Затмение

1

Альбедо знает, как убивать – пожалуй, слишком хорошо для своего же спокойствия. Когда попрыгунья с его лицом атакует Путешественницу, он не сомневается ни на мгновение перед тем, как зарезать ее – быстрые и выверенные движения, но безобразная сцена. После этого он неделю не может свести с форменной одежды запах крови. Он умеет убивать – его создательница об этом позаботилась. Это не значит, что он любит это. Есть что-то безумно тошнотворное в том, чтобы отказывать кому-то живому в праве на существование, и неважно кто это, человек ли, слайм ли, или проклятый житель его павшей страны. Вся суть Альбедо – в том, чтобы созидать, а не губить. И он созидает жизнь, подобно фокуснику раскрывая сжатые ладони и демонстрируя неоново-голубой распустившийся цветок. Это василек, и его лепестки легко дрожат на выдуманном ветру. Но Кэйа? Кэйа – абсолютно другой случай. Кэйа – кто-то с ответственностью десяти человек на плечах, отчаянно старающийся удержать все разом. Альбедо уходит из Моншдадта на чуть больше, чем три месяца, потому что он верит, что все в порядке, что у него еще есть время, потому что он, в конце концов, все же доверяет Кэйе, потому что как он может не, но он возвращается, и Кэйа ведет себя как обычно, но у него абсолютно безумные глаза, и шрам под его повязкой разросся насколько, что проглядывает сквозь. – Хиличурл решил, что должен закончить работу, – отшучивается Кэйа с широкой улыбкой, когда он спрашивает, что случилось – оживленная улица, снующие рыцари, гуляющие жители. – Счастье, что он провалился! Без тебя в городе я вполне мог окончательно потерять этот глаз. Люди в городе считали, что Кэйа носил повязку, чтобы защищать от травмирующего света полуослепший глаз. Они были недалеки от истины. – Если бы тебе пришлось обращаться за помощью ко мне, – привычно прохладно отвечает Альбедо, – то это бы значило, что ты почти мертв. Разве ты настолько потерял в навыках, чтобы умереть от рук хиличурла? Кэйа невозмутимо смеется, отбривая претензию. – Не будь так строг ко мне, дружище. Бывает, оступился разок. Даже капитаны Ордо Фавониус все еще человечны! Он теряет весь запал в себе в момент, когда они оказываются в личных апартаментах Кэйи, закрытые от мира тяжелой двуслойной дверью на трех замках. Альбедо, зашедший вперед, оборачивается, и видит – Кэйю, упершегося в закрытую дверь так, словно только она удерживает его от падения, замершего в неловкой позе. Без улыбки на лице гораздо четче видны синяки-провалы под глазами. В его взгляде застряла невысказанная паника. – Мне снился отец, – оповещает Кэйа, и Альбедо внезапно все понимает.

***

Сны Кэйи никогда не были нормальными снами: обычно это были сны чужие. Ему снился Рэйзор, вспоминающий родителей, Барбара, дающая огромные концерты, Эмбер, воссоединяющаяся с пугливой зеленоволосой девочкой. Ему снилась Лиза, свободная от бремени конечности, Диона, проводящая время с трезвым отцом, Кли, обнимающаяся с матерью. Однажды ему приснился маленький-маленький дух ветра, воссоединенный со старым другом. (Кэйа никогда не видел снов Альбедо; Альбедо не снились сны.) Однажды ему снится его отец, и он знает, что что-то не так. А потом отец говорит: – Судный день грядет, Кэйа. И его едва не тошнит на месте. Кэйа снимает повязку, когда они оказываются внутри. Его золотистый глаз без зрачка полуприкрыт, и вокруг него змеятся отдельные короткие отметины, точно бы врезанные в его лицо. Их стало куда больше. – Совсем скоро повязки перестанет хватать, – констатирует Альбедо, – тебе потребуется забинтовать голову. Скажем, что осложнение. Вызовет куда меньше вопросов. Кэйа оборачивается на него – хрустящие осколки самоконтроля и самоуважения. – Однажды они поймут, что что-то не так, – отвечает он.– Что мы будем делать, когда это затронет все мое лицо? Альбедо скрещивает руки на груди. – Лучшее, что мы сейчас можем сделать – это убедиться, что ты не сойдешь с ума, – констатирует. – Позволь мне заварить для тебя чай. Давай выпьем его, и ты расскажешь, что произошло. В глазах Кэйи что-то паническое, но он соглашается. Пока Альбедо мастерскими движениями нагревает, разливает и выдерживает чай, он собирает с кухонного стола рабочие бумаги, расчищая его для чашек, и даже приводит себя в порядок – возвращается невозмутимость и уверенность. Улыбка не возвращается. Альбедо ставит по разные стороны стола две чашки с заваренным чаем. В центр он водружает сахарницу. Кэйа добавляет две ложки. Альбедо даже не прикасается к ней. – Я видел отца, – обьясняет Кэйа. – Он сказал мне помнить о моем назначении и о том, чему суждено случиться. – Объясняет, почему ты настолько плох, – признает Альбедо. – Плох? – удивляется Кэйа. – Я отлично держусь. Что мне этот старик? Мастер Крепус был мне отцом в куда большей мере, – невозмутимо отбривает он. Альбедо прикладывает палец к своему лицу, прямо под глазом. – Ты не спишь, – объясняет он, указывая на место, где у Кэйи синяки от бессонницы. – Тебе страшно встречаться с ним снова. Стремительное ухудшение значит, что твой следующий день рождения – твой последний.

***

Несмотря ни на что, Кэйа знал: в нем сидело зло. То, как люди вокруг смотрели на него – то, как на него смотрел его собственный отец. Он всегда был – немного быстрее, немного умнее, даже раны на нем затягивались быстрее, точно нечто берегло его. Не оберегало как дитя, но стерегло как сосуд. Ему требуется долгих семь лет, чтобы понять, что нет никакого злого монстра, сидящего внутри. Не потому что он не представлял угрозы, но потому что это все – это был он сам. Спали только его истинные силы – и о, мертвые боги, он бы так хотел, чтобы они спали вечно. Когда он говорит об этом Альбедо, тот смотрит на него неприлично понимающе и кивает. При следующей встрече у него дома тот вскрывает тайник и демонстрирует ему искусно выделанный жезл – упругое, но стойкое дерево с навершием в виде солнечного цветка. – Я создал его на случай, если сойду с ума, – объясняет. – Сила, способная меня остановить, концентрация и апофеоз моих собственных способностей. Те, кому я доверяю, знают, где он лежит. Я полагаю, что они не понимают, в чем его назначение, но они, несомненно, поймут, если случится непоправимое. Это не абсолютное решение, но его достаточно, чтобы избежать катастрофы. Кэйа переводит сложный взгляд на Альбедо. Обратно на жезл. – ...сможет ли он остановить меня? Альбедо качает головой. – Нет, конечно нет. Чтобы сдержать тебя, нам понадобится еще по крайней мере девять таких.

2

Все, разумеется, началось не вчера. Однажды, его светлые дни путешествий с Мастером подошли к концу. Он вернулся со своей миссии в домик, где они жили последние пару недель, чтобы найти камин остывшим, а полки – опустевшими. К этому моменту Мастер уже была в пути по крайней мере сутки, и у него не было никаких шансов нагнать ее – с этим он смирился быстро. Она оставила ему лишь три вещи: рекомендательное письмо, книгу и записку. В записке говорилось: "Альбедо, иди в Мондштадт. Найди мою старую приятельницу Алису и отдай ей письмо. Помни мои настояния. Выполни последнее поручение. Присмотри за младшим Альберихом". Он, разумеется, идет в Мондштадт, ведь это то, что сказала сделать Мастер, и Мастер всегда знала лучше. Он вступает в Ордо Фавониус, получает свою лабораторию и продолжает постигать истину этого сломанного мира. А еще он встречает мальчика – повязка, темные волосы и блеклый взгляд. С исчезновения Дилюка на тот момент прошел уже месяц. Вот что удивляет Альбедо: Кэйа узнает его. Они никогда не виделись и не были знакомы; в момент, когда Кэйа покинул не-родной дом, Альбедо даже в планах еще не было, но – иррационально, сюрреалистично, невозможно – Кэйа узнает его, и в его усталом взгляде возникает сознательность. Но они на людях, и Альбедо формально знакомится и представляется, и Кэйа полукланяется ему в ответ. – Я верю, что Вы станете важным дополнением Ордо Фавониус, – уважительно произносит он, а потом показывает ему офисы, стрельбище и, наконец, лабораторию. И, только когда они оказываются действительно наедине, дополняет: – Я знаю тебя. Я видел тебя. Ты здесь, чтобы уничтожить мой дом? Альбедо качает головой. – Мастер послала меня в родные земли своей дорогой подруги, которую попросила присмотреть мне место. По всей видимости, теперь это и мой дом тоже. Кэйа долго смотрит на него, а потом кивает. – Мондштадт принимает всех. Добро пожаловать, Альбедо.

***

Они не видятся две недели, потому что работу никто не отменял. Пока Кэйа вычищает особо опасное логово хиличурлов – и возвращается с миссии словно бы куда более угасшим – Альбедо разгребает всю работу, накопившуюся за время его отсутствия, и видится с обоими своими учениками. Джинн всегда понимающа к задержкам, но он сдает все нужные бумаги еще в первые дни срока, и она солнечно улыбается и говорит, что рада возможности всегда положиться на него. Сахароза счастливо делится результатами последних исследований и сует ему тридцатистраничный доклад – она, право, абсолютно не нуждается в наставнике, только в человеке, который напомнит ей, что эксперименты над людьми это плохо. Тимей же смотрит ему в рот, активно кивает, записывает почти каждое слово, но и у него тоже есть прогресс – как-никак, время прошло, и никто, истинно любящий алхимию, не останавливается. Кли таскает его с собой выдувать воздушные шары и глушить рыбу, а потом он сам таскает Кли – после ее попытки поджечь лес. Он также разбирается с делами в Ордо Фавониус, варит им часть нужных зелий и руководит изготовлением остальных, и отвлекается на пару дней, чтобы помочь Лизе дешифровать особо сложный манускрипт на мертвом языке. Он видит Кэйю пару раз, но больше мельком, и тот каждый раз очень занят. Когда они оказываются наедине, это снова дома у Кэйи. – Эта неделя была сущим адом, я клянусь, – бормочет Кэйа устало и снимает свою повязку, как делал всегда, потому что видеть хоть иногда это, знаете, неплохо. Он поворачивает к нему свою голову, и Альбедо замирает на месте. Разросшиеся по половине его лица темнеющие шрамы в едином моменте раскрываются в бесконечное множество пронзительных желтых глаз, каждый из которых теперь смотрит на него. Кожа лица Кэйи двигается с тошнотворным шуршанием и шлепаньем, позволяя каждому из глаз двигаться и сосуществовать, подобно единому организму. Он проглатывает тошнотворный комок в горле и говорит: – Кай, ты трансформируешься.

***

Альбедо шьет ему новую повязку, гораздо шире прошлой. Она закрывает его новые глаза вместе с почти половиной лица. Шитье у него выходит столь же хорошо, как и все остальное – стежки четкие и равномерные, повязка плотно прилегает, но не натирает и не давит. Что-то в том, насколько четок и неестественно идеален паттерн, почти вызывает тревогу, но он отдает замену Кэйе с чистой душой, и тот горячо его за нее благодарит, мгновенно расплываясь историями о том, как все это время он не жил, а выживал без столь важного подарка… Никто не знает язык Каэнри'ах, и им не от кого прятаться, поэтому он оставляет на ткани несложный символ "безопасность". В напоминание о том, что род – не только проклятье, даже если проклятье сжирает твою жизнь и реальность подчистую.

***

– Теперь я вижу небо, – делится Кэйа устало, но он больше не выглядит так, словно пропустил последнюю неделю сна, – такое, каким оно бывает по ночам. Только я стою в воздухе, и вокруг меня только оно. – Это называется космос, – объясняет Альбедо, – то, что мы не видим из-за фальшивых звезд. Он должен быть куда красивей искусственных созвездий судьбы. – Это правда, – признает Кэйа, – оно гораздо красивей. Оно... – он теряет слово, – искреннее. Слишком сложное, чтобы я мог понять. И если каждая звезда – огромное светило далеко наверху, то так и должно быть. – Выживи, и я покажу тебе космос в реальности, – невозмутимо говорит Альбедо. – Я пробью барьер самой Селестии ради этого, главное держись. – Я постараюсь, – соглашается Кэйа и смеется. И, как бы чудесно ни было слышать, что Кэйа не видел кошмаров, он не может не думать: почему ему снился космос?

***

Мистер Кэйа был человеком, которого на самом деле мало волновали слова других людей – он отбривал их точно бы мимоходом, когда-то вслух, когда-то нет, и никогда не зацикливался на них. Многие считали его гулякой, пьяницей, жиголо и попросту кем-то недостаточно компетентным, но он сам знал, что занимает правильное место, и этого было достаточно. Дело было в чем: в списке тех, чье мнение Кэйю правда волновало, был Дилюк. Альбедо запомнил то, каким Кэйа был при их первой встрече – он не был истощен, но выглядел так, словно может упасть в любое мгновение. Кэйа никогда не рассказывал, что тогда случилось между ним и Дилюком, но того, что знал Альбедо, было достаточно, чтобы видеть, как сильно исчезновение Дилюка того задело. Он продолжал делать, что должен, продолжал есть и пить, ходить в патрули и на тренировки, но что-то в том, как именно он двигался, было безумно неправильно, точно он собирал себя заново каждый раз. Молодой мастер Рагнвиндр вернулся через четыре года. Он даже не посмотрел на Кэйю при встрече, но пружина внутри того отчего-то наконец разогнулась. Они виделись, пусть и нечасто – бар, улица, редкие мероприятия, ночные улицы, когда на них выходил Полуночный Герой. Кэйа оставался невозмутим и непосредственен, а Дилюк – неохотен и отстранен, и в этом не было ничего удивительного или странного. Вы не решаете вопрос сложного конфликта на лету. Четыре года – срок, достаточный, чтобы принять, но не чтобы простить. И слова извинения иногда просто не работают. Но пока человек рядом и жив, у вас есть время, и этого хватает. Для сдвига достаточно одного случая: пара детей теряется в лесах, они оба в розыскном отряде и вместе потрошат гнездо попрыгуний, не обменявшись в процессе ни словом, но прикрывая спины друг другу так, точно ничего не поменялось. Дети в итоге оказываются в безопасности и у родителей, и они еще какое-то время смотрят им вслед, даже когда они полностью пропадают из вида, думая о чем-то своем. Смеркается. Кэйа усмехается. – Может, сегодня даже предатель заслуживает бокальчик хорошего вина с "Рассвета"? – псевдо-невинно, с привычной иронией интересуется он, ничего не ожидая. Сначала Дилюк не отвечает. – Убери часть про предателя, – медленно произносит он наконец, – и я подумаю. Кэйа недоумевающе склоняет голову. – Может, сегодня я заслуживаю бокальчик хорошего вина с "Рассвета"? – пробует он, и Дилюк кивает в ответ. Они заходят в уже бар. Дилюк правда наливает ему вина. У него вкус реминисценции – легкая горечь с фруктовыми нотами. И, сколь бы мрачным ни было его будущее, он наслаждается этим мгновением. В итоге, они говорят – немного, но говорят. Кэйа извиняется трижды. В последний раз Дилюк тяжело произносит "не за что" и отворачивается. С тех пор все словно бы становится лучше: они обмениваются редкими фразами при встречах, Дилюк кивает ему в качестве приветствия и улыбается тогда, когда считает нужным. И, хэй, этого достаточно. Кэйа считал, что потерял его окончательно, и его устраивает иметь по крайней мере это. Иногда они пьют вместе сидр и говорят о прошлом. Иногда Дилюк рассказывает о том, где он был. Иногда Кэйа проглатывает "скоро я уничтожу этот город". Но вот в чем вещь: как Дилюк расцвел, так и Кэйа начал угасать. Его время подходило к концу, и он знал это, и это повергало его в животный страх. Они с Альбедо перепробовали все, что только могли, и ничего не сработало. На дворе стоял теплый солнечный сентябрь, и Кэйа был смертником с назначенной датой, и рамки продолжали размываться, а вещи - иметь все меньше и меньше смысла; и в миг, когда он был расслаблен, и, казалось, не мог потерять больше, сказать о своей грядущей смерти человеку, которому он был готов доверить жизнь, было столь легко.

3

Когда Кэйа оказывается у него на пороге, держась за каменный свод белеющими пальцами, пол пещеры начинает дрожать. Если бы это не было настолько страшным знаком, Альбедо бы закатил глаза. "Разумеется, это случилось", думает он, но вместо раздражения тревожится. Кэйа на негнущихся ногах добирается до скамейки и падает на нее, после чего делает судорожный вздох. – Мы поругались, – признается тяжелым голосом, – он продолжал спрашивать, что происходит и понял, когда я соврал. Только благодаря всему своему опыту и навыкам Альбедо не ошибается в дозировках, впопыхах намешивая успокоительное. Положи он слишком мало, не помогло бы. Положи слишком много – сознательность Кэйи бы отключилась, оставив только нечто, жаждущее силы. Канат над пропастью – и он протягивает ему склянку, которую тот опрокидывает, даже не задумываясь. Делает глубокий вдох. Выдох. Вдох. Выдох. И – о, чудо! – постепенно, волнами, но дрожь спадает, и еще, и еще, пока не замирает. Кэйа делает тяжелый вздох и роняет голову в руки. – Ты мог бы просто рассказать ему, – предлагает Альбедо. – Разве ты не считаешь его братом себе? Он не расскажет никому, ты знаешь. Он умеет хранить секреты. Он знает, что ты шпион, и ты все еще живешь здесь. Кэйа замирает в середине движения – он убирал пальцы с лица. Неверяще смотрит на Альбедо, точно тот сказал самую безумную и невозможную вещь в его жизни. У него дергается веко. – Да как ты, – он осекается, убирая руки. – Блять, Альбедо, ты… Он поджимает губы. Его взгляд расфокусируется. – Как я могу сказать ему, – очень тихо произносит Кэйа, – что я – одна большая бомба, угрожающая ему и его дому смертью? – Скажи, что тебя насильно сделали сосудом для возрождения искуственного бога, – Альбедо пожимает плечами. Он правда не понимает, что не так, – это правда. – От того, что ты используешь другие слова, это не станет лучше! – с нервным смехом отвечает Кэйа ему. – Я – огромная ходячая угроза всем, кого он любит! Альбедо смотрит вниз. Фурнитура вокруг них мелко дрожит. – Это никогда не было твоей целью, – пробует он, – и мы найдем способ предотвратить катастрофу. Я… Кэйа отшатывается. – Ты оставил меня одного наедине с ними, – слишком низким голосом гудит он, отступая к выходу, – ты ушел, и ты оставил меня умирать, абсолютно одного… – Я не знал, что это случится, я думал, у нас еще есть время! Кэйа спотыкается, но остается на ногах. Он выглядит одновременно беспорядочно и безумно устало. Он отходит в леса. – У нас не осталось времени, – констатирует он, а потом шипит, точно от боли, и срывает повязку, – отсрочка была дана, и мы ее проебали. Мы должны были просто уйти в леса и не вернуться. Кэйа смотрит на него взглядом, полным ярости и отчаяния, а потом хватается за голову, сгорбив спину и согнув колени. Вместо стона боли он испускает лишь невнятный хрип, а потом пригибается к земле, точно она тянет его. Воздух вокруг дрожит. И Кэйа неестественными движениями распрямляется. Его взгляд не смотрит никуда конкретно, упершись в пустоту, пока зрачки не закатываются назад, оставляя лишь белки. Лишь сейчас приходит осознание: ноги Кэйи не достают до земли. Его голову освещает мерцающий ореол искусственного солнца, а в волосах прячутся серебристые луны. Земля вокруг дрожит, и дрожь отдается во все вокруг – в траву, в деревья, в мебель дома, в ноги самому Альбедо – воздух настолько полнится густой и тяжелой силой, что он почти задыхается. Земля под ногами Кэйи прогибается, и по всей поверхности в стороны начинают ползти глубокие трещины, угрожающие разрастись в пропасть. Малые глаза-трещины вокруг его золотого глаза раскрываются синхронно, яростно выискивая что-то и не находя. Явственно не осознавая реальность, Кэйа приподнимает голову, приоткрывая рот, и поперек его лба с жутким чавканьем и шуршанием отражается впавший черный шрам, который с тошнотворными звуками раскрывается в третий глаз. Кэйа был человеком множества ответственностей, обременяющих его, и очередная из них, упав из его рук, переломила ему хребет. О, мы в дерьме, решает Альбедо. Он не может дышать. Он задыхается. Он умирает. Он должен сделать хоть что-то, но он не может навредить Кэйе, не может, не может... Если это случится, от Мондштадта останутся одни руины, понимает он внезапно. Никто смертный не способен одолеть полностью воплощенное божество. Они все останутся защищать дом и умрут. Кли, Джинн, Сахароза, Дилюк, Лиза... И, может, у него никогда по-настоящему не было выбора. Он вытягивает пустую руку ладонью вниз, и земля под его ногами начинает трястись даже сильнее. Точно столкнувшись с невероятной силы сопротивлением, он напрягается, но не сдвигается с места, и его руки белеют, когда пальцы сжимаются вокруг воздуха, и он держит посох, увенчанный синей звездой, пока за его спиной возникает перекрестье из девятерых других. Плакучая ива, выросшая на трупе смертника. Всегда возвращающаяся к своему создателю. Воздух тяжел настолько, что малейшее движение причиняет боль, и он раздирает руки в кровь, вонзая посох в землю, пока остальные следуют за, заточая существо в центре. Мне жаль, не говорит Альбедо, а потом ввинчивает посох вниз, и земля озаряется магическим кругом, и цепи хватают существо за конечности. И то, конечно, тянется разломить их, ведь оно абсолютно… Но цепи не рвутся. Оно смотрит на них, на круг, на Альбедо – сначала ошарашенно, а потом со злостью. Оно беззвучно кричит что-то, пока цепи закрепляются на нём все крепче и крепче, пока энергия оседает, пока мир не замирает, а потом приходит боль. И третий глаз взрывается. Существо в теле Кэйи замирает, точно не осознавая, что произошло. А потом оно начинает выть. Первая же силовая волна сбивает Альбедо, мигом растерявшего всю энергию, с ног, вторая – впечатывает в грязь на добрый дюйм. Существо вопит, хватаясь за рану и бешено трясясь, корчась на земле, пока трещины под его ногами расходятся все глубже и глубже и множатся, и множатся, и множатся, и деревья вокруг падают одно за другим, и воздух обращается в смертельный токсин – пока множество глаз на лице Кэйи не закрывается, и ноги касаются земли, сразу же сгибаясь в коленях, и тело сваливается вниз. Девять фантомных посохов, мигнув, пропадают, пока десятый не возвращается ему в руку – он, не думая, цепляет его за спину. А потом вой переходит на плач. Плачет Кэйа – надрывно и отчаянно, как он никогда в жизни не плакал, потому что Альберихи не плакали. Альбедо начинает тошнить. Больше нет чудовища. Есть только его друг. Внезапно, он желает не уметь сражаться. Внезапно, он желает не быть. Пока обсидиановая пыль опадает на землю, он подбегает к Кэйе, на безумной скорости перебирая все, что он должен сделать прямо сейчас. Бинты... Глаз Бога... Убедиться... Увести... За мгновение, когда он касается плеч Кэйи, плач резко обрывается. Кэйа пришел в себя, осознает он. Его ладони замирают в нескольких сантиметрах, и после некоторой задержки он одергивает их. – Болит пиздец, – бормочет Кэйа, пошатываясь вставая на ноги и держась за частично развоплощенный и искореженный третий глаз. На его лице замерло непонятное выражение, максимально далекое от рыдающего нечто, – лучше бы мне руку, блять, оторвали, чем это. Он не извиняется – не потому, что ему не жаль, но потому что он сделал, что должен был. – Идем, – говорит он вместо этого. – Давай разберемся с раной. Нам надо понять, есть ли внутричерепное кровотечение. – Ладно, – неохотно соглашается Кэйа и сжимает зубы. Они возвращаются в лагерь, где Альбедо осматривает его. Череп и мозг – к счастью – на удивление – не повреждены. Центр лба Кэйи представляет собой месиво из крови и разорванных тканей, мало напоминая бывший тут глаз, но все еще выглядя ужасно. Альбедо осторожно зашивает рану после соответствующей обработки, и под конец все даже не выглядит так плохо. Шрам, разумеется, остается, но Кэйа прячет его под густыми волосами и начинает выглядеть почти как обычно. – Если я сорвусь еще раз, то потеряю уже свой реальный глаз, – шутит он, соображая им овощной суп в котелке, – и пусть бы это был глаз за повязкой. Тогда у меня останется хотя бы один, которым я могу нормально видеть. Альбедо молча качает головой. Он не отвечает.

4

После этого в Кэйе точно прорывает трубу. Когда он улыбается слишком широко, его волосы начинают шевелиться, и в них прячутся солнечные лучи. Когда он раздражен, пол начинает мелко дрожать. Когда он опечален, воздух становится слишком тяжелым, чтобы дышать полной грудью. Что-то люди замечают. Что-то – нет. В целом, никто не придает этому слишком много значения, потому что в Мондштадте постоянно происходит что-то странное. Но Альбедо не может не замирать, когда скашивает взгляд на Кэйю, и звезда в его глазу горит неприлично ярко, или под его ногами пол идет трещинами, или свет начинает мигать. Все это – знак, что их время кончается. Впервые за все время он на самом деле ощущает себя сидящим на пороховой бочке с зажженным фитилем. Кэйа держит лицо, но ему становится хуже, и мелкая дрожь превращается в почти тряску, и люди наконец начинают задавать вопросы. Никто, разумеется, не думает, что дело в Кэйе, но это все равно держит того на низком старте. Альбедо на грани того, чтобы тоже перестать спать, но заставляет себя исправиться, вспомнив, что им не хватало еще одного сомнительного недочеловека, сходящего с ума совсем рядом с городом. Конечно, Альбедо пытается поговорить с ним: Кэйа, судный день грядет. Мы должны подготовиться. Мне стоит оставаться рядом, у меня есть способы возможного решения, и я не могу гарантировать тебе успех, но мы должны постараться, мы не можем не. Это не срабатывает. Кэйа окончательно закрывается от него. Он напевает мелодии, дирижирует руками, совсем не смотрит, куда идет, и абсолютно его не слушает. Альбедо продолжает, потому что у него не остается ни выбора, ни времени. Глаза у Кэйи абсолютно страшные, но он растягивает губы в привычную усмешку и говорит не волноваться об этом. В последнюю их встречу он забирает у него посох со звездой, и Альбедо вынужден драться, и это не помогает. Кэйа смеется и предлагает убить его, и он не может, и это корежит его в основании. На мгновение он опускает руки и позволяет Кэйе уйти, сжимая его личный магнум опус в руках. Все разваливается на его глазах. Он пялится в пустоту неприлично долгое время. Впервые в своей жизни он не знает, что делать.

***

И отец говорит: – Время пришло, Кэйа. И он знает, что его отсрочка кончилась.

***

Когда Альбедо открывает дверь, он не ожидает увидеть Дилюка, залитого кровью с головы до ног. – Где Кэйа? – спрашивает тот с привычной невозмутимостью. – Его нет дома. – Почему ты весь в крови? – спрашивает Альбедо вместо ответа. – Это не имеет значения. Где он? Его день рождения через два часа.

***

– Я ждал тебя, сын мой, – говорит его отец. Он гладит его по лицу и улыбается, но его улыбка не достигает глаз. – Время пришло. Истинный бог вернется к Каэнри'ах и уничтожит причинивших нам столь много боли. Сегодня время взрослеть. Это – настоящий ты. Все его мысли недостаточно четки. Он умирает. Он задыхается. Он давится. Он отравлен, он проколот, он утоплен. Ни одна часть его тела не работает правильно, и он ничего не может с этим сделать. Что-то в нем убивает его самого, и это уничтожает все его силы к сопротивлению. Он загнан в ужас и отвратителен сам себе, остается только посох в его ладонях. Гладкий и почти гибкий. Умиротворяюще приятный. Там, где должна мерцать синяя звезда, горит ослепительное солнце. Взгляд отца полон отчаяния, отстраненно констатирует он, а потом вонзает жезл себе в живот.

***

Альбедо моргает. Что-то в его голове щелкает. – Тридцатое? Не первое? Дилюк качает головой. – Странно, что ты не знаешь. Я считал, по крайней мере ты… – Нам надо торопиться, – мотает головой Альбедо, – у нас не осталось времени. Мгновение назад он не знает, куда идти, но потом раскручивает материализовавшуюся в его ладонях магнитную стрелку, и она, немного посомневавшись, уверенно указывает на юго-запад. – Ты все это время мог узнать, где он? – уточняет Дилюк, удивленный лишь немного. – Почему ты не сделал это раньше? – Я думал, у меня еще сутки времени. Я допустил ошибку. Кэйа не слышит меня. Дилюк трясет головой, а потом хватает Альбедо за руку и срывается с места.

***

Они опаздывают – все пространство это просто огромный кровавый росчерк, в центре которого лежит Кэйа. И… он дышит, успокаивает себя Альбедо. Он дышит. Он вытаскивает преграду, и жуткая дыра в животе в тот же миг начинает заживать. В том, насколько быстро регенерирует Кэйа, есть что-то бесконечно тошнотворное. Кэйа заходится жутким кашлем. Дилюк склоняется над ним, пытаясь понять, как он. – Я не смогу сдерживать это дольше, – умиротворенно констатирует Кэйа. – Мы недостаточно далеко от Мондштадта. Вы должны убить меня. – Нет, – цедит Дилюк; он проверяет его температуру и закрывает порезы и ожоги, – ты не умираешь здесь. – Он держит его за плечо, осторожно проводя энергию Глаза Бога через пальцы, в силах оправить от внутренних повреждений. – Я должен, – твердит Кэйа. – Мы сможем предотвратить это, – лихорадочно констатирует Альбедо, – мы сможем, Кай, просто дыши- – Нет! – Кэйа дергается. – Это невозможно. Я должен… И Дилюк еще держит Кэйю за плечо, и тот тянет вперед. Целью Алисы и Рейндоттир, пары ведьм из Ковена, несомненно, было создание бога – кого-то, равного архонтам, искусственный пауэрхаус, способный занять вакантное у Каэнри'ах место. Это не значило, что они не оставили туза в рукаве. Альбедо хватает Кэйю за руку, и в тот же момент ощущает, как гравитация вокруг изменилась – они словно перешагнули на другую страницу книги, разом теряясь в пространстве. Мир вокруг изменился тоже, и он не узнает ничего вокруг. Они не одни – перед ними сидит женщина в изящном белоснежном платье. Она пьет кофе и, кажется, абсолютно не удивлена незнакомцам в ее комнате. – Здравствуйте, джентельмены. – она невозмутимо улыбается. – Добро пожаловать на борт Звездного Экспресса. Не хотите поведать, что вас сюда привело?