Mein Herz Brennt

Мозг обладает невероятной способностью привыкать ко всему, что происходит в жизни человека. Уж кому, а Мастеру об этом было прекрасно известно. Он не помнил, как давно находился в больнице, но не сомневался, что достаточно долго, чтобы начать считать свою жизнь вне стен этого государственного учреждения выдумкой своего мозга. Однако воспоминания о романе, о Москве, о Маргарите и о консультанте из Германии, с которым они так поладили с первых минут общения — все эти воспоминания, в подлинности которых он остервенело убеждал себя изо дня в день, служили доказательством его прежней жизни. Где его лишили членства в союзе писателей, но где родился замысел творения всей его жизни. А все остальное — арест, пытки, запугивания — все это не имело значения. Этот период жизни позади и его Мастеру хотелось забыть как можно быстрее. Больница стала новым этапом жизни — если смотреть на это с такой точки зрения, то реальность не сведет с ума. Как бы окружающие ни пытались доказать ему, что он болен, что он бредит, что он точно не мог встретить дьявола в Москве — в атеистической Москве — Мастер не сдавался, он был уверен в том, что видел и слышал. И что все это стоит того, чтобы записать. — Про любовь хоть пишешь? — И про нее тоже, — пряча свою рукопись, устало ответил Мастер. — Про любовь — это хорошо, — проверяя исправность шприца, улыбнулась Прасковья Федоровна. — Но больше про дьявола, решившего посетить Москву, — продолжил Мастер, ложась на кушетку. — Дьявол у нас в Москве? Кому расскажешь — не поверят. — Вот мне и не поверили. Прасковья Федоровна ничего не ответила, лишь продолжила ежедневную процедуру. Из всей местной шайки докторов и им прислуживающих, Мастер ценил только эту девушку. Выглядела она так, будто только выпустилась из университета — молодая, энергичная, всегда собранна и серьезна, ответственна — бриллиант отечественной медицины. Хотя и было что-то в ней, из-за чего Мастер выделил ее на общем фоне работников еще в первый день. Едва ли это была хромота или, при определенном освещении, небольшая разница в оттенках цвета глаз. Она будто была здесь лишней, как и он. Но у нее был выбор — она могла уйти. Но почему-то осталась. Прасковья Федоровна с самого начала относилась к нему, как к обычному человеку. Не как к сумасшедшему, который хочет спалить весь город и сделает это предстань ему такая возможность, а как к обычному человеку, которому нужно выдавать таблетки, делать каждый вечер уколы и которого нужно сопровождать на шокотерапию. Которая, к слову, его больше не пугала. Первое время Мастер был в ужасе от того, что ему предстоит. Но сейчас — ток почти безвреден для него. Он его чувствует, определенно, но будто не в полной мере. Судя по тому, что он слышал от других пациентов, это должно быть больнее. В разы. После нескольких недель выпрашивания и однотипных ответов «не положено, понимаешь», Мастеру удалось получить от девушки несколько листков и карандаш, которые всегда были надежно спрятаны, только Прасковья Федоровна знала их местонахождение, но Мастер был уверен, что она никогда не откроет его тайну никому. Через несколько минут после отбоя, дверь в палату бесшумно открылась, выдав себя только полоской света, которую впустила вместе с гостем. Присев на край кровати, Прасковья Федоровна шепотом спросила: — А расскажешь подробнее про своего дьявола, который по Москве разгуливает? Мастер улыбнулся и начал рассказ с самой первой встречи, с первого огонька. Рассказ был длинным и занял не одну ночь. Так и появилась у них традиция — сидеть на кровати в лунном свете и разговаривать о сатане, который решил навести порядок в советской столице. Прасковья Фёдоровна слушала, казалось, не дыша все эти рассказы, а после улыбалась и обнимала Мастера, желая ему спокойной ночи. Однако они закончились. Мастер рассказал все, до последней точки, в глубине души надеясь, что девушка не перестанет приходить к нему на часик-другой после отбоя. — Знаешь, после рассказа, я не могу перестать думать о твоем вымышленном дьяволе, — в один из вечеров струйка света вновь оповестила о гостье. — Это лучшая похвала для писателя, — вымученно улыбнулся Мастер и сел на кровати. — Ведь дьявол — это чистое зло. Как он может творить что-то на благо людей? Даже на благо одного. — Это же и самое интересное. Все, что мы знаем о божественном мире, — это история от лица ангелов. Ему тоже нужно дать слово. — Вот как, — Мастеру показалось, что в глазах девушки он увидел огонек, буквально на секунду, а сама она повернулась в пол-оборота к нему, приблизившись насколько ей позволяла профессиональная этика. — То есть он из хороших? — Не думаю, что нужно делить мир на хорошее и плохое. У него просто есть свой взгляд на мир. И в Раю это не оценили. — То есть, по-твоему, он способен на человеческие чувства? — Я не считаю себя экспертом, но да, почему нет? Равно как и ангелы. Не забывай, что он был ангелом. — И, допустим, на любовь? — Любовь — это смесь уважения и желания. Думаю, дьявол в состоянии такое испытывать. Верно? — Не уверена, что такое возможно, — Прасковья Федоровна как-то удрученно посмотрела в сторону окна, но через секунду вернула свой взгляд к Мастеру и улыбнулась. — Ладно, голубчик, заговорились мы с тобой. Спи. Объятия длились будто на несколько секунд дольше, что, неожиданно для него самого, обрадовало Мастера. Уснуть не удавалось очень долго. Всю ночь над Мастером кружили воспоминания о встречах с сатаной, как навязчивые видения не отпускали его. Образы мучали, бившись о черепную коробку так сильно, что можно было почувствовать удары. Оставив тщетные попытки, мужчина сел за написание новой главы, чтобы хоть так утихомирить свое разгулявшееся воображение.

***

Полгода, что Мастер провел в больнице, отдаляли его от реального, такого привычного ему, мира все дальше и дальше, но присутствие Прасковьи Фёдоровны скрашивало его одиночество и тоску. Она неизменно появлялась через десять минут после отбоя, слушала его истории о прошлом, иногда задавая вопросы о том или ином времени, задавая тему разговора, который мог продолжаться иногда и до рассвета. Иногда Мастер, приходя с процедур, находит розы на столе — белые, его любимые. От этого простого жеста веяло нежностью, по которой он так соскучился. Хотелось обнять этого человека, что так просто заставляет чувствовать тепло — от разговоров по ночам, от роз, оставленных на столе, от бумаги для романа или от объятий на ночь. Хотелось прижать к себе, поцеловать и никогда не отпускать. Среди этого мрака и холода, она была единственным теплом и светом. Мастеру казалось — или же он выдавал желаемое за действительное — что все это было взаимно. Разговоры по ночам, где девушка была более открытой, чем днем, на работе. Касания становились все длиннее, объятия дольше. Девушка даже негласно разрешила ему выходить по вечерам на балкон, сделав вид, что она не заметила пропажу ключа от решетки. В один день, во время очередных процедур, он снова убедился в своей догадке. Все происходило обычно — кушетка, игла, ягодичные мышцы Мастера. Только после рутины, девушка провела по пояснице Мастера рукой совсем не в медицинском жесте, как будто любуясь или наслаждаясь возможностью прикоснуться. Мгновение длилось не более пяти секунд, а после Прасковья упорхнула из палаты и появилась только вечером, как по расписанию, через десять минут после отбоя. — У тебя есть кто-то? — через несколько дней решился на вопрос Мастер. — Семья? Ты про себя почти не говоришь. — Не привыкла о себе рассказывать, — усмехнулась девушка. — Обычно люди, не спрашивая, выстраивают предположения обо мне и не хотят меня слушать. — Это ужасно, — проговорил Мастер, скорее про себя, нежели вслух. — Однако семья у меня есть. Они странные по людским меркам, но на семью не обижаются. — Главное, что она есть. — Они тебе понравятся. Когда-нибудь ты выйдешь отсюда и познакомишься с ними. Мастер ничего не ответил. Прекрасно понимая, что до конца жизни, он будет здесь, в этой палате, он и мечтать не мог о том, чтобы снова прогуляться по улицам Москвы. Да и нужно оно ему? Его ли это Москва теперь? Прошло еще несколько дней, а может месяцев. Отслеживать было сложно. Особенно здесь. Мастер устал от неопределённости. Ему явно хотелось большего. Но сам он предложить большего не мог. Обрекать ее на связь с душевнобольным не хотелось. Она заслуживает другого. Держать в себе, в свою очередь, свои непонятные чувства он более не в состоянии. Это становилось невыносимым. В тот день врачи явно переборщили с лекарствами, а может просто решили испытать на нем новые образцы. Но сознание помутнело. Впервые за все нахождение здесь, даже электричество на него так не действовало. Образов и видений вокруг стало больше, а желания сильнее. Вернувшись в палату, ведомый незаменимой Прасковьей Федоровной, он был воодушевлен как никогда. Чуть ли не во весь голос напевая какой-то мотив, он ввалился в палату и уселся на кровать, пока девушка была занята чем-то у его стола. Желание душило, оно как будто сразу подсказало, что нужно сделать, но Мастер некоторое время колебался. Как только девушка отошла в сторону двери, Мастер увидел розы на столе. Свежие, только поставленные. Все рамки слетели. Он и так в психбольнице, что с ним еще могут сделать? Через секунду он чувствовал только чужие губы, которые, очевидно, отвечали взаимностью, и руки, оставляющие царапины на спине. Даже сейчас — хотелось большего. Хотелось быть не здесь, хотелось не останавливаться, хотелось уединения. Хотелось много всего. Но у реальности, этой невероятно несправедливой реальности, свои законы. Все закончилось. Прасковья Федоровна начала отстраняться и на долю секунды Мастер увидел перед собой причину своего вдохновения, того, из-за кого иногда он не может спать по ночам. Видение Воланда исчезло так же быстро, как появилось, и перед ним стояла смущенная девушка, которая почти сразу, придумав нелепую отговорку, выбежала из палаты. Последующие дни были немыслимой пыткой. Видение заставило задуматься не было ли это с самого начала его воображением. Он выдумал и профессора Воланда, и Маргариту и поэтому он здесь. Вполне заслуженно. А Прасковья Фёдоровна? Она вела себя с ним как и должны вести себя медработники со своими пациентами — ни больше ни меньше. Общение с ней по вечерам, объятия на ночь, легкие касания, которые были важнее воздуха — все это часть его воображения. Его бред. Его воспалённое сознание. Его обман. Реальность же очень проста — он бредит и ему пытаются помочь. С помощью лекарств, шокотерапии и изоляции от общества, а он сопротивляется, потому что верит в свою правоту. Глупо. Образы не отступали, они продолжали стучаться, заставляя записывать себя на бумагу. Все дни смешались в один — длинный и беспросветный. Ни одной души, чтобы поговорить, только бумага и луна. И желание прыгнуть вниз.

***

— Ich bin außer mir, — не обращая внимания на Прасковью Федоровну, которая стала не более чем частью интерьера для него, проговорил Мастер. — Голубчик, а кто сейчас не сумасшедший? — Едва ли все люди на Земле не могут понять, где реальность, а где их воображение, — грустно усмехнулся писатель. — Это не делает их менее сумасшедшими. Пока Прасковья Фёдоровна собирала свои препараты и документы, Мастер успел отойти к окну, и, вглядываясь в Москву, которую можно было увидеть при ясной погоде, решился задать вопрос, который возник у него некоторе время назад: — Прасковья Федоровна… — Ась? — А давно вы знаете немецкий? — Хм, — даже не смотря, Мастер понял, что она ухмыляется. Так, как мог ухмыляться только один человек в его окружении. — Достаточно. — Могу я предположить? — Вы вольны предполагать, что угодно. Таковы преимущества лечащихся в психологических диспансерах. — Мессир? — Sehr gut, — до боли знакомый голос возник слишком близко. Собравшись, Мастер обернулся. Воланд стоял перед ним, такой же, каким он и был, когда они виделись в последний раз. Все та же трость, тот же костюм, изящность в каждом движении и в каждой вещи, и те же глаза, которые заглядывают прямиком в душу. — Я должен был догадаться раньше, — болезненно улыбнулся Мастер. — Глаза выдают вас сразу же. Они никогда не скрывают истину, верно? — И тем не менее, lieber Meister, целый месяц? Долго, — цокнул дьявол, будто издеваясь. — То есть поцелуй был… просто игрой? Подсказкой? — Это вы меня поцеловали, — сверкнул глазами профессор. — Вы не должны были видеть мое лицо. — Так это было просто ошибкой? — Мастер аккуратно обошел собеседника и подойдя к столу, начал судорожно собирать рукописи. — Это было… Kontrollverlust, — тихо сказал Воланд, отчего Мастер решил, что эта фраза ему померещилась. — Из-за меня? — сглотнув, Мастер оставил бумаги и повернулся к профессору. — Из-за вас я теряю терпение, — за секунду дьявол оказался в сантиметрах от писателя. — Я не хочу тратить время на разговоры. Хочу другого, — скользнув взглядом по телу Мастера, он, вдавив его в стол, продолжил. — Но… es ist sogar lustig… Вы можете отказаться, — пальцы, в противовес сказанному, нежно провели по скулам. — Можете сказать нет прямо сейчас. — Зачем мне отказываться от того, о чем я мечтаю уже месяц? Не успел Мастер договорить, как уже знакомые губы терзали его собственные. А после — стало очень жарко. Если одежда первое время сдерживала жар, то когда ее не стало… Кожа Мастера пылала при каждом соприкосновении с Воландом. Губы, которые будто одновременно целуют все тело, руки, оглаживающие его изгибы, вздохи, как последняя попытка отрезветь, — все это сопровождалось жаром, который не сжигал, а наконец прогревал до глубины души.

***

Ночь. Прекрасное время. Мастер любил его больше дня. Все спокойное, тихое. Боишься сделать лишний шаг, чтобы не напугать эту тишину. Не спугнуть то единственное, что у него осталось теперь. Поэтому он так часто воровал ключ от решетки на балкон — только он и безмятежность. Только в этот раз тишина была нарушена постукиванием трости по полу в такт шагам. Видимо, роман был прочитан. — Я в восхищении, — Воланд улыбался, но настолько искренне, что Мастер засмотрелся. Кажется, ничего прекраснее он не видел. — Wunderbar. Почему вы на меня так смотрите, Herr Meister? — Нет, я… просто… рад, что вам понравилось, — не найдя решения лучше, он отвернулся в сторону, борясь с желанием метнуть взгляд обратно. — Das Verliebtsein… — усмехнулся профессор, — она делает людей такими бесстрашными, — рука почти невесомо коснулась подбородка Мастера и повернула его лицо в сторону собеседника. — Они даже осмеливаются врать самому дьяволу. — Но я действительно рад, что вам понравилось, — взгляд метался от глаз к губам. Снова очень очень хотелось. — Где же я соврал? — Пусть так, — пальцы Воланда скользнули к шее, к тем местам, где красовались свежие укусы, — но всего вы точно не сказали. — Я наговорил предостаточно. Надеюсь, вы не забыли ни слова из тех моих ночных воспеваний, которыми, полагаю, вы упивались. — Это было приятно, признаю, — хитрая улыбка возникла на лице дьявола. — Однако вы очень дерзки с тем, кто может лишить вас жизни по щелчку пальца. — Так щелкайте. Я с большой охотой променяю этот мир на тот, где могу быть рядом с вами. — Nein, так не пойдет, — профессор отстранился, продолжая любоваться Мастером. — Понимаете ли, вы, скорее всего, попадете не в мои владения, а мне бы этого очень не хотелось. — То есть… — Мастер облокотился на перилла, почувствовав как Воланд приблизился к его левому плечу. — Nur eine Option, — прошептал дьявол. — Я должен убить себя сам, — выдохнув так, словно поставив точку, проговорил мужчина. — Sehr kluger Meister, — опалив дыханием шею, улыбнулся Воланд. — В таком случае, могу я задать вопрос? — писатель повернулся и заглянул в глаза, в которых казалось плясали чертики. — Как я могу отказать в такой мелочи? — Падать — больно? — на мгновение Мастер увидел замешательство, а после Воланд рассмеялся так мелодично и грозно одновременно, но определенно заражающе. — Полагаю, что ваше падение будет смягчать мысль о том, что вы добровольно на это решились. Не у всех была такая роскошь. Улыбка сошла с лица Мастера, когда он понял, до конца осознал, что он собирается сделать сейчас. Решение было принято за секунду. Чего стоит его жизнь, если это плата за счастье? Да и к тому же, такая жизнь. Но все же на такой шаг нужно было настроиться. Выдохнуть и прыгнуть. — Я могу отвернуться, если вам так будет легче, — издевательски прозвучало из-за спины. — Понимаю, момент важный. Нужно проститься с жизнью. — Вы могли забыть, мессир, что я всего лишь человек. — Nicht für lange. Мастер ничего не ответил, просто перевалился через перилла. И полетел навстречу темноте. Воздух леденил кожу, а может это смерть раскрывала свои холодные объятья. В любом случае, через несколько секунд все закончилось. Ни чувств, ни мыслей, ни тела.

***

Мастер приоткрыл глаза. Голова трещала, но тело, на его удивление, не болело, поэтому сесть на кровати не составило труда. Чтобы понять, где он находится, ему потребовалось некоторе время. Приятный полумрак, свечи, огромное количество книг вокруг. Очень похоже на его спальню, но не покидало ощущение, что это точно не она. — Опа, проснулся, — раздалось откуда-то снизу. Повернув голову в сторону звука, Мастер увидел кота, черного как смоль кота. — Добрый вечер? — опешил мужчина. — Добрый добрый, — ответил кот. — Я Бегемот. Меня к вам приставили, следить, чтобы вы не умерли дважды. — Вы, полагаю, с этим неплохо справляетесь. — Благодарю. Это не сложно, если учитывать, что люди дважды не умирают. Однако мне долго не доверяли это задание. — Их упущение, — улыбнулся Мастер. — Я, позвольте представиться… — Знаю я, кто вы. Мессир нам уже рассказал. Пойдемте-ка, все ждут. Мастер встал с кровати и, поправив одежду, направился за котом. Комната, в которую они вошли, была освещена множеством свечей, вся мебель была приглушенных оттенков, а предметы обстановки были, очевидно, из разных эпох. За обеденным столом сидела Галла, двое неизвестных Мастеру мужчин, во главе — Воланд. — С пробуждением, Herr Meister. Надеюсь, спали хорошо? — неизменная ухмылка появилась на лице дьявола. — Как убитый, — ответил Мастер, не отводя взгляда от собеседника, в тайне восхищаясь, что тот всегда выглядит дьявольски красиво. — Что ж позвольте представить mon entiurage. С Геллой вы уже виделись, хоть и под другим именем. Азазелло, — не поворачиваясь в сторону именуемого, Воланд показал на него лишь одним движением кисти, — и Фагот. — Так же известен под именем Коровьев, — затараторил демон, как только назвали его имя, — приятно познакомиться, очень приятно. — И мне, — Мастер улыбнулся и оглядел компанию. — Ну что стоишь, да стоишь, — садясь на свое место, бухтел Бегемот. — Садись. А то как неприкаянный. С почти незаметного одобряющего кивка Воланда, Мастер сел за стол. Обед проходил в тишине, только Фагот и Бегемот перекидывались ругательствами. Особенно в момент деления курицы. Мастер почти ничего не ел, а то, что съел, не составляло для него интереса. Весь его интерес был направлен на другую сторону стола, туда, где сидел и улыбался глядя на него дьявол. Улыбка была необычной, не той наигранной, которая неизменно сопровождала его в Москве, не ухмылка, после которой ничего хорошего ждать не приходилось. Она была почти ласковой. — И что же? — отложив на край тарелки кость, проговорил Бегемот. — Даже не расскажете, как именно мессир получил вашу душу? — В плане? — оторвался от объекта своего восхищения Мастер. — Что вы имеете в виду, любезный Бегемот? — Мессир никогда не дает право выбора. Вы получаете что-то. Но взамен — извольте душу. — Никогда? — взгляд метнулся к Воланду, который улыбнулся краешком губ. — Бегемот имеет привычку привирать. Позвольте показать вам одно место. Оно вас заинтересует, я уверен. Прогуливаясь по особняку, Мастер удивлялся его размерам. Будто в этом дворце комнат не меньше сотни. Однако каким-то образом все это невероятное количество комнат они преодолели очень быстро. При всей вальяжности их движений, это поражало. Воланд остановился у дверей, над которыми плесневел камень с надписью «Bibliotheca», и, открыв их, пропустил Мастера вперед. — Voilà. — Невероятно, — выдохнул Мастер. Перед ним было несколько тысяч, если не больше, книжных шкафов с экземплярами разной свежести. Полумрак шел этому месту даже больше, чем остальным частям особняка. Никого не было, были только шкафы, уходящие вглубь комнаты так далеко, что не видно конца. У единственного стола, с горящей на нем керосиновой лампой, стояло два стула, а у подобия окна два кресла, с виду уж очень удобные. — Рад, что вы оценили мою библиотеку по достоинству, — проговорил Воланд, проведя пальцами по спине Мастера, отчего у того побежали мурашки. — Здесь собраны все книги мира, когда-либо созданные. А вот те белые стеллажи видите? — Да, — вглядевшись в самый конец рая для любого писателя, проговорил писатель. — Это священные писания. — Я думал, что они не могут быть в ваших владениях. — Мы их выкрали, — Мастер рассмеялся. — Хотелось, понимаете ли, lieber Meister, полную коллекцию. — Понимаю. А вдруг они захотят их вернуть? — Эти святоши ни за что не спустятся сюда. — Я… — смеявшись Мастер чуть было не сказал «влюблен», это было так близко. Казалось буквы были пойманы в последний момент. Рано, пока еще рано. — … в восхищении. — Я тоже, — слова были сказаны так, будто они предназначались другой теме, будто Воланд умел читать мысли. — Могу я задать вопрос? — повернувшись к собеседнику, Мастер снова увидел ту самую улыбку. — Вы вправе задавать вопросы без разрешения. — Бегемот говорил про выбор. — Бегемот очень много чего говорит. — Есть только один вариант? — Понимаете ли, lieber Meister, я по сути своей дьявол. Это моя работа — соблазнять, водить за нос, сводить с ума. Не давать выбора. — А у меня он был? — Вы сделали правильный. Это важнее всего. — Но откажись я, тогда. В тот момент, когда вы предлагали. Мы бы больше не встретились? — Ich verstehe nicht, к чему эти вопросы? — Стремлюсь понять — вы меня только хотите или еще и уважаете? — через секунду Мастер почувствовал спиной ближайший шкаф, к которому его стремительно оттеснили, а ключицей чужую руку, горячее чем раскалённый уголь. — С огнем играете, — процедил Воланд. — Мне нравится, — усмехнулся писатель. Дьявол ничего не ответил. Не убирая руку с ключицы, он принялся целовать шею Мастера, резко, кусаясь, рвано выдыхая, так, что у того земля начала уходить из-под ног. В попытке не упасть, писатель схватился за Воланда, на что он, усмехнувшись, продолжил начатое с еще большим усердием. — Это были невероятно долгие три дня, — пробормотал куда-то в сонную артерию дьявол. — Разве недостаточно того, что я не накинулся на тебя, как только увидел? — Д-д-д… до-ста… — Поэтому, — Воланд отстранился и убрал руки от Мастера, который продолжал держаться за него. Открыв глаза, писатель увидел перед собой картину, которая точно будет преследовать его еще несколько лет — перед ним стоял растрепанный, с учащенным дыханием дьявол с горящими красными глазами, которые будто съедали Мастера заживо. — Мы идем в спальню сейчас. Не хочу тратить ни минуты, — глаза загорелись еще ярче, хотя это казалось невозможным. Писатель мог поклясться, что ничего более красивого он не видел в своей жизни. В любой из двух.

***

Библиотека каждый раз поражала Мастера. Все книги человечества у него на ладони. Он был готов провести всю вечность в этой комнате, что выглядело реализуемым, поскольку никто из свиты его не трогал. Возможно, давали время освоиться, а, может, они вообще не знали о существовании этого места. Дни и ночи, если эти термины можно употребить в сложившейся ситуации, Мастер проводил за столом в компании лампы, где находился и в этот раз. — Mein lieber Meister, знал, что найду вас здесь, — разлилось бархатом по тихой комнате. — Это место по праву считается самым популярным у вас. Я даже немного eifersüchtig. — Простите, Мессир, просто это невероятная библиотека. У вас сохранилась даже римская литература. Сложно оторваться. — Понимаю, — проведя рукой по плечам Мастера, Воланд прошел мимо и опустился в кресло, принявшись рассматривать писателя. — Liebhaberei может увлечь. — Хорошо, что вам теперь практически не нужен сон. — И вы все прочли? — прикрыв книгу, мужчина повернулся к собеседнику, положив руку на спинку стула. — Большинство книг, да. — Это… — Мастер не нашел слов, да и сложно их было найти. Не в тот момент, когда перед ним сидит само великолепие с хитрой ухмылкой и горящими глазами. — Sehr interessant, — хмыкнул Воланд. — При ваших литературных способностях, вы теряете дар речи, когда узнаете, что дьявол умеет читать. — Меня поражает не совсем это… — слегка наклонив голову вбок, улыбнулся писатель. — Und was? — То, что вы настолько увлечены человечеством. Воланд ничего не ответил, только хмыкнул и отвернулся в сторону нескончаемых стеллажей, покручивая в руке трость. Мастер понял, что бессмысленно ждать продолжения этого разговора. В попытке быть чуть ближе к тому, кто, кажется, знал о нем все, он, стараясь как можно меньше шуметь, встал из-за стола и сел в соседнее кресло. На его передвижения никто не обратил внимания. — Могу я задать вопрос? — шепотом произнес писатель. — Мне решительно начинает надоедать эта ваша привычка спрашивать разрешение на вопрос, — повернутся к нему Воланд, вид у него был более задумчивый, чем до начала этого разговора. — Простите… — И эта тоже. — Я постараюсь избавиться от них, — усмехнулся Мастер. — Зачем вы приняли меня в свою свиту? В плане, я понимаю зачем вам Фагот, Азазелло или Бегемот. Гелла, очевидно, единственная, кому можно доверить заботу о вашем колене. Но я? — Erstens, вы не часть свиты, — на лице Воланда вновь появилась безмятежность, как будто мысли, одолевавшие его, ушли, — Und zweitens, это был ваш выбор. — Я здесь только потому что вы этого захотели. И я уверен, что меня здесь не будет ровно в тот момент, как я вам наскучу. Я окажусь за одной из тех дверей, что мы проходили. Nicht wahr? — Поверьте, если б вы могли мне наскучить, вы бы уже это сделали. Ich bin zu sehr an dir interessiert, als dass ich dich loswerden könnte. К тому же, вы правы, lieber Meister, мне очень нравится изучать человечество. — Боюсь, я мало что могу про него сказать. — Вам и не надо, за вас говорят ваши рукописи. На лице Воланда снова появилась эта улыбка, которая сводила с ума исходящей от нее нежностью. Мастер, не отдавая себе отчет в том, что делает, ведомый одним лишь теплом от этой улыбки, взял лежащую на подлокотнике руку и начал поглаживать большим пальцем тыльную сторону ладони. Воланд на секунду остолбенел, а потом выхватил руку, будто ошпарившись о кипяток. — Мессир…? — аккуратно начал Мастер, испугавшись такой реакции. — Прошу меня простить, — на лице Воланда снова появилась холодность и властность, которая появлялась всякий раз, когда он общался со своими слугами. — Это было… unerwartet. — Все в порядке, — успокаивающе улыбнулся Мастер и протянул ладонь в приглашающем жесте, — обычное проявление нежности. У человечества так принято. — Интересно, — дьявол вложил свою руку обратно. — Что-нибудь еще? — Да, — писатель наклонился ближе к Воланду и почти бесслышно прошептал, — еще люди используют поцелуи, — губы коснулись скулы, на которой был виден слабый румянец, — очень легкие поцелуи, — переместились к виску, — чтобы показать, насколько любимый человек, — касание возле уголка чужих губ, — им важен и дорог. — Das ist ja scharmant! — выдохнул профессор. — Что еще они делают? — Они могут любоваться человеком с таким взглядом, будто это самое хрупкое существо на планете и только они способны сохранить его в целостности. — Но человек действительно хрупкое существо. — Боюсь, у вас слишком завышены ожидания. — Еще? — Они могут приготовить любимому завтрак или обед, или ужин — не важно. — Почему люди так зацикленны на еде, дорогой Мастер? — очередная усмешка. — Для человека еда — это единственный вариант продолжать жить. Представьте, что вам утром в постель приносят жизнь. — Вы слишком поэтичны, — Воланд сел в пол-оборота и чарующе улыбнулся. — Я, понимаете ли, своего рода писатель. Это моя работа, — Мастер переплел их пальцы и накрыл свободной рукой. — К тому же, утром совершенно не хочется ничего делать. — То есть забота исходит исключительно из человеческой лени? — Вы перевираете мои слова. — Как и многие читатели, вам ли не знать об этом. Что еще? — Они касаются любимых. Так же легко, как целуют. Чтобы показать, что они рядом, что они могут подарить капельку тепла. — Ммм, — будто промурлыкал Воланд и прикрыл глаза. — А еще? — Люди могут делать какие-то приятные мелочи, которые нравятся другому человеку. Им хочется быть причиной этих маленьких радостей, — Мастер сделал паузу, обдумывая свою следующую реплику. — Например, купить белые розы человеку, у которого ничего, кроме них, и нет толком. — Я их покупал, — усмехнулся дьявол, — потому что так вы быстрее писали роман. — Получается это не более, чем холодный расчет? — Мастер приблизился к собеседнику и провел по его щеке кончиком носа, отчего скулы снова покрылись подобием румянца. — Я очень хотел дочитать, — пробормотал Воланд и переместил свободную руку на предплечье писателя, поглаживая его. — Вы врете, — оставив легкий поцелуй за ухом, улыбнулся Мастер. — Да и еще так неумело. Я полагал, что дьявол более искусен в этом. — Какие же мелочи вам нравятся? — комментарий был оставлен без внимания, будто его вообще не услышали. — Что мне нравится? — отстранившись Мастер взглянул в изучающие его глаза. — Мне нравится вот так сидеть здесь, в тишине и покое, где вы не грозный владыка тьмы, а тот, кого я повстречал дождливым вечером, когда мне было очень плохо. Мне нравится ваш акцент, ваша привычка резко переходить на немецкий. Мне нравится касаться вас и уж тем более мне нравится, когда вы касаетесь меня. Мне нравится знать, что из-за меня вы иногда теряете контроль. Это приближает меня к мысли, что я не просто подопытный кролик, за которым вам интересно наблюдать. — Oh nein, lieber Meister, — проведя по шее, Воланд аккуратно прислонил ладонь к скуле писателя, наклоняясь ближе. — Вы интереснее любого кролика. — Приятно слышать, — прикрыв глаза, Мастер прижался к руке на его щеке. Дьявол ничего не ответил. Оставив невесомый поцелуй, он, обронив что-то про неотложные дела и про то, что не хочет отвлекать от книг, подхватил трость и вышел из библиотеки, чуть не уронив стул по пути.

***

Период перед балом можно по праву считать самым суматошным не только в мире человечества, но и в мире дьявола тоже. Огромное количество времени, которое можно было бы приравнять к месяцу человеческой жизни, было потрачено Воландом и его свитой на приготовления к такому чрезвычайно важному событию. Вокруг кружила суматоха, а сам дьявол мог забыть о каких-то важных мелочах, к которым они с Мастером уже привыкли за время совместного проживания. Например, про совместные обеды. Мастер же, в свою очередь, не был в обиде, просто иногда напоминал о планах, о которых князь тьмы, как его величали подданные, мог запамятовать. — Что вы знаете о дьяволе? — раздался вопрос, стоило писателю только перешагнуть порог рабочего кабинета Воланда. — О… вас? — недоуменно переспросил Мастер. — Nein, nein, meine Liebe. О дьяволе, о сатане, падшем ангеле — о том образе в человеческом сознании, — поднял взгляд и отхлебнул от напитка янтарного цвета, что плескался в его бокале, Воланд. — Это ангел, который восстал против Бога и был за это изгнан из Рая. Кажется, это все, что я могу вспомнить. В священных писаниях не так много о нем написано, — Мастер задумался и через несколько секунд добавил: — говорят еще, что он ненавидит человечество. — И что же вы думаете насчет последнего? — Воланд встал со стула и, обойдя стол, оперся на него. — Это больше похоже на поведение взбунтовавшегося подростка, нежели на абсолютное зло. Он просто… обиделся. — Вы, lieber Meister, не упомянули один очень важный факт, — отставив стакан позади себя, все еще не менее задумчиво проговорил Воланд. — Просветите меня. — Ангелы не способны творить. Книги, картины, музыку — все это может создать человек, но никак не ангел. Ни один из них. — В таком случае, понимаю, отчего сатана может разозлиться на человечество. Никто никогда и не думал, каково ему. И сказать ему не дали, — писатель медленно шагнул навстречу. — Ja, а теперь представьте, что он почувствовал, когда прочитал роман, где ему дали право слова, да и еще так красиво написанный. — Думаю, он обрадовался. — Oh nein, все куда хуже — он влюбился в создателя. Мастер опешил, слишком уж резко эти слова появились в разговоре. Однако встревоженный взгляд напротив заставил его хоть что-то сделать. И если дар речи к нему еще не вернулся, то двигаться он был в состоянии. Подойдя вплотную к полусидящему на столе Воланду и, положив одну руку на талию, второй провел по плечу и шее, перемещая ее к скуле. Дьявол ластящийся к его руке и смотрящий на него снизу вверх влюблённым взглядом — картина, которая согревала до последнего атома и которую хотелось отпечатать в мозгу с точностью до мельчайшей детали. — Хорошо, что это взаимно. Иначе, человечеству не поздоровилось бы. — Это очень сложно, — поцеловав ладонь Мастера, Воланд положил руки на его талию, слегла поглаживая. — Зная о себе все, сталкиваться с чем-то новым и непонятным. — У нас день откровений? — легкая усмешка появилась на лице писателя. — Вы забываетесь, Mein Lieber, — грозно проговорил Воланд, поднимаясь. — Я все еще дьявол. — Вам стоило уже понять, что я не боюсь вас, — пальцы Мастера быстро оказались в волосах, а губы на чужой щеке. — Самое ужасное, что может меня ожидать за одной из тех дверей — это то, что вы иллюзия моего измученного таблетками сознания. — Oh nein, nein, mein Lieber, der Teufel ist zu solcher Grausamkeit nicht fähig, — прошептав на ухо, Воланд принялся выцеловывать каждый миллиметр кожи, который ему попадался под губы. — Nicht mit dir. Мастеру оставалось задыхаться от подобной нежности, ощущая легкие нескончаемые поцелуи, старательно избегающие губ, и чувствуя горячие руки под рубашкой, изучающие его тело как в первый раз, несмотря на то, что их владелец, писатель был уверен, знал каждый сантиметр кожи наизусть — каждую складку, морщинку или порез. — Я пришел… чтоб позвать вас на обед, — выдохнул Мастер, проглатывая половину звуков. — Еда не так важна для нас, — остановив череду бесконечных поцелуев, проговорил Воланд, улыбаясь. — Она все еще придает силы. Например, на мимолетные признания, на движения, на вздохи — на все то, отчего вы краснеете, mein Lieblingsteufel. — Предлагаю сразу приступить ко всему, что вы перечислили, и не тратить время впустую. Не успел Мастер подумать об ответе, как дверь распахнулась и с кипой бумаг ввалился Фагот. — Мессир, не сходится… — не отрываясь от очевидно важных схем и смет в руках, протараторил он. — Я занят! — голос стал стальным и властным, будто в нем никогда и не было ничего иного, а руки сжали бока Мастера так сильно, что следов не миновать, и прижали к себе как тряпичную куклу. Писатель никогда бы не признался насколько ему нравится изменчивость Воланда — он мог быть нежным, сдувающим пылинки, самым заботливым существом на планете, а через секунду грозным повелителем Ада, готовым порвать всех и вся. И обе ипостаси ему были подстать, он выглядел органично в любой из них. — Виноват, — извиняясь проговорил Коровьев, мельком взглянув на происходящую в кабинете сцену, и откланявшись, поспешил выйти из комнаты, — виноват. Прошу прощения. — Сколько балов было, а каждый раз как в первый, — усмехнулся Воланд. — Что ж обед, так обед. — И, пригласительным жестом указав на дверь, мягко улыбнулся. — После вас, mon amour.

***

— Mein Lieber, просыпайтесь. Нас ждут великие дела, — Мастер потерял последний обрывок сна под аккомпанемент поцелуев в шею и горячих рук на теле. — Вы можете управлять временем и пространством, но не можете дать мне поспать лишние пару часов? — не открывая глаз, улыбнулся писатель и попытался завернуться в одеяло с головой, чего ему не дали сделать, зафиксировав руки и все тело в одном положении. — Это звучит так неинтересно, — Воланд принялся играть с его, вновь отросшими, волосами как маленький ребенок. — К тому же, вам почти не нужен сон. — После того, что происходило на этой кровати ночью, сон мне необходим. — Сдается мне, mon amour, вы слишком преуменьшаете свои способности, — почти полностью забравшись на Мастера, проговорил дьявол. — Я могу доказать, что вы еще на многое способны, если хотите, — прошептал Воланд и укусил писателя за мочку уха. — Я хочу спать, — донеслось из одеяла. — А если я принесу вам еду, или, как вы выражаетесь, жизнь в постель? — Я все еще буду хотеть спать, — приоткрыл глаза Мастер. — Но меня устроит такой вариант. — Тогда считайте, что это уже сделано. — Подумать только, сам дьявол приносит мне завтрак в постель. — Не зазнавайтесь, — Воланд откинулся на свою подушку и радостно выдохнул. — Не зазнаюсь, — Мастер окончательно проснулся и провел по вене на чужой руке. — Просто влюблен. — В меня? — В вас. — Скажите еще раз, — Воланд, улыбаясь как настоящий кот, лег на бок и пододвинулся вплотную к писателю. — Ich liebe dich, — прошептал Мастер и очертил острые черты лица. — Ммм, — прикрыв глаза, будто промурлыкал дьявол. — Мне будет вас не хватать сегодня на балу. — Я могу пойти с вами. — Nein, nein, Liebling. Вам не место среди убийц, насильников, воров и прочей нечисти. Это моя работа и она может вас запачкать. — Тогда разрешите помогать вам с бюрократией. — Не хочу, чтобы ваши мозги были использованы для таких мелких целей. Для этого у меня есть целый отряд чертей. Кто еще в состоянии справиться с этой бумажной волокитой? — Мне хочется быть полезным, я не могу проводить все время в библиотеке, пока вы все заняты делом. — Mein Lieber, вы можете наконец заниматься тем, что любите больше всего на свете. Мне другого и не нужно. Только ваши тексты. — Писать можно и в свободное время. — Вы все еще мыслите как человек. Забудьте эти мирские заботы. Вы можете посвятить всю вечность любимому делу — так посвятите. — Для этого мне нужно будет жить на Земле. Невозможно писать в отрыве от людей. — Это легко устроить, — проговорив, Воланд навалился на Мастера и принялся хаотично покрывать его лицо поцелуями. — Я жду тексты. — Хорошо, хорошо, — смеясь писатель пытался вырваться из властных рук. — Но сначала завтрак. Воланд выдохнул с наигранным разочарованием, но все же, улыбнувшись, встал с кровати и накинул на себя халат, который Мастер сразу узнал. — Это мой? — приподнявшись на локтях, усмехнулся писатель. — Ваш, да. Уж больно он мне приглянулся. — Вам идет, — Мастер рухнул обратно на подушки с огромным нежеланием вылезать из этого текстильного рая. — Нет такой вещи, которая бы мне не шла.

***

Мастер ходил по комнате взад-вперед, пытаясь понять, что еще ему нужно собрать с собой. С одной стороны, в путешествия за свою жизнь он уже собирался и не должно для него это быть в новинку. С другой стороны, такого рода путешествия были для него несколько необычными. Воланд, со своей стороны, не оказывал никакой помощи. Даже не объяснил, как это будет происходить. Просто занял кресло в комнате Мастера и ухмылялся каждый раз, как писатель бормотал себе под нос. — Вы можете разочароваться, — проговорил Воланд, не отрываясь от, судя по ее виду, очень и очень старой книги. — В чем? — Мастер замер посреди комнаты, хотя его взгляд все еще бешено носился по помещению. — В человечестве, — подняв взгляд, улыбнулся дьявол. — Если выражаться точнее, вы непременно разочаруетесь в человечестве. Оно не меняется. — Умрешь, начнешь опять сначала? — Именно. Меняются только декорации, а люди … нет. — Вы слишком строги к человечеству. Все-таки, я думаю, оно движется к гуманности, принятию ближнего. В итоге, оно придет к Заветам Божьим. Ведь отличается же человек из Римской Империи от человека из Советского Союза? — Идеи разные, методы те же. — Вы очень пессимистично настроены. — Просто будьте к этому готовы, Meine Seele. Воланд не собирался продолжать разговор, лишь закрыл книгу, встал со стула и, облачившись в свою любимую дьявольскую ухмылку, поцеловал Мастера. На удачу. Наверное. Мастер оказался в Москве. Когда решение вернуться на Землю было принято, Воланд начал подкидывать различные варианты, которые идеально подходили для первого путешествия. Учитывая историческое прошлое Мастера, все варианты казались заманчивыми, но душа — или то, что было вместо нее теперь — тяготела к родному городу. Несмотря на всю боль, на все лишения, на все то презрение, которое ему этот город подарил, расстаться с ним было сложно. Не хотелось. Не сейчас. Если это любовь, во всем ее великолепии, человек готов снести любые удары. Москву он любил. Ломая себя, разочаровываясь слишком часто, чтобы прощать, падая все глубже и глубже в бездну, он находил в себе силы на прощение. Может, потому что это было лучше пустоты. А может, в страданиях он находил источник своих текстов. Музы, люди, идеи — все это прекрасно и все это вдохновляет. Но именно страдания были двигателем, бензином, ключом зажигания. Сложно отказаться от того, что создает твои тексты, наполняет их, и прыгнуть в неизвестность, пусть даже и безболезненную. Это и давало осознание, что, как бы он ни хотел и как бы не стремился, Москва его не отпустит, а он не захочет покинуть ее. Они связаны. Возможно, с рождения. Возможно, с первого текста, написанного в истерическом припадке, когда другого выхода, кроме как писать, не было. Именно поэтому, Мастер отмел все предложения и выдвинул свое — единственно верное. Воланд, казалось, не удивился, только грусть на мгновение скользнула по его лицу. Воланд понимал, чем это обернется. Он давно перестал питать надежды на человеческое благоразумие. Поэтому отправив Мастера в страну, построенную на руинах советского союза, начал мысленный отсчет до момента, когда его придется спасать из лап уже не НКВД, а местного ФСБ. Однако грабли лежат не для того, чтоб их обходили стороной. А у него есть еще бал, о котором нужно позаботиться. Да и потом, почему бы не прогуляться по этой новой Москве, не посмотреть на местное народонаселение, не поразговаривать с неизвестными? Тем более в компании любимого писателя. Должно быть невероятно увлекательно.