого-то? От подушки веет чистотой стирального порошка и приятным, едва ощутимым запахом кондиционера ― это Сугуру раскошелился на прошлой неделе. Сатору роняет на нее белобрысую голову, невзначай вдыхая поглубже этот тонкий аромат и самыми кончиками пальцев поглаживая крошечные складки, оставленные на ней кое-кем другим. Он почти что успевает провалиться в легкую дрему, разморенный стучащим за окном дождем и привычным уютом не своей спальни. Почти что ― потому что в комнату вваливается угрюмый Сугуру, и магия постельного умиротворения тут же разбивается вдребезги об острые черты его недовольного лица. Из коридора он приносит за собой мрачные тени и сырость только что принятого душа. Сатору весело хмыкает, глядя на то, как еще не высохшая вода забавно оттягивает вниз острые кончики его волос, превращая их в сосульки. Гето ― надо отдать ему должное ― если и замечает, в каком адском беспорядке находится теперь его спальное место, то ничего об этом не говорит, всего лишь проходит дальше, шумно вороша влажные волосы полотенцем. На тумбочку рядом с отчетливым стуком опускается пластиковый бутылёк. ― Массажное масло? ― Нужно ногу растереть, я мышцу потянул, ― устало объясняет Сугуру, кровать прогибается под его весом. Где-то внутри с жалобным стоном вытягивается матрасная пружина. Сугуру и сам сегодня ― натянутая пружина, взведенный курок ― так и готов выстрелить спрессованными чувствами в упор, но Годжо отнюдь не торопится лезть с расспросами. К плохим дням он относится с удивительным философским пониманием, да и выспрашивать причины и надоедать своим беспокойством немного не в его стиле. Во всяком случае, с Гето такое никогда не прокатывает, плавали ― знаем. Сатору лениво балансирует на локте, с некоторым удовлетворением ощущая тепло чужой поясницы, в которую так удобно уткнулись его острые колени. Вдруг под кроватью шуршит что-то подозрительно похожее на полиэтиленовый пакет, и в руки ему опускается небольшой сверток с красивой витиеватой надписью на боку. ― На. ― Это что? ― Кикуфуку из той новой кондитерской. ― Это которая в Икэбукуро? Рядом с университетом? ― Она самая, ― кивает Гето, массируя шею пальцами. ― Знал, что будешь ныть без сладкого, так что взял сразу несколько с разными вкусами. Сатору разглаживает ногтем мятую упаковку и откровенно недоумевает. Вряд ли это вообще возможно ― влюбиться в одного и того же человека дважды, но вот она правда: в маленьких сладких кикуфуку с другого конца города, в трогательном жесте заботы от любимого человека и в порозовевшем от смущения лице. Пульс наращивает свой темп с постыдной скоростью. Он утягивает Сугуру за собой ― валяться на подушечном разгроме и мерить взглядом трещины на потолке. Они приникают друг к другу теплыми макушками, ловя в глазах напротив проблески собственных отражений. Трепетное предчувствие заветной близости так и вибрирует в воздухе, сливаясь в восхитительный унисон с биением их сердец. Дыхание липнет к губам, когда Гето придвигается чуть ближе ― сущие миллиметры, ― но и этого достаточно, чтобы забыть обо всем на свете. Годжо никак не может от него оторваться, в деталях рассматривая каждую черточку красивого лица за тонкой паутинкой темных волос. Его хмурый взгляд перечеркнут полосой чернильно-черной пряди, и Сатору слышит раскаты трескучего грома в голове. Жгучая молния пробивает сердце навылет, когда их дрожащие от напряжения пальцы сплетаются воедино. Секунды, минуты, часы и целые людские жизни мелькают где-то там, на далеких задворках сознания, прежде чем он ощущает прикосновение губ Сугуру к своим. Одна рука тут же оборачивается вокруг его шеи, пальцы бережно поглаживают примятые белоснежные волосы на загривке, и Годжо Сатору терпит крушение. Кровь в ушах паническими толчками выбивает сигнал «SOS», пока он ищет спасения в складках чужого лонгслива, пряча в них свои рваные вздохи, надеясь раствориться в пучине пылающей груди. Сугуру тем временем смелеет: мягко, но настойчиво фиксирует подбородок и широко лижет его приоткрытый от неожиданности рот, проникая внутрь влажным языком. Сатору едва успевает черпать кислород в те немногие милосердные перерывы, когда их губы просто скользят в тесной близости друг от друга. Он с беспомощным восторгом чувствует, как вся его неуверенность истончается и тает под градом дождевых капель. Каждая капля ― роковой удар, очередной горячий поцелуй ― ломает стебельки робких полевых цветов во внутреннем дворе и его, Годжо, волю. Потрясающее чувство. Пружина, наконец, распрямляется, смертоносное оружие выстреливает ― тщательно вынашиваемое внутри Сугуру Гето нечто надламывается, выливаясь в беспорядочные мокрые лизания, железную хватку на горловине футболки и горящие безумием взгляды. И глаза у него черные, топкие, капают на Сатору своей бездонной тьмой, но когда это он боялся утонуть? У него есть все, что нужно, чтобы удержать их обоих на плаву. Сатору кладет ладонь ему на грудь, не останавливая, но тормозя это внезапное лихорадочное возбуждение. Сугуру подчиняется незамедлительно, случайные пряди на его лице колышутся от шумного дыхания. Они цепляются взглядами, ведя немой диалог на понятном только их спаянным душам языке, пока Гето не накрывает его руку своей. И на его лице не улыбка ― лишь призрачное ее обещание, ― но сердце под ладонью Годжо оттаивает, смягчается, ломает прутья ребер и устремляется к нему. Сугуру подносит его руку к своим губам, оставляя извиняющийся поцелуй в центре ладони, затем еще один на тыльной ее стороне, и еще несколько: по поцелую на каждый палец. Сатору со смехом притягивает его к себе, заключая в крепкие объятия. ― Прости, ― бормочет он в миллиметре от его шеи, не считая нужным отстраниться хотя бы на мгновение. ― Я сегодня сам не свой. ― Плохая миссия? ― Ага. ― Пострадавшие? ― Двое с Киото, ― Сугуру отвечает не сразу, блуждая мыслями где-то далеко отсюда. ― Первогодки, представляешь? Совсем дети. ― Ага. ― Думал, если буду с ними, то ничего не случится. Не успел всего на секунду, а теперь один инвалид, а второй… ― Слушай, ― Сатору обхватывает его лицо. ― Всех спасти нельзя, и ты прекрасно это знаешь. Гето только молча кивает, и Годжо откровенно сомневается в искренности его жеста. Все-таки Сугуру ― парень упертый, и если уж вдолбил себе что-то в голову, то избавиться от этого будет не так-то непросто. По крайней мере, Сатору знает лишь один проверенный временем способ. Он закрепляет серьезность своих слов решительной печатью-поцелуем, едва удерживая чужой подбородок пальцем, давая спасительную возможность отстраниться, поговорить еще о чем-нибудь, позаплетать друг другу косички, сыграть, наконец, в пылящуюся с Рождества настолку и уснуть бок о бок под одним одеялом. Такой был план. Но искру желания оказывается так просто не погасить: ночевка летит ко всем чертям, когда Сугуру, не разрывая поцелуя, нависает сверху, и хрустальный воздух между ними дребезжит от предвкушения. В черных глазах снова разливается знакомое безумие, он целует Сатору под челюстью, спускается вниз, к шее, щекоча кожу жарким дыханием и кончиком влажного языка. Годжо старается не отставать, молясь, чтобы новообретенная смелость не покинула его: зубы стукаются о металлическую поверхность плагов, когда он прикусывает мочку и в награду получает довольный вздох. Под языком собирается тяжёлая слюна, которую Сатору с трудом сглатывает, вслепую исследуя зубами край чувствительной ушной раковины. Гето опускается ему прямо на пах, жар его сильных бедер и опасный взгляд с высоты нового ракурса заставляют Годжо потерять дар речи. Сугуру выглядит великолепно, когда возвышается над ним обольстительной фигурой, небрежно зачесывая вуаль растрепанных волос одной рукой. Сатору малодушно радуется тому, что опирается на стену позади ― такой роскошный вид грозит расплавить его как восковую фигурку на праздничном торте. Тяжесть горячего тела и его доступная близость сводят с ума, Сатору смущенно прикрывает дрожащие ресницы. От волнения он совсем не знает, куда деть руки, поэтому Сугуру находит им применение сам ― укладывает обе на свои бедра, поглаживает костяшки напоследок и возвращается к его шее. Ладони у Годжо такие мокрые, что, кажется, вот-вот зашипят от соприкосновения с пламенной кожей этого живого воплощения греха, самого желанного во всем мире. Однако он не может отказать себе в удовольствии заползти нервными пальцами немного дальше: непослушные воле хозяина, они огибают бедра Сугуру и жадно сжимают его крепкие ягодицы. Гето посылает ему многозначительный взгляд, но Годжо движется уже за кромку тонкого лонгслива, следуя изогнутой линии позвоночника, едва надавливая, едва ощущая под подушечками пальцев переплетения тугих мышц. Он понимает, что находится на верном пути, когда спина Сугуру начинает подрагивать от напряжения, прогибаясь с соблазнительной легкостью, а сам он удивленно выдыхает. Сатору ловит его томный выдох губами, собственным пахом чувствуя, насколько сильно́ чужое возбуждение. Он начинает притираться к нему неторопливыми движениями, мертвой хваткой удерживая за идеальную дугу поясницы. Сугуру понимает его с первого полустона, в точности имитируя его движения, покручивая бедрами вперед и назад ― так, как нравится им обоим. Тормоза слетают окончательно: какие бы то ни было правила приличия и благообразные мысли остаются в той ненужной реальности, где правят шаманские обязанности, общественные порядки и непреложные законы. Здесь же ― царство желания и удовольствия. Слабые очертания комнаты вокруг перестают быть существенными, раз пространство и время больше не во власти над ними. Сатору живет пеленой сладостного наслаждения, возносясь каждый раз, когда его тело ласкает разгоряченное дыхание; когда они сплетаются руками подобно ветвям огромного дерева, бедра промеж бедер, сердце напротив сердца; когда прямо с губ у него скрадывают стон за стоном с искусностью самого опытного вора. Сугуру вдруг выпрямляется, и вес его восхитительного тела на паху становится гораздо ощутимее. Годжо цепляет его за пояс домашних брюк, надеясь поскорее вернуться в прежнее положение, но тут его подбородок оказывается в плену. Взгляд у Гето едва ли можно назвать осмысленным, когда кончики его указательного и среднего пальцев очерчивают розовый контур нижней губы, надавливая. ― Сатору, ― шепчет-зовет-молит он, и Сатору точно знает, что нужно сделать. Он раздвигает губы нарочито медленно, лишь бы иметь возможность подольше понаблюдать за тем, как зрачки Сугуру хищнически расширяются от увиденного. Его пальцы осторожно прокладывают себе путь внутрь рта, цепляя острую кромку зубов и поддразнивая мягкое острие языка. Годжо вздрагивает, когда они пытаются проскользнуть глубже. ― Да-а, вот так. Расслабь немного рот, не то ты мне их откусишь, ― тихо смеется Сугуру, пристальным взглядом исследуя его как особо ценный экспонат, разбирая на самые сокровенные детали, прикалывая за крылышки к странице своего сердца. Сатору послушно расслабляет мышцы рта, позволяя ему войти чуть дальше, втягивая оба пальца в свою горячую влагу. Они неторопливо движутся все в том же прежнем ритме, вперед и назад, вперед и назад, пока скопившаяся слюна не делает их проникновение более плавным и менее пристойным. Годжо шумно дышит через нос и старательно посасывает пальцы, не смея разорвать зрительный контакт. Такое усердие, конечно, не остается незамеченным: Гето оттягивает ворот его футболки свободной рукой и приникает к изящному разлету ключиц. Губами он повторяет их естественный изгиб, оставляет жадный укус в укромной впадинке под левой, в то время как темп его пальцев коварно ускоряется. Сатору, будучи неспособным говорить в настоящий момент, может только мычать от накатывающего на него раскаленными волнами возбуждения, слух то и дело обжигают громкие хлюпающие звуки и собственные несдержанные поскуливания. В паху уже откровенно тесно, но он держится молодцом, потому что Сугуру тоже все это определенно заводит. ― Ты бы себя видел, Сатору, ― завороженно шепчет он, вызволяя пальцы из его рта. ― Такой нуждающийся. ― А сам-то, ― остроумно выдавливает из себя Годжо только затем, чтобы позволить увлечь себя в очередной жаркий поцелуй. И в этот раз, похоже, не он один хочет поскорее перейти к главному блюду. Вожделение в темных глазах напротив отпечатывается в нем как кадр старой пленки. ― Выглядишь божественно. Сугуру улыбается внезапному комплименту, его лицо очаровательно розовеет в полумраке спальни. Удивительно, как у кого-то вроде него может быть такая застенчивая улыбка, когда его же мокрые пальцы ныряют под ткань футболки, оставляя на животе торопливые разводы. Он скрупулезно следует светлой дорожке волос от пупка до паха, поглощая тепло горящей кожи своей холодной от влаги рукой. Следующая на его пути ― растянутая резинка домашних треников, по которой Гето дважды постукивает особым образом, бросая быстрый вопросительный взгляд. Годжо оторопело сглатывает оставшуюся слюну и кивает, возможно, слишком рьяно, потому что это вызывает у Сугуру нежный смешок. Треники он приспускает вниз с тем же кипящим нетерпением, с которым Сатору подается ему навстречу, жаждая заполучить себе каждое из его прикосновений и выгравировать их на коже раз и навсегда. Разница температур сводит его с ума, когда желанная ладонь оказывается нестерпимо ― бесподобно ― прохладной для его горячего члена. Всего одно прикосновение ― и он готов умолять о большем. ― Этого будет маловато, ― задумчиво тянет Гето, но Годжо не обращает на это внимания, целиком и полностью поглощенный головокружительным ощущением. Однако слепое предвкушение тут же прерывается звонким щелчком пластиковой крышечки. ― А как же нога? ― не своим голосом бурчит он, пряча пылающее лицо в ладонях, но подглядывая за происходящим одним глазом. ― Подождет, ― загадочно отвечает Сугуру, гоняя в ладони маслянистую жидкость. ― На ночевках надо веселиться, да? Сатору остается лишь побежденно выдохнуть, когда уже скользкая от масла рука накрывает его обнаженный пах. Гето не спешит как-либо ей двигать, великодушно давая время свыкнуться с очередным витком наслаждения, но и ему это дается непросто: пальцы, обхватывающие Годжо внизу, мелко-мелко дрожат. ― Сейчас будет хорошо, ― обещает жаркий шепот Сугуру, от его дыхания поднимаются волоски на шее и руках, и это как раз-таки то, что нужно, чтобы почувствовать себя живым этой ночью. Сатору вверяет контроль над собой, не задумываясь, вкладывает символический поводок в руки любимого человека и позволяет ему управлять ситуацией и собственным телом. Это похоже на неотвратимость падения со скалы, на скорость несущегося навстречу облакам самолета, на смирение плавящейся свечи. Годжо справляется с нарастающим ритмичным темпом просто блестяще: запрокидывает голову назад, упираясь затылком в стену позади, и дает волю голосу. Удовольствие ― его личная привилегия, и с Сугуру не нужно притворяться, будто бы это не так. Как жаль, что он не слышит ни одного слова из всех тех милых глупостей, что мурчат ему в шею, потому что вместо вожделения к кровати его придавливает нечто совсем иное: проклятая энергия Гето подчиняет пространство комнаты своей искаженной воле. Она неумолимо овладевает каждой частичкой его тела, и это странно, и неправильно, и противоестественно, и вместе с тем Сатору нет нужды защищаться. Ее раскатистое урчание ― оглушает, бесцветная яркость ― ослепляет, ее вкус ― сталь и порох ― тяжело оседает на языке. В нос бьет знакомый запах ― не то все тот же кондиционер для постельного белья, не то послегрозовой озон. Под пальцами ему чудятся хлесткие молнии. Медленно, минута за минутой, он позволяет чужой силе пожирать его сознание, вырывая самого себя из лап Бесконечности и раскладывая на блюде словно самый изысканный деликатес. Проклятая энергия шамана ― по сути то же самое, что и его нутро, и у Сугуру оно чертовски голодное. Сатору только рад этот голод утолить. Его разум оказывается перегружен настолько, что красивое лицо над ним искажается в растерянной гримасе. Годжо запоздало понимает, что из уголка его губ по подбородку тянется нить слюны. Он вяло выпускает из пальцев смятую ткань лонгслива, утирая мокрый рот. ― Эй, ты со мной? Он хлопает ресницами в тщетной попытке унять дребезжащие перед глазами подтеки энергетического слоя, силясь разглядеть в шипящем белом потоке физическую оболочку Сугуру, услышать именно его ласковый голос, а не давящие вибрации проклятой силы, как вдруг приятное тепло оседает на его коже. ― Я могу остановиться в любой момент, ― серьезно говорит Сугуру, бережно смахивая со лба прилипшие белые пряди. ― Даже не думай, ― выдыхает Сатору, поддаваясь прикосновениям его пальцев, доверяя им накрыть глаза спасительной тьмой. ― Я в норме. Он не может видеть, с каким очевидным скепсисом поднимаются брови Гето, но, пожалуй, это даже к лучшему ― меньше лекций выслушивать. Тот, похоже, колеблется, не слишком-то веря легкомысленному утверждению, но Годжо успокаивающе постукивает его ладонь на своем лице, мол, все со мной в порядке, не драматизируй. Темнота, что теперь окружает его, приходит как избавление ― долгожданный союзник в битве с клановым даром Шести глаз и регулярными сверхстимуляциями при малейшем перевозбуждении нервной системы. Очередной кирпичик в бесконечной стене, выстроенной вокруг драгоценного наследника и бескрылого птенца, очередная попытка обуздать его беспредельное естество. ― Обычный перегруз, ― еще раз пробует Сатору: он ни за что не может позволить этому победить, только не сейчас. Сугуру рядом молча возится с чем-то, и вскоре розоватый сумрак его пальцев заменяется на шероховатость махрового полотенца. Импровизированная повязка не только прячет убогую рябь действительности от его всевидящего взора, но и туго обхватывает череп, не позволяя посторонним раздражителям проникнуть в этот безопасный кокон. ― Перегруз, да? ― темнота вокруг приобретает силуэт, наваливается своей теплой тяжестью ему на грудь и опаляет смешливым дыханием край уха. ― А я-то думал, ты по мне слюнки пускаешь, Сатору. Годжо чуть ли не давится от того, как интимно близко и несравненно четко звучат его слова, даже маленькая хрипотца в его голосе становится различима настолько, что по венам будто бы разлит керосин ― вот-вот выжжет их дотла. Мурашки перескакивают с ребра на ребро, колючим хороводом тянутся по позвоночнику вниз и щекочут вновь потяжелевший пах, Гето довольно фыркает на его реакцию. Полотенце на глазах ― блаженное спасение и, определенно, то еще наказание. Сугуру ― в противовес своим же словам ― целует его с трогательной нежностью, то тут, то там оставляя частички своей любви на губах, шее, ушах и руках. Вместе с поцелуями нежнеют и его движения: рука плавно-плавно оглаживает полувставший член, проходясь вверх и вниз без ощутимого напора. Жалеет его, как же. Однако спустя добрый десяток слабых вздохов и упущенных стонов до Сатору доходит, какая это, оказывается, изощренная и сладостная пытка. Вовсе он его не жалеет, а лишь играется, пылко нашептывая в тесное пространство между ними разные вульгарные словечки и лаская его внизу со скоростью всегда неумолимой часовой стрелки. Невыносимо медленно. Мучительно. Желанно. Годжо ловит рукой отчаянный всхлип. ― Что такое? Ещё смазки? ― подбодряет его текучий голос, вливающийся в уши подобно терпкому меду. ― Побыстрее? Помедленнее? Сатору силится не закатить под «повязкой» глаза от того, как непристойно звучит его речь. Сам он находит ее чересчур обременительной ― слова отказываются складываться в предложения, звуки теряют свой смысл с каждым новым движением скользкой ладони там, внизу. Он бездумно давит новый всхлип, задыхаясь в сильном запахе Сугуру и его дразнящем тембре. ― Скажи, как тебе нравится? ― увлеченно интересуется Гето, покачивая на своей ладони горячий член. ― Так, ― облизывает на выдохе пересохшие губы, ― тебе нравится? Подушечка его большого пальца растирает выступивший липкий предэякулят по головке, обводит ее по кругу мелкими движениями и ползет вниз, к основанию, следуя выпуклым змейкам вен. Годжо ― нетерпелив как всегда ― срывает «повязку» с лица, смаргивая горячечную влагу с глаз, чтобы самому иметь возможность лицезреть, как его влажный член появляется и исчезает в крепком кольце чужих пальцев. Зрелище оказывается настолько соблазнительным, что Сатору больше никак не может оставаться в стороне: награждает старания Сугуру мягким поцелуем в щеку и с настойчивым очарованием перенимает инициативу. ― Моя очередь, ― ослепительно ухмыляется Годжо и крадется под резинку его домашних штанов, тут же изумленно хмыкая. Белья под ними нет. Темные глаза расширяются в удивлении, когда нахальная рука Сатору стискивает оба их члена сразу, не заботясь привычным хождением вокруг да около. Сугуру резко втягивает носом воздух в волнительном предвкушении, переносит вес тела на ненужные теперь руки, находя опору в стене позади. Они оба порождены непреодолимым желанием, вылеплены одним древним скульптором, навсегда повязаны в телах друг друга подобно столкнувшимся метеоритам. Годжо опьянен тем, как мешаются их дыхания: легкое и прерывистое у него самого, тяжелое и свистящее ― у Гето. Внезапная смена темпа крошит в пыль все его хваленое самообладание, локти подгибаются от напряжения, и он обессиленно утыкается лбом ему куда-то под солнечное сплетение, волосы размазываются вокруг головы черной кляксой. Сатору заботливо убирает мешающие пряди с его лица ― уж слишком ему нравится любоваться тем, как Сугуру, будучи не в силах справиться с возбуждением, хмурит тонкие брови и напрягает стальные желваки. Он отзывается на размашистые жадные движения сдавленными постанываниями, и эти маленькие звуки для Сатору куда интимнее поцелуя, ценнее целого мира. Сердце встревоженной птицей срывается с места, и он уже знает, что грянет гром. Реальность трещит по швам, когда они заканчивают вместе, соединившись мокрыми лбами, глядя друг другу в глаза. Звук «у» перетекает изо рта в рот: молящее «Сатору» заглушается рваным «Сугуру», и пальцы ног поджимаются до немоты от силы их сплавленного удовольствия. ― И почему мы не устраиваем ночевки чаще? ― вяло возмущается Годжо спустя тысячу сладостных мгновений, укладывая их обоих на подушки и крутя головой в поисках полотенца. Сугуру только неопределенно вздыхает куда-то ему в шею, все еще слишком чувствительный после оргазма, чтобы придумать в ответ какую-нибудь остроумную шутку. Однако ни в одной вселенной это не сможет помешать ему собраться с силами и приподняться на локте для того, чтобы оставить несколько ласковых поцелуев на чужих трепетных веках. ― Как глаза? ― Все путём, ― счастливо тычется ему в щеку Сатору. ― Теперь все хорошо. Сугуру довольно улыбается и оборачивается вокруг него тугим драконьим кольцом, утягивая вслед за собой под покров тяжелого одеяла. Время, грохоча настенными часами, вновь начинает свой неумолимый ход, но едва ли кому-то есть дело до его призрачного существования. Секунды нехотя сливаются в минуты, те ― в часы, одинокими каплями чертя дорожки по мутному стеклу. Дождь больше не идет.