Слово в шесть букв

—Что-то призадумался ты, детектив… —Правда? Рядом, на рассыпчатый и сырой от приходящего моря песок присела молодая женщина, подгибая полог чёрной куртки и без брезгливости протягивая ноги к воде. На себе она тут же поймала удивлённый взгляд – такого от уважаемой учёной никто не мог ожидать. Даже её собственный муж, который успел привыкнуть к: разбросанным как её, так и своим вещам по скромной квартире, оставленные без присмотра её вещи в своём офисе; исцелованным краям зеркал в ванной; возмущённым «господи, да отдай ты это в местную прачечную, что пристал!»; папкам с секретными документами, сложенными на кухонном столе с приклеенной на них запиской: «всё расскажу за ужином!»; импульсивным танцам на кухне в пять утра перед работой и вечно недопитой кружке кофе… —Не знаю, помнишь ли ты её, она была моей одноклассницей некоторое время, кстати, — выдохнула женщина, выдыхая морозный воздух в такт дыма от сигареты мужчины, — Мари?.. Растерянное пожатие плечами в ответ. —Ну и память у вас, детектив, — мягкий смешок, — так вот, эта Мари, она очень любила этот берег. Она даже создала себе коллекцию аксессуаров из найденных здесь ракушек, как бы банально это не звучало!.. —Аксессуары из ракушек? — полная участия улыбка. —Красивая. Она дарила тебе один из своих браслетов! Яку, дырявая ты голова, она бы так обиделась, что ты забыл, не пережила бы. —Правда? — мужчина потушил сигарету о песок, пододвигаясь ближе к жене, — что бы я там такого значил… Я! Для таких уникальных дизайнеров! —«Мари, это так мило-о-о, я сейчас расплачусь, это правда мне-е-е?.. Какие раку-ушки, Мари, Мари…» — начала повторять женщина писклявым голосом, явно пародируя сцену из детства. —Это я сказал? — короткий смех, — меня пугает, что ты так хорошо помнишь детство. Мне всю жизнь казалось, что я единственный помнил про наш маленький детективный кружок. Оказывается, я вообще мало что помню! Детектив-дырявая-башка. —Подходящее имя для более успешной коммерции… — подметила, сощурившись, фиолетоволосая, — заработай нам миллионы, Яку. Назови своё агентство именно так. Верь мне, я разбираюсь в продвижении собственного имя… —А, да, точно, — кивнул несколько раз детектив, — те самые знания о публичности от учёной, чья личность должна находиться под строгим секретом… —Даже такая, как я, — не растерялась в парировании учёная, — знаю больше, чем такой, как ты… —Это уже просто оскорбления! Мужчина заглянул жене в глаза, с некоторым предъявлением, но увидев в рассудительном и вечно справедливом взгляде знакомую нежность с необъятным пониманием, лишь рассеялся в улыбке, кидаясь с поцелуем и умышленно валя учёную на не приятный на ощупь песок. В песке были теперь его ладони, её шея, обе их куртки, учитывая, что мужчина быстро был перевёрнут на бок, ближе к воде. На пляже всегда было тихо. Как будто стоило ему только посмотреть на возвышающиеся на горизонте новостройки, становилось как-то спокойнее. Конечно, не так спокойно, как всю его молодость и упомянутое беспечное детство, когда ещё в их городе не было никаких подозрительных разработок, тайных проектов, монополистического Аматерасу, который медленно, но точно разрушал семейные бизнесы, процветающие здесь десятилетиями… Надвигающееся на Канай Вард бедствие могли чувствовать все, кто прожил в этом городе во время, когда кроме малоэтажных домишек, полупустых улиц и исключительно знакомых и родных лиц не наполняло больше ничего. Что из выстраивающегося здесь чуть ли не мегаполиса могло получиться, Яку не знал. Не знала и единственная женщина, которая поверила в завядшую за ненужностью благодаря непонятным «Миротворцам» мечту и всё ещё с трудом держащийся статус единственного детектива Канай Варда. Мечту стать по-настоящему нужным детективом. И каждый раз, приходя на этот берег, Яку Фурио таил в себе надежду на то, что этому городу всё ещё нужны детективы, что его амбиции в качестве чуть ли не местного супер-героя всё же имеют в меняющемся стремительно городе спрос. Каждый раз во взгляде своей жены он видел что-то такое, необходимое ему, что-то, что позволяло в особенно холодные рабочие утра будней с трепетным сердцебиением идти в пустующий офис и думать об ожидающих его там клиентах с новыми интригующими делами. Но после десятого за месяц дела о мелкой краже страстный детектив возвращался домой, такими же холодными вечерами, с гуляющими нежеланными мыслями в голове вешая на доску очередное «горе-дело». Целуя в щёку вернувшуюся с работы точно такую же, потерявшую всякую веру в человечество учёную, и разогревая на старой плите оставшийся со вчерашнего дня ужин… —Фу, вода в сапогах! — завизжала женщина, прерывая поцелуй ребяческим смехом и тут же вскакивая на ноги. Сапоги и вправду промокли насквозь. —Знаешь, иногда мне кажется… — произносит учтиво Яку, сдерживая такой же заливистый смех, — что большая часть происходящих с нами вещей… могла произойти только с нами одними на всей планете. —Не могу не согласиться с вами, детектив, — женщина одной ногой стояла на песке, поддерживая баланс и выливая из одного сапога скопившуюся воду, — детектив, который познакомился со мной просто, чтобы узнать перед выполнением заказа, за что на мою голову объявили охоту!.. —О да, точно… — смущённый взгляд, эта история явно вызывала у детектива стыд и по сей день, — это -- именно так звучит история нашего воссоединения спустя лет… сколько лет? —Яку Фурио, — прохрипела женщина, бросая безнадёжные к спасению уже сапоги на песок и решая, что босиком стоять будет даже менее холодно, — измерьте, пожалуйста, температуру поверхности воды… кажется, вам нужно выяснить, через какое именно время в ней разложится появившийся чей-то новый труп… —Труп?! — взвинчено переспросил детектив, в один миг понимая, кого имела в виду его жена и отправляясь в воду прямо пятой точкой и новехонькими купленными брюками. Температура поверхности воды была просто адской. Он сделал это заключение как обычный человек, который предчувствовал приходящую в их двери на следующий день простуду. Как детектив он сказал бы, что температура была со знаком плюс, но за отсутствием специального оборудования определить точную цифру было делом невозможным, соответственно и… —Ты решила взять больничный? — жалобным голосом промямлил Фурио, вяло облокачиваясь на песок и вставая на ноги, чувствуя, как омерзительно стекает вниз по всему его телу ледяная вода, — мы же завтра просто не встанем. —Больничный? — обеспокоенный голос, — Я думала, это ты его добивался! —Вовсе нет! —Не занимайтесь самообманом, детектив! —Знаете, напишу-ка я на вас заявление, будете не допущены к собственным же исследованиям… —Твое слово правда будет настолько влиятельным для Аматерасу? —Нет. Моё слово будет для них словно пустой звук, — улыбка. —Знаешь, моё тоже! Смех. Перед ним стояла самая красивая и желанная им женщина во всём мире, у которой в кармане были многочисленные способы подколоть его самолюбие. Она была настоящей, живой, пугающе умной и явно обладала властью создать что-то жизненно необходимое, революционное и новое если не для жизни всего мира, то так точно для жизни этого города. Стояла перед ним, пока её шёлковые волосы развивал прибойный ветер, а за спиной садилось позднее солнце слегка пасмурного неба. Всё это было так тускло и холодно, но всё также от её голоса для него навечно исходили самое горячее тепло и необходимая обоим уверенность в завтрашнем дне. Она стояла босиком, края её брюк были намокшие, плечи содрогались от их очередных подшучиваний друг над другом, а очки были забавно спущены. Такой она навсегда осталась в его памяти. Такой, и ещё изучающей с интересом учёного его почти эзотерические татуировки на теле, пытаясь найти рациональность в чём-то исключительно духовном. Он навсегда помнит её разговоры, сказанные в моменты, когда она отдыхала на его груди и вслух размышляла над чем-то обыденном. И как обыденное отвлечённо переходило к съедающим её сомнениям и тревогам, касающихся самого большого дела её жизни. Как дышать в такие моменты отчего-то становилось тяжело, а голова отключалась от любого рода мыслей. Запомнил умоляющей его завести собаку, прекрасно понимающей, что никто из них не сможет ухаживать за живым существом. Ни в пропахшем чужими запахами клиентов детективном офисе, где воздух был сырой, а потолок начинал покрываться плесенью, ни в комнатах лаборатории, закрытых на два замка со строгим списком допускаемого внутрь персонала. Напевал иногда себе под нос заученные наизусть песни из её странного вкуса в музыке, которую он успел полюбить, прислушиваясь к её душевному пению за дешёвым завтраком. Иногда от скуки прокручивал её объяснения основ регенеративной медицины, науки, которой она посвятила свою безопасность и всю оставшуюся жизнь. Но всё воспроизвести в памяти всё равно никогда у него не удавалось, поскольку он быстро сдавался уже на вовлечённых объяснениях многочисленных схем с устройством каждой из тканей разных типов клеток… Смеялся, вспоминая приходящую к нему на работу под прикрытием того самого образа детектива, созданного поп-культурой, находящую вечно где-то всё новые скучные коричневые длинные пальто и широкие шляпы, которые она чуть ли не натягивала себе на голову: она верила, так он её точно не сможет узнать… Но он всегда узнавал, а потом провожал её в очередную командировку, в сердцах завидуя успешности своей жены. Ненавидел вспоминать ругающую его за пристрастие к сигаретам, и тревожно устанавливающие с ним зрительный контакт глаза, — день, когда он обнаружил её саму курящей в сером коридоре жилой площади. Чёрным пятном отпечатались в памяти губы, одним шёпотом сообщающие угрожающее: «от меня могут избавиться». Потушенную после о подошву сигарету и его собственное сердце, от ужаса и преследующего все эти короткие года не отпускающего предчувствия бедствия. Запомнил обнадёживающие руки, замком в его руках обещающие что-то невозможное без лишних и пустых слов. Запомнил фиолетовые волосы, переливающиеся на строгом халате до смешного очаровательно, они оба валились с ног от усталости, но в мыслях каждый раз промелькало: «Ты определённо самое красивое и самое загадочное, что я когда-либо мог встретить за всю свою горе карьеру…» И к её следующему после этих мыслей смеху, он который раз подумает, что его малодушие и по-настоящему жалкая, но острая нужда в деньгах, только бы выплатить до ужаса пугающий долг за аренду офиса, привело когда-то его в их ставшее любимым кафе, привело к его самой дорогой ставшей женой женщине. Навсегда запомнит и следующие после этого несправедливо длинные, дождливые и морозные года, когда на сердце не осталось ничего, кроме лишь половины от него самого, гулкой пустоты и не впечатляющего вида из окна его нового офиса, подаренного ему СЕО то ли из жалости, то ли из-за чего ещё. Видимо, в качестве сочувствия. Если оно ещё было у кого-то из Аматерасу. Не осталось больше ни крошечной, но наполненной их историей и признаниями квартиры, ни исцелованного зеркала в ванной, ни доводящего его до ужаса своими масштабами и точностью оборудования, ни её тепла, ни лёгкого смеха. Яку Фурио в особенно холодные утра вместо поцелуя в щёку получал только ступор, который заставлял его подолгу прожигать взглядом вид из крошечного окна подводной лодки: что утро тебе, что вечер, этот город стал похож на бесконечную ночь. Тепло любящей женщины осталось где-то там, за пределами наступивших реалий, будто бы в совершенно другой вселенной. Быть может и хорошо, что она не успела застать дорогой их сердцу Канай Вард таким безнадёжным. Он так и не смог стать «великим детективом», по-настоящему нужным чувствовал себя в последний раз только в объятьях учёной, которая одним страшным днём подтвердила каждую из особо страшных тревог. Яку не мог знать всей правды, произошедшей в тот день. Но он не верил ни во взрыв, ни в не по плану произведённый опыт, его жена никогда не ошибалась и никогда не шла на дела, в которых существовала бы даже крохотная вероятность смерти. Не сказав ему об этом ни малейшего слова. Это была их общая клятва, даже если Яку не совсем верил в то, что когда-то подобное придётся произносить ему. Как будто детективом всё это время была именно она. Искать информацию мелкому детективу в секретной лаборатории такой огромной корпорации, как Аматерасу, было без толку. Поэтому он верил только дрогнувшим в ту роковую секунду губам. Если они месяцами, пряча во взгляде, боялись такого развития событий – значит, рано или поздно оно должно было случиться… Как и принятое им жестокое решение. —Мне только ребятишек жаль, — через зубы произнёс мужчина, зажёвывая слабо горящую сигарету, — хотя какие там ребятишки… — ухмылка, — дела ведут лучше моего в тысячу раз. Как никак, они - настоящие Мастера Детективы. Яку поёжился, сидя на пустом и ничем не освещённым берегу, не сопротивляясь непрекращающемуся вот уже три года дождю, но леденящей щиколотки воде. Вода осталась прежней. И даже их берег. —Я мало чем в жизни горжусь, — на выдохе произнёс детектив, морщась морю, — в мои-то года и такой крошечный список поступков, за которые можно было гордиться. Но я горжусь за себя, крошечного и горящего детективным делом ребёнка, за наш скромный кружок, патрулирование это… мы правда были, словно подрастающие герои! «И сейчас этому городу как никогда нужны герои». Улыбка, простая и радостная, не смотря на переполняющие сожаления, горе, страх поджидающей его завтрашним же днём смерти, и успокаивающее, как никогда, одиночество. —Горжусь за свою собственную паршивость. Что от меня последний работник в тот день ушёл, что я правда согласился за какой-то миллион на взятие такого жестокого дела, как сдача информации о какой-то… милой незнакомке, через полчаса знакомства выдавшей мне суть своих секретных исследований. Учёной. Это парадокс – если бы не моя неудача и жалость к себе, мы с тобой бы так никогда и не встретились бы. Никогда не услышал бы твоего незаинтересованного в охоте на себя же голоса. Смешок. —Я поклялся защищать тебя. Этот город. Быть нужным его жителям. Тебя защитить я не смог, — произнёс шёпотом Фурио, сжимая лежащий на сыром, испорченным экологией песке букет белых хризантем, — а город защитить… в последний раз, шанс появился. Хотя бы крошечные остатки правды… Это будет самое великое дело детектива Яку Фурио! Ты бы испугалась. Начала бы меня от этого отговаривать, потому что любишь… Или потому что не хочешь иметь мужа с окровавленными руками, или хотела бы? Так и не успел понять твоё предпочтение в мужчинах, — болезненная ухмылка. —Но, как говорит главный более привилегированных детективов, «эмоции должны быть отброшены, чтобы прийти к идеальному решению с помощью совершенной дедукции». Но я не боюсь, — пожал плечами Яку, улыбаясь морю, — мне кажется, я перестал бояться смерти, когда они отобрали тебя у меня. Как будто ты меня ждёшь в огромном небе, на котором когда-то ещё сияли звёзды. И галактика окажется не более чем нашей прокуренной и пропахшей химикатами квартиркой. Тоже двухкомнатной. —Мы снова встретимся, ты вставишь мне пощёчину, посмеёшься с моей конкретной уже щетинки, растреплешь неугомонные волосы и исцелуешь губы, даже если воняет никотином пуще прежнего. И скажешь, шутя: «Посмотри на себя… ну почти супер герой. Спасибо тебе, мой дорогой детектив». На пляже остался лежать потрёпанный прибойным ветром букет, на поверхность воды приземлялись украденные воздушными потоками белые хризантемы, отчего-то смиренно оставаясь на плаву. На мокром песке оставались удаляющиеся и смываемые морем следы, на созданное им самим последнее дело его провожал стоящий в ушах нежный, родной шёпот и равномерное сердцебиение. Через старую фотографию на Юму смотрела молодая счастливая пара, в тот же вечер, когда была сделана фотография, собирающаяся к общей подруге с целью обсудить все сплетни занятого и скромного городка. «Защитить всю радость и скорбь, который подарил мне этот город».