Между нами говоря

      «— Сколько тебе лет, Суз? — спросила Молли.

— Девять, — ответила я. — Скоро будет десять. Ты же знаешь.

— А ты умеешь свистеть?

Я кивнула, и Молли огляделась по сторонам с таким видом, словно собиралась что-то украсть. Потом она наклонилась ко мне и прошептала:

— Я хочу сделать тебе один подарок, но ты не должна открывать его до тех пор, пока тебе не исполнится семнадцать. В свой семнадцатый день рождения ты должна будешь отправиться в какое-нибудь уединенное, тихое место, которое будет тебе очень дорого, и посвистеть вот так…

И Молли просвистела мне короткую музыкальную фразу, а потом заставила меня повторять ее снова и снова, пока не убедилась, что я все запомнила точно.

— Больше не свисти, — сказала она. — То есть ты не должна насвистывать эту мелодию вслух, пока тебе не исполнится семнадцать, но про себя ты можешь повторять ее сколько угодно. Ты понимаешь разницу, Суз?

— Я не ребенок, — ответила я. — И все понимаю. А что случится, когда мне стукнет семнадцать и я ее просвистю… просвищу?

Молли улыбнулась.

— К тебе кое-кто придет… Я только не знаю, кто это будет. Может быть, это будет величайший в мире маг, может быть, просто одна старая женщина, которая питает слабость к непослушным и отважным детям. — Она несильно ущипнула меня за щеку. — А может быть — только может быть! — это будет Единорог, потому что с тобой, Суз, всегда будут случаться удивительные и прекрасные вещи. Даю тебе честное слово, хотя ты, наверное, думаешь, что слово старухи немногого стоит. В общем, кто-нибудь к тебе да придет…»

Питер Бигль. «Два сердца»

      За семь лет я не забыла условного свиста, которому научила меня Молли, потому что каждый божий день издавала его про себя, представляя, будто мне уже исполнилось, наконец, семнадцать.       Мне и в голову не приходило забыться в череде многочисленных повседневных дел, прогнать, как наваждение, чудесные образы из прошлого. Нет, я дни и ночи мечтала о том, как мои волшебные друзья наконец явятся ко мне и заберут с собой.       Я не сомневалась в том, что они это сделают, как и в том, что я этого страстно и больше всего на свете желаю.       Я давно отыскала то самое прекрасное и тихое место для долгожданной встречи — пологий речной бережок в объятиях старой ивы и молодой ольхи, светлый и с мелкой заводью. О нём не знал никто, кроме старушки Малки, да и та — моя бедная милая Малка! — всё ж таки унесла эту тайну куда-то в незримую страну собачьих радуг. Совсем недавно, месяца три назад, прикорнула, да так больше и не проснулась.       А мне меж тем стукнуло семнадцать лет.       Я прибежала к реке рано-рано, лишь только успела подоить с утра корову, и, вся трепеща, сложила губы трубочкой, чтобы не просто свистнуть, но сотворить самое настоящее волшебство!       Сердце замерло. Ноги вымокли от росы, от реки повеяло холодом, а ива тихо заплакала, роняя слёзы на мои дрожащие плечи. Если честно, то я всегда ужасно боялась этого момента — хотела, как жаждущий хочет глотка воды, но и боялась, как человек страшится пучины.       А что если… Что если я всё же что-то напутаю, вдруг за долгие семь лет позабыла какую-нибудь ноту? Вдруг не смогу сдержать волнения и сфальшивлю? Вдруг…       Нет-нет, о том, что мои друзья могли меня обмануть, я думать не смела, хотя настырный червячок сомнения всё же грыз моё сердце, словно яблочко в райском саду…       Я закрыла глаза. Нет, нельзя так думать! Не будь такой малодушной и неблагодарной, Суз, не предавай самое прекрасное, что было в твоей жизни!       Я набрала полную грудь воздуха и…       Вышло на удивление хорошо: и чисто, и достаточно громко. Мой свист должен (обязан!) был долететь до Молли и Шмендрика, долететь и понравиться, позвать за собой, привести ко мне, обернуться невидимой, но всемогущей магией.       Я долго не открывала глаза, ноги мои продолжали стынуть, река — дышать холодом, а ива — горевать о чём-то, поливая слезами моё дружеское плечо. Но что ж тут удивительного, коль я так часто приходила к ней, чтоб раз за разом изливать свои заветные мечты и навязчивые тревоги?       И вдруг до ушей моих донёсся знакомый тихий голос:       — Сузли, Сузли, тра-ля-ля,       Между нами говоря…              Голос был не столь звонким, как раньше, и уж точно не таким задорным, но я всё равно не могла не узнать его потаённую, ласкающую мягкость.       — Егоза и непоседа хочет видеть короля! — подхватила я, сама не своя от счастья.       Отважно распахнув глаза, я подалась вперёд, готовая не только увидеть дорогих друзей, но и кинуться им в объятия. Однако вместо двоих почему-то увидела лишь одного, и цвет его глаз был похож на самую старую, самую выцветшую от времени и невзгод еловую хвою.       

***

      Наверное, будь я прежней маленькой девочкой, то не сразу поняла бы, отчего так потускнел чудный взгляд волшебника, что́ столь сильно порезало морщинами его кожу на лице и откуда взялась эта натянутость некогда лёгкой улыбки.       — Как? — вырвалось у меня вместе с первыми слезами.

***

      — Ты ведь знаешь, что у меня нелады со временем… — заговорил Шмендрик, когда опустился рядом со мной на старую коряжку у воды.       Я лишь пожала плечами, на которые всё чаще и чаще падали горькие ивовые слёзы. Кажется, я догадалась, кого она всё это время так пророчески оплакивала, пока я легкомысленно ждала встречи.       Сглотнув подступивший к горлу ком, я вернулась мыслями к словам волшебника. Молли что-то говорила про эти самые пресловутые «нелады» и даже обещала рассказать подробнее, да так и не успела…       Поэтому пришлось объяснять Шмендрику.       — До того, как я стал тем, кем стал, я очень долго — неописуемо долго! — был кем-то вроде вечно молодого неудачника, которому не грозила ни смерть от старости, ни настоящая жизнь, — начал он. — Всё изменилось тогда, когда я встретил Единорога. — Мужчина, так сильно постаревший за какие-то семь лет, тяжело вздохнул. — И я пошёл вслед за Единорогом. А Молли… — Он сделал паузу, словно что-то болезненно вонзилось в тот момент в его самое уязвимое место. — Она всю свою жизнь ждала встречи с Чудом. И тогда, когда была юной и невинной, и тогда, когда ни того, ни другого уже не осталось. Она всё равно ждала. И тоже пошла туда, куда лежал путь Единорога. А когда дороги всё же разошлись, то… Понимаешь, Суз, Единорог не позвала её с собой в свой удивительный и вечно юный лес. Зато, — Шмендрик мучительно прикрыл глаза, — позвал я… А она согласилась. Я думал, что она искала во мне — меня, а ей меж тем нужно было совсем другое. Она хотела найти частичку Чуда, того самого, что способен дать только Единорог, а величайший на свете маг, увы, нет… Она не могла без этого, Суз, и даже то, что рядом со мною время двигалось намного медленнее обычного, не спасло её. Это был обман. Самообман. И в какой-то момент наша с тобой Молли слишком устала от него…       Волшебник спрятал лицо в руках с длинными тонкими пальцами. Мне стало невыносимо жаль его. И себя. И его… И я по-дружески прижалась к нему.       Он при этом вздрогнул, выпрямился, взял себя в руки и продолжил говорить, стараясь, чтоб голос звучал бодрее:       — Ради всей магии на земле, прости меня. — Он повернул ко мне чуть помолодевшее и просветлевшее лицо, и в глазах его заиграли озорные солнечные зайчики, хотя солнце ещё только-только позёвывало где-то за кудрями ив. — Прости, что так печально всё вышло в такой важный для тебя день.       — Я очень рада видеть тебя, — призналась я, и это было чистой правдой.       — Да, у меня ведь есть и подарки! — спохватился маг, с лица которого одна за другой продолжали куда-то исчезать складки печали, усталости и сомнений. — Вот! Это от Молли… — Ловким жестом заправского фокусника Шмендрик вынул из-под плаща мешочек чёрного бархата, на котором красовалась вышивка в виде лунно-лилового единорога. — Там леденцы, самые вкусные в вашем королевстве. Да и не только, — пояснил он и встряхнул мешочек, внутри которого действительно что-то билось друг о дружку, навевая приятные мысли о сладком. — Только смотри, не ешь слишком много, а то испортишь улыбку!       Я рассмеялась. Кажется, он совсем забыл, что я уже вполне взрослая девушка, а не ребёнок, которому он когда-то пел смешные песенки. И я, хоть и была больно ранена известием о смерти Молли, всё же решила напомнить Шмендрику его давние сочинения. Просто ради яркой зелени его глаз.       — Сузли, Сузли, тра-ля-ля,       Встретил я тебя не зря, — запела я, и он в самом деле засмеялся.       — Ты мне нравишься, красотка,       Откровенно говоря… — продолжил маг, и в руке его, которую он выставил вперёд ладонью вверх, ивовая слезинка вдруг обернулась прекрасной огненной птицей.       — А это подарок от меня, — сказал Шмендрик и подкинул своё творение к висячим гибким веткам над нами. Признаться, я сперва испугалась, что эта «жар-птица» запалит листву, но ничего подобного не произошло — колдовское пламя не жгло, оно родилось исключительно для моей радости. — А известно ли тебе, Суз, — продолжил величайший в мире маг, — что все три месяца со дня смерти Молли я не мог сотворить ни одного, даже самого незначительного волшебства. И только теперь, с тобою, сумел…       — Так возьми меня с собой, Шмендрик, если я для тебя и твоей магии так полезна, — попросила я, любуясь птицей.       — Спасибо, детка, но, боюсь, мне придётся как-то обойтись без твоей целебной силы, — вздохнул маг, и его подарок будто потускнел в ветвях.       — Но почему? — возмутилась я. — Думаешь, что я не справлюсь, что стану обузой? Но ведь ты знаешь, что это не так! — я была в тот момент очень обижена, хоть и понимала, что Шмендрик не мог ответить по-другому.       — Не из-за этого, Суз, поверь, — непринуждённость вновь покинула мага, и он разочарованно от меня отвернулся. — Хотя и невзгод со мной обычно тоже предостаточно. Просто… Пойми: как и Молли, ты не найдёшь в моём обществе того, чего ищешь. И это сломает всю твою жизнь.       — А почём же тебе знать, чего я ищу? — обида моя лишь усилилась, утренний холод стал пробирающим до костей. — Мне ведь не нужен единорог, я не его ждала все эти годы!       — И всё равно ты слишком юна, чтоб принимать такие решения, а я уже слишком… опытен, чтоб соглашаться. — Зелень в глазах волшебника стала какой-то холодной, и я поняла в тот миг, что проиграла.       Но я не могла этого допустить — я уже не представляла себе жизни, где этому человеку не останется места. Как я уйду сейчас обратно домой, чтобы кормить кур на птичьем дворе? Как лягу спать, зная, что навсегда потеряла нечто самое ценное и удивительное в мире? И как завтра проснусь без надежды на новую встречу?       Я не могла его отпустить, не могла согласиться с очевидным, и потому кинулась к нему, обняла и заплакала.       — У тебя самое смешное имя из всех, что я когда-либо слышала, но за все эти семь лет не было и дня, чтоб я не произносила его про себя, — заговорила я, забыв о том, что слёзы — не самый честный способ воздействия на людей. — Ты мне нужен, Шмендрик. Именно ты, а не какое-то там чудо…       — Я? — Кажется, теперь злился он. — Точно я? Даже если заброшу волшебство, останусь тут, в вашей деревне, и стану пасти коз? Даже тогда я буду нужен тебе?       Я опешила. О чём он сейчас говорил? Я смотрела на него, всхлипывала и не могла придумать ответа.       — Я…       — Вот что, Суз… — Так же внезапно, как и взбеленился, Шмендрик перестал метать гром и молнии, вновь превратившись в доброго и ласкового друга. — Слушай! И не говори потом, что не слышала… Я уйду сейчас, а ты останешься. Но! Спустя ровно десять лет, если не отдумаешь, не выйдешь замуж, то в свой двадцать седьмой день рождения свистни так же, как сегодня, и я, коли всё ещё буду жив, появлюсь перед тобой. Думаю, десяти лет будет вполне достаточно, чтобы спасти нас обоих от роковой ошибки.       Сказав это, он исчез, даже не дав мне возразить хоть словом. А я осталась сидеть на берегу реки, раскрыв мешочек с леденцами, но так и не съев ни одного в то утро.

***

      Старая ива постарела ещё больше, но плакать не перестала. Так же как и я не забыла своей мечты. Мне сегодня исполнилось двадцать семь, и я не вышла замуж…       Мать особенно долго не хотела верить моим, как ей казалось, причудам, а вот отец очень скоро — уже после третьего моего отказа стать чьей-то женой — сообразил, что моя судьба где-то совсем в другом месте. В конце концов он и мать убедил никого мне больше не сватать. Однажды я даже призналась ему во всём — что жду одного-единственного «жениха», который, может быть, и не сделает своей женой, но заберёт с собой совершенно точно. И отец, изумлённо покачав головой, спорить не решился. У нас было, кому продолжить род и семейное дело — мой братец Уилфрид, если вы о нём ещё не забыли. А он как раз женился около года назад.       Поэтому меня отпустили. С горечью или нет, но насильно делать «счастливой» не решились.       И вот я здесь, в том самом заветном месте. Я и в этот раз не забыла условного свиста, потому что каждый день повторяла его про себя. И молила все волшебные силы лишь о том, чтоб на зов мой не явился единорог. Потому что мне не нужно было чудо — за мучительно долгие десять лет (о, боги, боги, как я вообще дожила до сегодняшнего утра?!) я очень хорошо уяснила для себя то, что скучаю по человеку с глазами цвета тёмного ельника. Именно его жду, с магией или без. И если всё же явится единорог, то я и представить себе не могла, как буду жить дальше.       Вновь вся дрожа от неясного страха, я всё-таки набралась храбрости и просвистела мелодию-заклинание.       Я вновь закрыла глаза в томительном ожидании, я думала, что тот, кого я звала, снова запоёт свою милую глупую песенку про «Сузли-непоседу», но на этот раз было тихо. Только зашелестела мокрая трава в нескольких футах впереди, и мне почудилась поступь единорога…       Мне было очень страшно открыть глаза, я ощутила, как их обжигают слёзы, но вот кто-то неведомый мне подошёл совсем близко и крепко обнял меня…       У единорога — ноги с миниатюрными раздвоенными копытами, и ему нечем (да и незачем) обнимать человека. И я, так и не раскрыв глаз, счастливая, уткнулась в грудь тому, кто явно единорогом не был.       — Сузли, Сузли, тра-ля-ля, Между нами говоря… — пробубнила я в приятно пахнущую ткань его рубахи.       — Егоза и непоседа Позвала меня не зря, — пропел в ответ такой знакомый и долгожданный высокий мужской голос.