“Давай поженимся” или Отдел сватовства при ЗАГС

      В жизни Харитона Радеоновича Захарова было много разного странного, грандиозного и нелепого. Например, законы. Если бы главу отдела нейробиологии не увлекла когда-то медицина, он бы абсолютно точно стал юристом, ибо всевозможные прецеденты в законодательстве Советского союза вызывали его неподдельный интерес. Как можно одновременно продвигать идеи коммунизма и не иметь возможности покинуть страну? Как можно получать химическое образование, одновременно выезжая “на картошку”? Как можно повышать рождаемость одновременно сокращая количество мест в яслях? Последний вопрос с подозрительным постоянством мелькал в газетах всё чаще. Можно даже сказать, что он поравнялся по популярности с законопроектом об учреждении отделов сватовства при ЗАГСах. И если товарища Чувыркина с его “идеей” по насаждению семейного счастья знали все, то вот о личности активиста “за полноценные ясли” могли только гадать.       Вздохнув, Захаров проводил дождевую тучу, из которой вынырнул “шмель” с “турбиной”, и зажмурился, подставляя лицо закатному солнцу, как раз за эту самую тучу уходившему. Со светилами всегда так. Когда они готовы его греть, он не в настроении, и наоборот.       Дарья СергеевнаДаша как раз выходила из дверей, когда автомобиль коснулся покрышками асфальта на стоянке. Вряд ли она кого-то поджидала, судя по часам, выходила в свои обычные шесть пятнадцать. Женщина-солнце. Сами законы вселенной диктовали ей время перемещения в пространстве. Харитон снова застыл, провожая её взглядом.       – Ну, что такое, – прошипел он рулю, когда Сеченова пропала из виду, и наваждение спало.       Сколько глава отдела нейробиологии её помнил, Дарья Сергеевна почти всегда и для всех была “такой”. Красивой, неземной, завораживающей и умной. “Ведьма”, – крикнул как-то в сердцах Молотов и прилепил нелицеприятное прозвище. Хотя, к ней не могло прилипнуть. Сеченова раздражающе гордо носила новый титул. В основном, правда она выводила из себя женщин, но порой и мужчины чувствовали себя обиженными. Одни её считали высокомерной выскочкой, как Эдисон, ворующей чужие идеи. Другие – восхищались выдержке и выносливости железной леди, называя “королевой Викторией” новой Российской империи. Даша не была ни зазнайкой, ни царицей. Стоило ей спрятаться от людей в своей квартире-крепости, она скидывала невысокие каблуки, элегантно вешала в прихожей серый плащ и снимала пиджак, а вместе с ним сбрасывала с себя директора Предприятия. На ней ещё оставалась какое-то время личина медика, вшитая в рубашку, или учёного – вплетённая в волосы, но если ближе к восьми вечера постучать в заветную дверь на пятом этаже, то можно застать…       – Даша! – Харитон выбрался, наконец из машины и окликнул директора Предприятия.       Сеченова обернулась и растянула губы в приветливой улыбке:       – Харитон, ты сегодня рано. Что-то идёт не по плану, или наоборот, всё очень хорошо.       – С моими планами всё прекрасно. “Искра” прошла фазу тестирования на высших приматах. Мне нужно разрешение для продолжения исследований на людях.       – Мне казалось, опыт с высшими приматами должен был проходить вчера.       – Вчера и прошёл, задокументировать-то надо.       – Понятно, – Дарья Сергеевна кивнула своим мыслям и тронулась с места в сторону “дома академиков”. – Ты закончил только сегодня ближе к обеду, – констатировала она.       “Домом академиков” называли многоквартирную “панельку” напротив конструкторского бюро “Челомея”. Когда в прошлом году “Икар” подняли в воздух, когортой было принято решение, что все её члены должны жить на платформе, дабы своим примером демонстрировать надёжность. Многие с удовольствием там и остались. Лебедев и Челомей радовались близости к своим лабораториям, Вавилову нравилось отсутствие сырости, Королёв больше времени проводил в Подмосковье, Филимоненко с восторгом делал пару кругов над своим строящимся токамаком перед началом рабочего дня и после. Из “зубров” только Павлов попросил оставить ему небольшой домик в лесу за пределами Предприятия. Захаров в принципе тоже мог позволить себе квартиру поближе к недавно построенному медицинскому комплексу, ведь Даша Дарья Сергеевна позволяла ему больше чем другим, но зачем. Эти пять минут никогда погоды не делали. Если ему нужно было остаться поближе к лабораториям, он спал на диване в кабинете, а если ничто не требовало его пристального внимания, то какая разница, где кровать, книжные полки и холодильник.       – А как твои планы? Решила что-то?       – “Атомное сердце” позволит нам высвободить определённую сумму денег на создание нашего “особого” комплекса. Мы сегодня обсуждали с Лёшей. Он согласился возглавить.       – Ты назовёшь его гордо “Лебедев”?       – Лёша, прям как ты, отказался. Предложил что-то более загадочное. Мне понравилось: “Академия Последствий”. Они “там”, – Сеченова указала пальцем вверх, – пусть гадают, о каких последствиях мы говорим.       – Конечно же, о последствиях запуска “Атомного сердца”.       – Конечно, – серьезно согласилась она, но всё-таки не удержалась и прыснула.       – А что касаемо твоих других планов?       – Тоша, я не Нострадамус, о чём ты хочешь знать? У меня на рабочем столе осталось порядка семи папок.       – Я про госсвах.       Она остановилась как вкопанная и уставилась перед собой немигающим взглядом:       – Тоша, соберись. Это очень важно. Что звучит лучше “госсвах” или “совсвах”.       – Даш… – позвал он директора Предприятия, но та, продолжая перебирать губами какие-то слова, ловко вынула из сумки блокнот с карандашом и открыла на странице с написанными её размашистым врачебным почерком наименованиями:       “Наркомсват,       Нарсват,       Совсват,       Совсватбрак,       Всесоюзсват,       Наркомсватбрак,       НКСБ,       ССБ,       ВСС.”       – Что это? – Харитон кивнул на список, наблюдая, как он пополняется.       – Ничего, – невинно ответила Сеченова. – Как добросовестный член партии готовлю предложения относительно новой инициативы Правительства.       – То есть, ты развлекаешься.       – Тоша, достопочтенные мужи решили положить мне в постель тёплую грелку. Я хочу отблагодарить их и сделать наше общее дело лучше, – она деловито закрыла блокнот.       – Иными словами, застопорить вступление в силу.       – Ложь и поклёп. Ну, как можно вводить обязательно бракосочетание всех холостых граждан старше тридцати пяти и не оптимизировать процесс. А если женщине не подходит мужчине? Если он скажем близнец, но асцендент у него в водолее, а она овен с Венерой в восьмом доме? Ну вот как их можно сводить? Это получается, государство потратит деньги, женит, а они всё равно расстанутся? Или будут жить отдельно, но со штампом?       – Асцен… что?       – Это наука, – игриво подмигнула она. – Астрология. Каждому ЗАГСу по психологу/астрологу, профессиональной свахе и регистратору сватовства. Каждой невесте по три жениха, каждому жениху по три невесты.       Все десять минут, пока Захаров с Сеченовой шли до дома, Дарья Сергеевна, не проронив ни одной улыбки, во всех красках расписывала, кто, как, кого и где должен искать, регистрировать и сватать. Они расстались на лестничной клетке пятого этажа, которую делили с самого заселения.       – Выспись, пожалуйста, – бросила “ведьма” своё заклинание вместе со странным взглядом, – не засиживайся, – и скрылась за дверью.       Начальник отела нейробиологии часто представлял процесс разоблачения директора Предприятия в Дашу. Несколько раз в поездках даже наблюдал, но порой ловил себя на том, что не отказался бы видеть чаще. Когда тебе сорок, врать себе становится всё сложнее. Это в двадцать пять многое притупляется в мироощущении, и можно убеждать себя в… Харитону понадобилось десять лет, чтобы понять, что и с чем он перепутал, кому сказал “нет”, кого обидел. А ведь Сеченова спокойно приняла его отказ, сбросила, поведя плечами и больше не поднимала тему.       Давно дело было… Ещё до войны. Захаров переехал в Москву по приглашению Бехтерева. Владимир Михайлович тогда покровительственно предложил перечеркнуть старую жизнь и всё то, что мешало Харитону сконцентрировать на медицине. Тот согласился, съездил в последний раз на могилу жены и дочери и попробовал начать всё с чистого листа в новом городе. Чистый лист открылся с Дашей. Она порхала по медицинскому университету, открывала двери всех кафедр, заводила друзей, влюбляла юношей и рассказывала про светлое будущее. Ещё тогда поговаривали, что женихи к ней выстраивались в очередь, но никому не ведомы были те, кому она позволяла водить себя по вечерам на набережную или провожать до дома.       Захаров не сразу сообразил, что именно ему позволили всё, и даже больше. “Большего” хотела сама Сеченова, а у него болело. В двадцать пять у мальчиков вообще всё очень остро по любому поводу, а у Харитона было, как ему казалось, серьезное “освобождение” от отношений. Даша с горящими глазами предложила своё сердце сама, и он вежливо вернул его назад даже не послушав ни одного удара.       – У тебя таких как я будет ещё много       – Значит, останемся друзьями, – решила она, улыбнулась одними губами и напоследок обняла.        Потом появились слухи и про архитектора из МАРХИ, и про инженера из МГУ. Захаров даже видел некоторых из них, но дела ему не было. Даша оставалась где-то рядом с ним по восемь часов каждый день: серьезная, слегка взбудораженная вечной гонкой за неизведанным и, в отличие от машинисток и лаборанток – “безопасная”. Она всегда уважала чужие границы и решения. “Она” его легко отпустила и при этом вросла в жизнь так, будто являлась её неотъемлемой частью.       Харитон не понял, когда это произошло, и они поменялись местами. Просто в один ничем не примечательный день, когда они программировали полимер для первого экспериментального робота, он повернулся и увидел её не светилом, подобным божеству, а той самой Молотовской ведьмой.       Что-то упало и со звоном разбилось, привлекая его внимание. Захаров посмотрел назад и уткнулся в сгорбленную спину. Сеченова дёрнула головой, повернулась вполоборота и склонилась над разбитой колбой с полимером. Черты её лица непривычно заострились, свет упал так, что обычно изящный тонкий носик изогнулся в уродливый крючок. Дарья Сергеевна шевелила губами, и до её друга долетали обрывки не самых лестных фраз. Он только сейчас заметил, какие у неё узловатые изъеденные реактивами пальцы, немного непропорциональные глаза, одно веко опускалось чуть быстрее другого. Не идеальная Даша заползла ему в душу давно, но дала о себе знать только сейчас.       – Что случилось? – аккуратно спросил Харитон.       – Я уронила опытный образец, – деланно спокойно ответила она.       – Это я вижу. Что случилось?       – Не важно.       – Когда женщина говорит “не важно”, мужчине стоит бежать в соседнюю страну.       Закатив глаза, Дарья Сергеевна подняла, наконец, сам полимер, оставив осколки на полу:       – Ты – не тот мужчина, которому следует бежать.       Обидел кто-то, получил подтверждение своим догадкам Харитон.       – Я думаю, что как друг могу тебя защитить.       – Как друг, ты можешь заварить мне кофе или чай.       Сеченова умела обидеть, когда хотела. И это всегда значило, что и сама она копит недовольство.       Сон не шёл. Да и рано было. Согласно часам, едва перевалило за восемь. На улице уже стемнело, и Челомей задорно подмигивал прохожим своими огнями. Через стенку что-то стукнуло. Скорее всего последнее облачение Дарьи Сергеевны скрылось в гардеробе. Захаров со скрипом поднялся и пошёл на кухню. В голове созрел самый нелепый повод постучаться в соседнюю дверь. Главное найти…              – Тебе соль, сахар, муку? – хихикнула Даша, прислонившись к дверному косяку.       Это был своеобразный сигнал. Они всегда так начинали разговор, который не должен был ни к чему обязывать. Вечер без директоров и начальников отделов. Просто странные друзья.       – У меня есть кипятильник, – он помахал нагревательным прибором, – Воды не найдётся.       – Однажды ты повторишься, – шутливо пригрозила Сеченова и пропустила в квартиру.       – Я раньше умру.       Даша неуютно поёжилась и запахнула свой сатиновый бежевый пеньюар, скрывая кремовую комбинацию. Вдали засвистел чайник, и она, семеня босыми ногами по паркету, поторопилась на кухню.       На столе лежала тонкая стопка жёлтых листов и перьевая ручка. Очевидно – не документы или научные труды. Их Сеченова дома держала только в кабинете. Захаров заглянул в текст и сквозь не самый понятный почерк уловил: “ясли, как неотъемлемая ступень в системе образовании СССР, формируют в гражданине ключевые для советского человека потребности: чувство ответственности, чувство справедливости, чувство уверенности в завтрашнем дне”.       Харитон хрюкнул и продолжил вчитываться: “молодая мать – это важный элемент в построении нового светлого будущего. Но что знает она о роли пеленания в формировании позвоночника будущего гражданина. Вместо того, чтобы лить сталь, настраивать гидравлический пресс или открывать новые законы мироздания, этот высококвалифицированный специалист неумело портит стержень будущего оплота нации”. “Таким образом, необходимо признать сокращение ясельный групп не просто опрометчивым поступком, но преступным деянием и объявить ответственных лиц врагами народа”.       – Развлекаешься? – Харитон кивнул на заметки.       – Неприлично читать чужие письма в редакцию ”Комсомолки”, – она достала пузатый заварочный чайник и обдала кипятком. – Чёрный или травяной? Алкоголь сегодня не предлагаю, завтра на работу.       – Черный.       У Сеченовой невесть откуда был любимый сервиз со звёздным небом. Она сама не рассказывала – откуда взяла, а появление его было крайне внезапным. Что Захарова интересовало больше природы появления, так это поводы, по которым он выдворялся из шкафа на стол. Сегодня абсолютно точно было не его время, никаких праздников, хороших событий, прорывных достижений не произошло, и тем не менее две чашки с блюдечками, вазочка с курабье, тарелка с галетами отражали свет нанесёнными на них созвездиями.       Пока Даша скакала по кухне, Захаров тайно наблюдал за ней, в очередной раз притворно рассматривая звёздную чашку. Интересно, будь хозяйка квартиры мужчиной, каким-нибудь Даниилом или Добрыней, тянуло бы Харитона сюда так же, как сейчас?       Да. Однозначно.       И возможно даже сильнее. Ведь перед мужчиной Захаров не испытывал бы тех же страхов, что перед женщиной. “Её” надо оберегать, защищать. Пусть “она” будет даже стократ сильнее, он не должен подвести. А в этой расстановке гормонов они были в заведомо проигрышном положении. Хотя… У Сеченовой позиция похуже. Когда вступит в силу новый закон, за Харитоном сохранится его “освобождение” в виде перечеркнутых штампов в паспорте на страницах с супругами и детьми.       – Ну, и зачем тебе враги ясельного народа? – спросил Харитон, когда Сеченова успокоилась и села.       – У нас намечается взрыв рождаемости, – прозвучал невинный ответ.       – Да? И ты планируешь его возглавить.       – Возможно, – она загадочно улыбнулась. – Как там говорят? Дал Бог зайку, даст и лужайку. А у меня большая лужайка.       – Даша. Я тебя не узнаю. Ты же всегда была в первом эшелоне оппозиции по отношению к глупости наших властей. С чего вдруг такое спокойствие?       – А с чего ты так переживаешь? Ну, вступит этот закон в силу? Тебя что смущает? Что здесь поселится какой-то мужик? Я взрослая самодостаточная девочка. Я знаю, как этого мужика выживать. И ещё. Может, мне понравится. Аппетит же приходит во время еды.       – Ага, как же.       – Хороший же законопроект. Одинокие, давно отчаявшиеся люди смогут получить шанс на создание семьи. А добрые чиновники им в этом помогут. Вот представь. Симпатичная молодая женщина, но не везёт в любви. ЗАГС ставит её на “холостой” учёт, собирает всю важную информацию: время и место рождения для натальной карты, соционический портрет, предпочтения и вкусы. А дальше государственная сваха, соцастропсихолог и секретарь комиссии подбирают ей среди таких же мужчин на учёте оптимальные пары. В ЗАГСе устроят свидания, и по итогам все только в плюсе!       Захаров покачал головой и отхлебнул чаю:       – Ты как будто и не шутишь…       Она хитро улыбнулась:       – А чего мне шутить или бояться. Я невеста завидная. Подберут мне, скажем, троих… Первым – солдатика вроде Серёжи, сильного, ловкого. Сперматозоиды, опять-таки активные. Семья, детишки, все дела. Вторым – чиновника как Михаэль. Тут и статус, и шарм. Птицы одного полёта. Будем с ним по выставкам, театрам и филармониям ходить.       – А третьим – учёного.       – Зачем мне учёный? – отрезала Сеченова. – Я сама – учёный. Ну, хорошо. Пусть будет учёный. Но это для разнообразия.       – Допустим. И как? Кого ты выберешь?       – Сложно… – она деланно деловито нахмурились. – У “Серёги” много плюсов. В основном правда в районе бицепсов, трицепсов и пресса. Молодой и сильный мужчина.       – Крепкий непарный мягкотканный трубчатый орган.       – Тоже верно. В постели не подведёт. Но… Недалёкий же. Не поговорить с ним о гравитации и пульсарах.       – Для этого есть друзья.       – Хорошее замечание.       – А что же чиновник?       Даша цокнула языком:       – Импотент.       – Прям так?       – Ну… С точки зрения женщины – да. Сунул, вынул и готово. А что там у неё? Не важно. Окситоцин уже подействовал, и наступил тихий час.       – Ты проверяла уровень гормона “доверия” у Штока?       – Я слушала сплетни. Но, ты правильно заметил. Поговорить о великом можно и с друзьями. А для здоровья хорошо б солдатика. Опять-таки. Он маленький, его ещё научить чему-то можно. Не хочу “Штока”, выбираю “Серёгу”.       – Ну, хорошо. А что с учёным?       – А он пришёл отсидеть своё. Он не хочет отношений, поэтому сделает всё, чтобы его не выбрали.       – И больше нечего сказать? Может быть учёный не знает, как подобрать в таком случае слова. Может он… Давай придумаем ему имя? Какой-нибудь…       – Дементий! Сразу хочется попросить принести свиней.       Хохотнув, Харитон посмотрел на Сеченову. Опять играет в совершенство. Снова ненастоящая. Не та, не его Даша. “Та Даша” проступает всё реже и туманнее. Она… Такое ощущение, что осталась в прошлом.       – Хорошо, Дементий. Возможно, я всего лишь предполагаю, Дементий хочет посоревноваться за сердце Дарьи Сергеевны. Возможно она ему нравится. И он рассматривает её не только как коллегу или друга.       – Тогда, Тоша, ему следует ртом объявить о своих намерениях.       – И что она ему ответит?       Сеченова, раздражённая этим вопросом, резко поднялась и громко выдохнула.       – Тебе не кажется, Харитон, что Дементий слишком хорошо устроился. Он всё время хочет иметь пространство для манёвра. Мне думается, Дарья Сергеевна когда-то давно всё сказала.       – А если она скажет, что уже не заинтересована.       – Я тебя не узнаю. Ты всегда спокойно относился к провалам.       – Я сам себя не узнаю. Даш… – он поднялся со своего места и приобнял её за плечи. – Давай на выходных поедем в горы…       – “Где мы с тобой бывали”?       – “Года как чемоданы оставим на вокзале”.       – Только там, у Самойлова, будет город, а не горы.       – Какая разница. Давай поженимся и поедем в город, в горы. Куда захочешь.