лучше чем

Она изгибается на сцене, смеряет таким взглядом, словно все присутствующие жалкие подглядывающие неудачники. Кучерявые волосы поднимаются и опускаются согласно движениям, в полумраке цветомузыки холод глянцевого шеста обжигает кожу-топленое-молоко. Джо не пускает слюни, а просто заявляет права и берет свое. Ровно сто баксов будет стоить самый грязный поцелуй во всем Эмпайр-Бэй. На фоне играет медленный блюз; у неё прирожденное чувство ритма, чтобы взволновать и вызвать шевеление в штанах даже у паралитика. Смеркалось. Джо ставит себе последний шот виски, пряча несколько смятых долларов девочке за резинку трусиков и встречая её заигрывающе-уверенным взглядом почти-хозяина жизни. Возможно, положил куда больше, чем она того заслуживает; Джо на это, в сущности, чхать. Он вернулся, он сорил деньгами. Потому что мог себе это позволить. Барбаро, обводя хрупкие грани пустой стопки, подмигивает малышке на прощание. Где-то примерно за час на привате Рене сказала ему свое настоящее имя своими широкими, слегка полноватыми губками. Ей бы в Вегасе выступать, примой; таким девочкам на роду написано умереть от передоза чистейшего кокаина. Вишневый смит долго бы еще мчал его по улицам, если бы на пересечении Калвин-стрит, что неподалеку с Миллвилом, не нарисовалась шумиха. У столба, немного подбоченившись, стоял Хейз в своих незаменимых прямоугольных солнцезащитных очках. Наверное, на шухере. За каскадным галдящим кольцом наблюдателей толком не разглядеть ничего; Джо решил, что он-то и прольет свет на это. Они… выпивали как-то. Барбаро не знает ведь только слепой. Он с бриолинщиками дел не любит вести — гонору много, пыжатся вечно, задиристые, многие даже школу не окончили. Хейз толковый, намного старше. Что-то вроде пахана для всех этих молокососов. — Джо! — рукопожатие переходит в громкий хлопок. Он отводит руку с пачкой денег в сторону. — Хочешь сделать ставку? — Хейз! — наконец из толпы можно было разглядеть сбритую башку бугая, колотящего воздух. — С кем это он? Ты к нему карлика подрядил, что ли? У Джо тогда еще в голове пронеслось, что у мужика крышу на этих уличных боях малость снесло. Они в своих черных кожанках протискиваются, пихаясь, отталкивая локтями, сквозь плотную массу зевак.             «Давай, девочка».             «Хватит телиться».             «Размажь её!» — А может, тебя размазать? Этот рёв прозвучал так успокаивающе, словно от старой зажившей раны отодрали пластырь. Девчонка с косичками против двухметрового шкафа, на такую приходят поглазеть уж точно не слюни пускать. Та очень неплохо уворачивается и, похоже, никак не может улучить момент. Джо, например, сейчас бы перехватил удар и заехал в нос, чтобы искры из глаза посыпались. Однако он нутром чует: всё это пахнет липой. — И где ты её откопал? — спрашивает у него Джо, никак не в силах оторваться от зрелища. В попытке увернуться от очередного хука, та полупадает, прикосновением асфальта вовремя возвращая себе равновесие рукой сзади, за спиной. Отпружинив в прежнее положение, юрко уходит от нападения. — Из тех мест, где ты не водишься, — тот хитро усмехается, считывая полученные деньги. — Будешь ставить? Хейз не из простых, ведет какую-то свою игру, на которую толпа этих кровожадных ослов с радостью купилась. — Зная тебя, поставлю тридцать баксов за девочку. — Я бы поставил больше. Джо сипло смеется. — Черт с тобой, маньяк. На кону очень и очень хорошие деньги, но Джо всё спустил на стриптиз. Поэтому он ставит всё оставшееся, что у него есть. Барбаро, конечно, всякое видел, но, может быть, ему просто не хочется думать о том, что Хейз просто бросил девчонку на растерзание и заставил его на это смотреть. Тут уж невольно сама рука поднимается всечь обоим. Бугай совершает ошибку и тут же расплачивается за это — удар в кадык происходит настолько легко и молниеносно, что его можно с той же легкостью проморгать. Тот заходится в истошном кашле. Барбаро не прогадал: деньги возвращаются к нему в двойном размере. Мужик посидел, прокашлялся и пошел своей дорогой, и толпа потихоньку рассосалась сама собой. Сказать, что Джо про себя удивился, значит не сказать ничего. — Твой самородок, старик? — Можно сказать и так. Мы неплохо забиваем на этих идиотах, — Хейз смолит сигарету, пускает дым вверх, куда-то себе в волосы. — Назовешь меня еще раз стариком — пожалеешь. — Да перестань, все свои. Чего скрывать-то? — А они все идут и идут, — подошедшая к ним девчушка — не такая уж и низкая, вся в ссадинах, прыгучая — отсчитывает себе по договоренности половину улова; Хейз прячет доставшуюся ему долю в карман, вжикнув молнией. — Ясно почему, — отвечает Джо, когда они сталкиваются взглядами и она протягивает руку для рукопожатия. Её ладонь он ловко переворачивает и полусерьезно-полунасмешливо целует. — Хейз, ты это… где откопал его? — наконец спрашивает Джез, кое-как справившись с неловкостью, но запястье отнимать не спешит. — В одном баре пересеклись, Джо зовут, а что? Понравился больно? — Я и забыла, что наши люди только так и знакомятся, — и обращается уже к Джо: — Я Джез, к слову. Джезебел. Сорвиголова. Джо начинает с самого простого, что приходит на ум: берет на слабо и делает верный выбор. — Круто исполняешь, Джез. Как насчет набраться в хлам и поехать ко мне? Это не заготовленная фраза, но желание. Самое честное и искреннее; почему-то казалось, что она это оценит. Джо не думал долго; никогда в жизни, но сейчас особенно. — Наконец-то появился человек, который говорит со мной на одном языке. Пропустим пару кружек и посмотрим, — Джезебел заверяет его, как будто в этом была необходимость: они стопроцентно попробуют. Они ничем друг другу не обязаны, и свобода опьяняет сильнее кислорода. Хейз молча хмыкает, сбивая пепел на повечеревший тротуар: всем известно, что Джо Барбаро ни одной юбки мимо себя не пропускает. Но ему хочется верить, что Донован знает, что делает. Он пробивается в верхушку мафии, она поджигает машины. Неплохо. Прилипли глазами друг к другу — не отдерешь; сидят у барной стойки и говорят обо всем на свете, словно знакомы лет сто. Джез поджимает губы и облизывает их от пивного привкуса, прежде чем произнести. — А слабо поцелова?.. «Мужчина определяется делом, а не словом». Она не успевает договорить шуточное условие, как Джо одним броском сокращает расстояние и пылко целует её, укрывая продрогшие от октября плечи. И ей, тянущей за белые полоски подтяжек, совершенно не хочется, чтобы он останавливался. Всё происходит настолько молниеносно, что обоим кажется: от поцелуя они пьянеют сильнее, чем от всего выпитого накануне. — Пошли, сестренка, прокачу тебя с ветерком. Джо с очевидным усилием вставляет ключ в замочную скважину двери. — Ты слишком трезв, чтобы сесть за руль. Они на всю улицу поют Би Би Кинга: «И я, не смыкая глаз, не могу найти свою крошку и не могу успокоиться», как будто одни во всем городе. Со стороны заснувших доков прибивает тихоокеанский бриз и тянет пластилиновым илом; желтый свет фонарей разливается на протянувшейся набережной Вест-Сайда. Джо прогуливается вразвалочку, одной рукой держа бутылку пива почти на дне, а другую грея в кармане серых джинс. Давненько он так не гулял, без причины, со школы — когда у тебя появляется первая металлическая красавица, за которую отвалил свои кровные, вряд ли захочешь её оставлять в гараже с нулевым пробегом. — Если осмелиться, за ночь можно влюбиться. — Раз так, то в меня влюбляются каждую ночь, — хмыкает Джо, ища её любопытствующий взгляд. «В таком случае…» Джез ходит по бордюру, словно пробует почву под собой, балансируя раскинутыми в стороны руками, напоминающими крылья дельтаплана. Огибая фонарный столб, она налету возвращает Джо тот поцелуй, глубоко проникая на выдохе, и Джо ловко перехватывает её и держит на весу, точь-в-точь как на фото парочки с Таймс-сквер, сводя с ума своим языком — его кожанка довольно скрежещет под её пальцами.             Они идут к Джо домой. Тусклый мигающий свет лампочек заполоняет подъезд, съедая лестничную клетку в полумраке — здесь пусто настолько, насколько могут быть тихи обычно оживленные улицы Маленькой Италии, погруженные в законопослушный сон. Но в апартаментах Джо свет — прилично яркий — горит всю неприличную ночь. Джез, морщась, догадалась об этом по не выветрившемся приторно-сладким духам. Девушки ему нравились, а он нравился девушкам. Она проводит ладонью по чистым полочкам с памятными вещами: черно-белым фотографиям в рамке и виниловым джаз-пластинкам, там же расположились книги самых разных тематик — скорее всего, просто элемент декора. — Значит, вот как… живут преуспевающие предприниматели, — иронизирует Донован и оборачивается. — И холостяки в Маленькой Италии. — Живем и процветаем, Лунатик, че еще нам делать? — смеется Джо, словно это была самая очевидная вещь на земле. Разобувшись, он походкой победителя вальяжно проходит вперед. Должно быть, Джо единственный в Эмпайр-Бэй, кто может это настолько естественно и без тени сомнений в себе. — Пива, виски? — Пива, — Джезебел поднимает жалюзи и открывает окно, распахнувшееся вместе со встречным порывом сквозняка — осень в этом году выдалась колючей и своенравной. Всё лучше, чем дышать фимиамом из перемешавшихся в воздухе плотных женских духов. Кухня на редкость просторная, целый кожаный диванчик, на котором можно поваляться, нигде не торчат нитки и не порвана обшивка — непозволительная роскошь для их брата. Джо ловко открывает крышки бутылок друг о друга и протягивает одну Джез, и та вдыхает валящий полупрозрачный дым, отдающий хмелем и солодом. Барбаро это позабавило — сколько таскал баб на хату, никто так не делал. Чудная, но забавная. — Лунатик, ты такой… Лунатик. Джо фамильярничает, стоя у подоконника, она полусидит на столе спиной к нему. Хорошо. — Да, меня все так зовут. А ты Джо, если не запамятовал. — Помню-помню. Когда они оборачиваются и пересекаются взглядами, Джо ставит бутылку в сторону. Джез вливает в себя, запрокидывая шею, всё за раз, украдкой вытирая смачные капли хмеля с губ. Они бросаются друг на друга единовременно, как по щелчку, с таким голодом, словно до этого все время с трудом сдерживались. Раздеваются так, будто времени в обрез; Джез на ходу стягивает с себя кожанку за рукава, подается вперед, и Джо тут же берет её за талию и без церемоний, по-мужски прижимает к себе посильнее. Они двигаются наслепую и всё, что может упасть, — пачки с сахаром, содой или с солью, позабытые половники, вилки да ложки — падает. Он не пытается скрыть вырывающийся из штанов стояк, но всё получается так по-подростковому, что смеяться хочется. Их штормит на все девять баллов, она нелепо расстегивает пуговицы гавайской рубашки и не успевает ахнуть, как, когда возбуждение доходит до предела, Джо грубо грабастает мощными руками её за жесткие бедра. Джо живо проталкивается наливающимся членом внутрь, словно был в ней всегда; Джезебел аж от неожиданности всасывает кислород через приоткрытые губы, глотком в легкие приподнимается грудь. Рубашка разворочена; они даже толком не разделись. Барбаро легко входит в раж, высоко упирая её в обои и выбивая всё дыхание, когда они настолько близко, что при каждом движении трутся кожей. Внезапно становится так жарко, будто из комнаты весь воздух выкачали. Она в ответ раскачивается, как на волнах, ритмично змеясь телом до наэлектризованного клитора, рефлекторно сжимая кольцом мышц и заставляя Барбаро рычать от вспышек удовольствия. Джо от этого звереет, оставляя розоватые засосы на бледной веснушчатой коже, заставляя с собой трепетать, размякать, доводя её, а потом и себя — до оргазма. Они трахаются на тумбочке, на диване, на ковре, на подоконнике, где только, блять, можно, и часто: в самых разных позах, и всё мало. Разве что белый потолок взирает на них девственно-осуждающе. Разъебали стол на кухне, по дороге снесли несколько торшеров и непонятно каким образом перевернули диван с тахтой — победоносно затекали ноги, губы болели и неописуемо убийственной усталостью ныли мышцы. Джез не знала, который час, а Джо знал, что может трахнуть мир. И это лучше, чем взрыв, лучше, чем занюх кокаина, чем звук затвора, чем зажитая рана, чем драка, чем первая бутылка, чем первая мастурбация, чем первый поцелуй.             Успех Джо в том, что девушки с ним чувствуют себя живыми.