Способ жить

Когда Вэнь Цин возвращается, проводив дядюшку до общего дома, ругая его про себя — как вообще можно было так сглупить, чтобы пытаться перепить Вэй Усяня! — последний все еще сидит во главе пустого праздничного стола, устало опираясь лбом о подставленные костяшки. Обычно его...привычки, которые Вэнь Цин не одобряла (если не сказать больше — попросту бесилась), не мешали ему ровно стоять, ходить и говорить — даже болтать без умолку. Вэнь Цин и представить не могла, сколько вина — даже самогонного, даже после долгого перерыва — потребовалось для такого. Она прогоняет неуютное чувство между лопаток и принимается за уборку. — Бесполезно, — говорит он вдруг за ее спиной, не замечая ее. — Я бесполезен. Она упускает из руки грубую глиняную чашку (Вэй Усянь и пятый дядюшка все-таки сделали гончарный круг и маленькую печь для обжига; Вэй Усянь даже шутил, что будет теперь продавать не только редис, но и посуду), но тут же подхватывает вновь. Пытается сглотнуть вдруг появившуюся во рту горечь и даже обхватывает себя свободной рукой, чтобы задавить мерзкое чувство под ложечкой, выдавить его из себя, как выталкивают из горла застрявший кусок пищи. Он сам решил, и сам просил помочь, и даже сам делал вид, что не сожалеет и не будет сожалеть после. Сам… …виноват. Правда? Вэнь Цин издаёт горлом звук — что-то, что очень старается сойти за усмешку. Как же нелепо. Нелепо, что она так упорно и долго считала его мёртвым — вопреки слухам, вопреки всему. Нелепо, что кого-то другого — имени главы Цзян ей не хочется называть сейчас даже в мыслях — она просить могла бы лишь за себя, не больше, и потому... Она встряхивает головой. Нелепо, что уродливая ложь тянется без конца, умножаясь сама на себя — и она, Вэнь Цин, как раз и приложила все свои дарования к тому, чтобы место для недобитков Вэнь осталось лишь среди мёртвых, пускай в переносном смысле — и больше ничем Вэй Усянь помочь им не мог. Нелепо, что он пытался изо всех сил. И проигрывал. А она... Она наконец справляется с посудой, очень-очень бережно складывая пиалы одну в другую, и все-таки оставляет на столе — кто-нибудь уберет завтра. Перекидывает руку Вэй Усяня через плечи — он настолько выше и тяжелее, что выглядит это попросту смешно, — и молча поднимает с места. Как ни странно, он тоже молчит — не протестует, что дойдет сам. Даже не настаивает на пещере, когда она поворачивает с ним к собственному жилищу. Холодная пещера подождет. Она сама поспит в общем доме. Завтра все наденут привычные маски, выпрямят спины и отправятся заниматься делом. Вэй Усянь падает на загодя, еще до праздника расстеленную постель мешком, с закрытыми глазами, неловко запрокинув голову. С минуту она раздумывает, не снять ли с него хотя бы верхний халат, но в конце концов ограничивается тем, что стаскивает с него сапоги и тянется к пряжке ремня, когда он перехватывает ее руку и дергает на себя — внезапно сильно для человека, который только что был почти без сознания. От неожиданности она приземляется прямо на него — во весь рост, неловко взмахнув ногами в воздухе. Одна туфля повисает на пальцах, другая — отлетает к двери. Он прижимается к ней, как-то сразу весь, целиком. Это… Невероятно? Странно? Дико? Все это вместе и еще немного? — Цин-цзе, — шепчет он, коротко захлебнувшись привычным шутливым обращением, и распахивает очень темные и отчего-то очень страшные глаза. — Теплая. Руки забираются под халат, прижимаются широко и жадно, пальцы с обломанными ногтями теребят узел пояса, а поцелуй — ужасающе неловкий и неожиданно целомудренный — приходится почему-то в волосы над правым ухом, выше виска. Губы у него сухие и горячие. Легкие пропускают вдох; именно от того, верно, становится на мгновение больно в груди. А, да почему бы и нет, ради всех демонов ада? Вэнь Цин никогда не было близко чистоплюйство Ланей или лицемерная убежденность Цзиней, что их-то женщины обязаны хранить целомудрие, а потому весь вопрос заключался только в… подходящем сообщнике для преступления. Вэй Усянь всегда был подходящим сообщником, без сомнения. Для любого из возможных преступлений. Жаль, что не больше. Она вновь тянется к пряжке ремня — ее руки, в отличие от его, не дрожат — и расстегивает ловко, двумя движениями, третьим и четвертым распуская узлы завязок на халатах и рубахе, внутренне усмехаясь тому, что ей все же приходится его раздевать, а потом отстраняет его руки, все так же теребящие пояс, и выпутывается, наконец, разом — из всего, сталкивает одежду в угол натопленного кана, к стене — ногами. Вэй Усянь — смуглый и угловатый; первое — оттого, что почти все лето он провел на грядках полуодетым, а второе — оттого, что их основной пищи ему было мало. На животе слева алеет грубый свежий рубец. Она подозревала, что глава Цзян, вопреки уговору, ранил его по-настоящему, но… сейчас решает, что не будет ругать его за скрытность. Завтра. Он вновь тянется к ней, уже к губам, и целует по-настоящему — неожиданно хорошо, ярко, коротко прикусывает нижнюю губу, совсем так, как ей нравится; и это когда она уже совсем было настроилась вести и направлять даже здесь. Но вот там, внизу, он просто двигается между ее разведенных ног, смутно гладя ладонью внутреннюю поверхность бедер, только задевая горячим и твердым, поэтому она, опрокинувшись на спину, тянет его на себя и в себя, внутрь, обхватывает ногами за бедра, скрестив лодыжки, не давая сразу же сорваться в неровные толчки, задает движением бедер ритм, и вдруг коротко стонет, только не от удовольствия — от того, что сила не течет, хлещет, словно дно выбили у бочки, как воздух из легких утопающего. Даже слезы подкатывают к глазам от этой неожиданной боли там, где ее не ждалось. “Теплая”, — вспыхивает догадка. — "Вот о чем он…" Ему не достаточно. Никогда не будет достаточно. Будь здесь кто-то слабее ее, ему грозило бы в одночасье истратить все духовные силы и, может быть, умереть — если сорвется самоконтроль, и прежде разума возобладает желание отдавать. Вэнь Цин видит совсем близко его судорогой сведенный рот и отчаянные глаза, и собственные руки, как будто со стороны: пальцы, до белизны впившиеся ему в плечи, готовые оттолкнуть, отбросить от себя, словно не человека, а темную тварь: напавшую, впившуюся, жаждущую высосать досуха. И еще через судорожный вдох — она обуздывает этот поток, укрощает его до текущего плавно ручья, заставляя теперь уже Вэй Усяня коротко протестующе вскрикнуть, едва сдерживаясь, чтобы не прошептать, как А-Юаню: “шшш” — и вновь тянет его на себя, качает, словно лодка на волнах, прося и приказывая — двигаться так, не иначе, принять ее ритм, и он подчиняется, только пометавшись бессмысленно головой с растрепавшимся, выбившимся из под чуть поблекшей красной ленты пучком. Его, пьяного и неопытного, не хватает надолго, но она успевает с ним, за ним — вновь неожиданно ярко, — и даже выпустив, обнимает за шею, не понимая — что сказать и нужно ли говорить вообще хоть что-то. Говорит отчего-то он — чуть погодя, влажно и горячо выдыхая слова куда-то ей между плечом и шеей: — Ничего. Когда-нибудь придется найти совсем-совсем... не заклинатель...ницу. Неспособн... к обмену. Так… будет хорошо. Лучше, чем… Он не успевает договорить. Вэнь Цин так и не узнает — собирался ли он договаривать вообще. — Спи, — говорит — приказывает — она, прикрывая ему рукой глаза, и добавляет энергии — совсем чуть-чуть. Смыкает ресницы, когда он уже не видит, и смаргивает слезы, выступившие от жгучей обиды за него. Ей самой не на кого обижаться, только на себя, и еще на нелепую судьбу, которая сложила все так, а не иначе. Вэнь Цин разрешает себе обидеться на судьбу только сегодня, потому что завтра единственным способом жить будет, как и прежде — без сожалений.