первый акт шута

По его венам всегда текла самая чистая, самая веселая, самая любовная кровь. Шут сам ее испортил. А, может, и не сам. Может, во всем вина матери бабки деда отца. Может, когда-то давно кто-то что-то съел не то, а семена его покатились-покатились, по нитям сухожилий, по капелькам крови, и оказались в нем. Но в сухом остатке была именно она - сухость. Грязь. Уныние. Тоска. Как оно случилось? Когда? Зачем? А так ли оно важно, когда из зеркала на тебя смотрит пустота. Эх, дурачье бестолковое. Пустое. такое же, как и вот эта дыра в груди, от которой трещат ребра и сводит живот. От которой мутит голову, а после - руки, ноги, ножи, веревки, вставить не-нужное. От которой не хочется просыпаться, от которой не хочется спать, от которой смех звонкий, разливистый, больше не смеется и даже не плачет - он кричит какофонией звуков, таких далеких, таких скребущих уши и глазницы изнутри. И был свет истинный, который просвещает всякого человека, приходящего в мир. В мире был, и мир чрез него начал быть, и мир его не познал. С момента первых шагов в мире вечной мерзлоты много снега выпало. Много льда не растаяло. Много масок попадало. Много тьмы осталось голодной. Светлая макушка мелькает где-то внизу, между улочек, и дурак смотрит за ним с крыши, наблюдает, сам весь как изведенный кот, облизывающийся на лучах солнца в ясном небе, приближающийся к жаркому янтарю, откинувшийся на полях Вонвака. Только то был не Вонвак. Дурак был не кот. Но ему его всегда очень хотелось. Огромного, пушистого и непременно белого с яркими голубыми глазами. То был не Вонвак, а если был и он - то поля его оскудели в бесконечном поглощении пустоты. Дурак игрался, отбрасывал, возвращался обратно, стенал, смеялся и плакал - он, почти-юродивый, глухо стучал по груди и никак не мог взять в толк, что же насытит ее. Она молила к себе прикоснуться, но каждое касание порочило касающегося, каждое столкновение с зеленистыми полями оставляло после себя выжженную, обглоданную землю, глубокие рвы, почти-что-взорванные-планеты. Ребра щемит, где-то в диафрагме ломает. Тоска. То был не Вонвак. Что в этой запустевшей долине разрушенных обещаний снова обратит грязную кровь в чистую, в смех, в любовь? Как говорил один ученый, знаток-знавший-знания, дураку совсем бесполезные, ‘в тумане тьмы одна лишь пустота, но одного взгляда достаточно, чтобы смертному потерять рассудок’. Потерять и больше не найти. Потерять. И смех стал плотью, и обитал с ним, полный благодати и истины; и он видел славу его, славу, как единородный от него. Дурак задыхается, дурак бьется в судорогах, шут дрожащими пальцами берет свое шутовство, свою слепоту, свое святое юродство, и оно так приветливо проникает в него чистыми каплями крови и воды, пиршеством хлеба и вина, торжеством смеха. А пустота? А что пустота? А пустота та захлебнулась в довольстве радости, а пустота та не заполнилась, но разлилась через край, и ей, ничтожнейшей, большего и не надо. И все чрез тот смех стало быть, и без него ничто не начало быть, что начало быть. В нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его. По его венам всегда текла самая чистая, самая веселая, самая любовная кровь.