Tempus Magae

Когда мир перед глазами Энджела Даста вновь распался на нити, он вспомнил свою мать. В его затуманенном сознании её руки коснулись его лица, паутина морщин растянула её щёки. Это было давно, чертовски давно, и всё же каждый раз он слышал скрип её голоса так же ясно, как если бы она стояла у него за спиной. «Прекрасная звезда, скажи мне, что ты видишь оттуда? Что ты видишь оттуда? Отсюда я вижу тебя». Он сполз по стене — мог бы, но вместо этого осел на пол грузным мешком. Его голова безвольно качнулась вперед, руки дёрнулись, но он не смог их поднять. И не хотел. Ну и ладно, ну и пусть. Кому они нужны, эти руки? Без них ему всяко будет лучше. «Что ты видишь оттуда?», но он уже давно ничего не видел. Небо затянуло тучами, бури кружили в своих дьявольских танцах. Пламя преисподней выжгло его дотла и оставило ни с чем. Так что он вообще мог видеть? Его бедная мать умерла бы во второй раз, узнав, кем он стал. Бедный сын, блудный сын. Не звезда, и уж точно не прекрасная. Если Энджел Даст и был когда-то чем-то похожим на звезду, то уже давно достиг конца своей эволюции и обратился чёрной дырой. Он с трудом огляделся по сторонам. Его комната в отеле напоминала мусорную свалку — грязное бельё, разноцветные пакетики и пустые бутылки были разбросаны в таком количестве, что он едва мог разглядеть под ними ковёр. Как говорят живые люди? Бардак в голове — бардак в окружении. Словно его это хоть немного беспокоило. «Что ты видишь оттуда?» «Прекрасная звезда». «Отсюда я вижу тебя». О, как же Энджел Даст ненавидел, когда кто-то смотрел на него. Розовый туман путал мысли, однако он не мог избавиться от ощущения чужих взглядов — казалось, глаза были повсюду. И ведь они были. Он знал это, точно знал. Они были везде, просто он слишком устал, чтобы словить их на подглядывании. — Убирайтесь, — пробормотал он и прищурился. Комната шла кругом, весь мир шёл кругом. Или это шёл кругом он сам. — Хватит смотреть на меня! Он вскинул руки в попытке закрыться, но они оказались тяжёлыми, словно булыжники. Энджел Даст поджал губы. Мир почему-то стал расплываться, а затем что-то влажное коснулось его щёк. Разочарование поднялось по горлу, но он не собирался сдаваться, и вместо этого сжал кулаки. — Отвернитесь! «Отсюда я вижу тебя, — услышал он на периферии своего разума. Назойливое, словно комар, оно продолжало крутиться там. Голос его матери, противный, как никогда раньше. — Отсюда я вижу тебя, слышишь? Энтони, моя самая прекрасная звезда». — Нет! Нет, убирайся! Он ненавидел её. Её и весь этот мусор, её и свою работу, её и чужие взгляды, которые никогда не исчезали. Её и своё жалкое тело, которое никак не хотело его слушаться. Её и свои ноги, её и свои руки. Её и себя. Что она вообще могла знать? Ничего, ничего не могла. С её тёплыми руками и яркими улыбками, с её седыми кудрями и шершавыми морщинами. Что она могла знать? Энджел даст прикусил губу и зажмурился. Она умерла, умерла намного раньше него, и теперь наверняка дожидалась его там — выше туч и танцующих бурь, там, где никогда не переставало светить солнце. Зная её, никогда не переставала ждать. — Чёрт, — Энджел Даст притянул ноги к груди и положил голову на колени. Всё его тело болело. Всегда болело, но в порыве, розовом и мерцающем, как сладкая вата, он привык не замечать этого. Наслаждаться этим. Но вот он — вот он, вновь одинокий, вновь несчастный. За закрытой дверью строптивый и беззаботный «Энджел Даст» рассеивался, и на его месте оставался жалкий и беспомощный Энтони. Он привык к этому. Он привык к этому, но точно не к тому, что посреди ночи в его дверь кто-то решит постучаться. Энджел Даст замер, умоляя вселенную о том, чтобы это оказалась Чарли. Он мог обмануть Чарли. Даже её мерзкую подружку. Но не его. «Что ты видишь оттуда, прекрасная звезда?» Энджел Даст попытался подняться, но его ноги задрожали, как листья на ветру. Ничего не произошло. Стук повторился. — Энджел, — удача просто не могла улыбнуться ему, не так ли? Конечно, конечно это оказался он. Кто бы ещё? — Я вхожу. Прежде, чем он мог бы возразить, дверь скрипнула, а затем тусклый свет коридорных ламп упал на его ногу. Две радужки, жёлтые, будто золото, будто смола, будто ангельская кровь, обратились к нему из прохода. Хаск был таким же мрачным, как и всегда. «Не смотри, — хотелось сказать Энджелу Дасту. — Пожалуйста, не смотри на меня так». Он промолчал. И когда дверь закрылась за спиной Хаска, он промолчал тоже. — Только посмотри на себя, — пробормотал тот. В один момент Хаск был далеко, а в другой уже присел перед ним и щёлкал пальцами перед его лицом. — Что ты принял? Его слова казались Энджелу Дасту неразборчивыми, будто произнесёнными из-за стены. А ещё его шляпа, эта дурацкая и очаровательная шляпа, куда-то пропала. Только если кто-то другой снял её, разве нет? Энджел Даст не мог придумать другой причины. При мысли об этом в его лёгких вспыхнуло пламя. — Энджел? — Хаск наклонился ближе. Ему было хорошо знакомо это «ближе» — он испытал сотни, тысячи таких. Сначала было просто «ближе», затем щелкала камера, а потом он оказывался либо на коленях, либо лицом в подушку, либо спиной на столе. Возможно, с Хаском это могло быть лучше, чем обычно. Возможно, после этого Энджелу Дасту даже не пришлось бы хромать, его кости остались бы целы, его тело не дрожало бы при каждом движении. Но имело ли это значение? — Всё хорошо, — с трудом произнёс он, а затем наклонился. Его руки потянулись к брюкам Хаска, но тот перехватил их. — Не упрямься, я сделаю тебе приятно. — О чём ты, чёрт возьми, говоришь? — выражение лица Хаска стало таким странным, что ему пришлось сосредоточиться, чтобы понять его. Было похоже на растерянность. Или разочарование. Но почему он был разочарован? Разве Энджел Даст плохо справлялся? В конце концов, удовлетворение чужих желаний давно стало единственным, в чём он был хорош. — Не трогай меня. Ты себя не контролируешь. — Прекрасная звезда, — пробормотал Энджел Даст. Слова матери всё ещё эхом отдавались в его голове, и теперь их голоса звучали одновременно. — Что ты видишь оттуда? Эй, Хаск. Что ты видишь? Что ты видишь? Он тихо засмеялся, всё ещё несчастный, всё ещё чёрная дыра, всё ещё разбитый вдребезги. Сознание казалось пустым, мысли — призраками. Всего миг назад он хотел умереть во второй раз, а теперь ему было хорошо, как никогда. Возможно, желание наклониться и поцеловать Хаска, бурлило в его чёрных венах, но это было не важно. Он ведь мусор. Когда это желания мусора имели значение? — Она ошибалась, — продолжил Энджел Даст. Руки Хаска лежали на его плечах, а его взгляд был таким невыносимо сочувствущим, что он мог смотреть только в сторону — туда, где хихикали грязное бельё, разноцветные пакетики и пустые бутылки. По крайней мере, перед ними стыд не грозился выжечь его душу. — Она так ошибалась, знаешь? Говорила, что я самая прекрасная звезда. Разве она могла быть такой наивной? Самая прекрасная звезда. Она видела, но я не вижу. Я ничего не вижу. И ты не смотри. Он порывисто повернулся, и невольно перехватил взгляд Хаска, который оказался таким обжигающим, таким ясным. Совсем как у неё. Ужасный взгляд. Энджел Даст сглотнул отчаяние и стиснул запястья Хаска. — Не смотри на меня, — тихо попросил он. — Все смотрят. Никто не отворачивается. Но Хаск не отвернулся тоже. — Ты слышишь вообще? — Энджел Даст знал, что его голос стал громче, но не мог контролировать это. Злость, будто искра в луже бензина, обратила его разум пламенем. — Не смотри! Не смотри на меня! Он попытался оттолкнуть Хаска, отвернуть его голову, закрыться. Но ничего не получалось — его руки раз за разом опускались, и пока нижней парой он обнимал себя, верхнюю Хаск удерживал сам. Его хватка была непохожей на те, с которыми Энджелу Дасту приходилось иметь дело обычно. Ему не было больно. И тем не менее, это оставалось бесконечно унизительным. — Перестань, — сказал Хаск, когда Энджел Даст в порыве злости попытался его укусить. Он чувствовал себя диким животным, таким же глупым и безнадёжным. — Я не пытаюсь тебе навредить. — Ты не лучше других! — качнул головой Энджел Даст. Все пытались. И пусть Хаск никогда не был с ним груб, и пусть он выглядел таким мягким, и пусть, пусть. Это было не важно. — Я не просил тебя сюда приходить! — Тебе и не нужно, — выдохнул Хаск. Он выглядел уставшим. Энджел Даст почувствовал укол вины за то, как вёл себя, но быстро оттолкнул эту мысль в самую даль своего сознания. — Я здесь, потому что хочу помочь тебе. Как и раньше. Как и всегда. Череда воспоминаний, словно кинематографическая лента, промелькнула в голове Энджела Даста. Слова Хаска не были ложью, как бы он ни надеялся на это — безалкогольные напитки, лёгкие касания и бесконечное множество чувств. Всяких чувств. «Прекрасной звезде» было далеко до того, что могло выскользнуть изо рта Хаска. И тем не менее, это ничуть не уменьшило его досады. — Ты говоришь это, — горько ответил Энджел Даст, — но я не могу поверить. Не могу. Это было абсурдно, так чертовски абсурдно, но когда Валентино говорил подобное, в это верилось гораздо легче. По крайней мере, в сравнении со жгучими пощёчинами и острыми пинками, такой его способ сдерживания был наименее болезненным. — Можешь не верить, — Хаск опустил голову и посмотрел на него из-под ресниц. Запястья Энджела Даста выскользнули из его рук и упали на пол. На миг в комнате стало так тихо, что биения их чёрных сердец стали почти оглушительными. — Просто позволь мне помочь тебе и сейчас. Прекрасная звезда, яркая звезда, мёртвая, мёртвая, бесконечно мёртвая звезда. Как он мог этого не замечать? Как он мог? — Просто оставь меня в покое, — Энджел Даст поджал губы и спрятал лицо в ладонях. Ему совсем не хотелось видеть Хаска, и ещё меньше хотелось, чтобы тот видел его. Особенно таким. Все они были одинаковыми. Прикасались к нему, били его, выворачивали наизнанку. Иногда Энджелу Дасту казалось, что их ладони покрывают его кожу шрамами. Возможно, так оно и было. Наверняка, наверняка так и было. И теперь, когда Хаск отпустил его, отпечатки его рук тоже остались там, поверх тысяч других. Возможно, самые тусклые, самые нежные, но они тоже были там. В конце концов, он ничем не отличался от остальных. Он тоже не слушал его мольб. Всё ещё закрывая лицо, Энджел Даст услышал, как Хаск поднялся и замер. Тишина, обычно гладкая, как кипячёное молоко, теперь выворачивала его внутренности. «Уходи, — хотелось сказать Энджелу Дасту. — Останься». — Я вернусь проверить тебя позже, — тихо сказал Хаск. Грязное бельё, разноцветные пакетики и пустые бутылки шуршали под его ногами весь путь до двери. Только когда щёлкнул замок, Энджел Даст убрал руки и несдержанно всхлипнул. Он лёг набок и прижал ноги к животу. На миг ему захотелось стать таким маленьким, чтобы казалось, будто его тут и нет. Никогда не было. «Прекрасная звезда, скажи, что ты видишь оттуда?» «Что ты видишь оттуда?» О, лучше бы он был слеп.