Fire

Когда-то Баки хотел делать зарубки на стене барака. Отсчитывать дни в лагере. Или – в приступе оптимизма – дни до побега. Дни до хоть чего-нибудь. Сейчас он радуется, что так и не начал. Если слово «радость» тут уместно. Он будто бредёт через вязкое ватное ничто с редкими проблесками улыбок Бака и сводок новостей. Раньше удачные дни измерялись числом вернувшихся на базу самолётов, теперь – если получилось поесть до иллюзии полного желудка и услышать что-нибудь по самодельному радио. Весна ничего не меняет, она такая же тусклая и грязная, как и всё вокруг. Очень сложно наскрести хоть каплю эмоций, чтобы выглядело убедительно. Баки постоянно чувствует себя каким-то притухшим. Лагерь действует на всех, исподволь подтачивает даже самых стойких, особенно после «великого побега» и его ужасных последствий. Воображаемый бейсбол не помогает. Ничего из жизни «до» больше не действует. Да и была ли она вообще, жизнь эта? Самолёты, небо, гонки на велосипедах? Злость – самое простое, что Баки нынче может выдать, чтобы хоть чуть-чуть почувствовать себя собой, раз уж рядом нет Кёрта, чтобы врезать ему по морде. А Бак конструирует машину для корчевания пней и как-то умудряется вдохновить всех на каторжные работы, вместо того чтобы лежать на соседней койке, уставившись в никуда. Баки злится на себя, потому что так не может, злится на Бака, потому что он может – так. Бледный, худющий, с запавшими глазами. Поднимается каждый день и идёт выворачивать пни, бросив Баки одного досыпать. Король лагеря, чтоб его. Бак – для всех, а должен быть только для Баки. Пока угольки Баки гаснут, Бак под давлением превращается в алмаз. Выглядит таким уверенным и спокойным. Наверное, один Баки в курсе, что таится под вальяжным спокойствием майора Гейла Клевена. Вывести его из себя нелегко, но для Баки – вполне возможно. Эта драка – их самый тесный и продолжительный контакт за целую вечность, и Баки не стыдно за своё поведение. «Маловато огня, Бак», – сквозь зубы цедит Баки, и Бак отвечает ему бешеным взглядом. И правым в челюсть. И кровь в венах вспыхивает керосином на лётном поле. Они валятся на землю, и жетон Бака так привычно падает ему на грудь. И это Баки чувствует. Кто знает, до чего бы они дошли, не разгони всех фрицы по баракам. Что-то определённо помогает. То ли драка, то ли высадка союзников, то ли чёртов Баков агрегат. Теперь у них есть целых три плана, и Баки устроит любой, в котором они не умирают. Конечно, новенькие сразу просекают, кто тут главный. Конечно, они правы. Ложки получили отставку, все старательно затачивают деревяшки. Они лётчики, не солдаты, их толком не готовили убивать в рукопашном бою, но сейчас они готовы. Баки думает, что нет ничего хуже зимнего марша, и даже с некоторой тоской вспоминает горящие бараки. Кажется, тогда, рядом с ревущим огнём, ему в последний раз было жарко. Сейчас всё вокруг них белое, серое и ледяное. Баки уверен, что если бы они с грехом пополам не подготовились и к такому раскладу тоже, по утрам после мучительных ночёвок вставало бы гораздо меньше людей. Пока они не потеряли никого из своих, но Баки знает, что их шанс не бесконечен: каждая ночь и каждый день приближают неизбежный конец. Он знает – и Бак знает тоже: это знание в каждом его взгляде, в каждом движении напряжённого тела. Нынче относительно везёт: привал устраивают под открытым небом, но зато промёрзшая земля не шевелится под ними, полная собственной мелкой жизни, как давешние матрасы. У них есть маленькие костерки – бесценные трепещущие источники такого необходимого тепла. И Баки наконец делает то, о чём давно мечтал. Потому что уже без разницы, кто и что заметит и подумает. Потому что терпеть больше нет никаких сил. Он ложится и двумя руками притягивает Бака к себе, чувствует, как его колотит, натягивает на него сверху полу своей шинели, прижимается губами к волосам. Они лежат так близко к огню, чтобы только не загорелась одежда. И Баки чётко улавливает момент, когда Бака отпускает и он засыпает в его объятиях. У Бака есть план: он заключается в спасении всех. У Баки тоже есть план, Баку про него знать не обязательно.