874.

Когда в первый раз Питер заметил у Миши такие мешки под глазами, то скинул это на его усталость. Синяки у Москвы тоже были очень заметными, но это же ничего особо и не значит. У Саши такие же были, когда он не спал сутками. Но, когда Московский искренне очаровательно улыбается, в уголках глаз собираются мелкие складки-морщинки, и тогда Питеру уже ничего не кажется. Он смело приходит к очевидному выводу: на девятом столетии его Миша начинает взрослеть. «Взрослеть» потому что Саша не готов называть происходящее с Москвой старостью. Но, как ни крути, уже что-то большее, чем обычный недосып, отражается на его лице. Иронично, что заметил он это именно в день рождения Миши. И всё же, Москва совершенно не был похож на Новгород или на тот же Смоленск: слишком много энергии излучал, слишком хорошо уживался с прогрессом. Даже люди, самые обычные коллеги в офисе, иной раз удивленно вздыхали, узнавая, что Мише не двадцать четыре, а, условно, двадцать семь. (Москва когда-нибудь придумает себе другую цифру в паспорте, но пока что у него катастрофически нет времени для таких мелочей.) Саше с Мишей было невероятно комфортно: про разницу в возрасте даже не появлялось поводов вспоминать. Питер, откровенно говоря, не думал о ней уже долгое время: с тех пор, как, наверное, она перестала бросаться в глаза. История взросления Санкт-Петербурга и Москвы не подлежит сравнениям: у них разные пути, но поэтому Саша и вырос так быстро. Прибавил в росте, силе, разуме, но мудрость — всё ещё фишка Московского. Питер и не против: Миша очень обаятельно делится своими умными мыслями, рожденными во время переосмысления собственных травм, поступков и пожаров. И весь запас мудрых советов пропорционален количеству ран на душе и теле Москвы. А это в очередной раз напоминает, насколько много он уже пережил. Но Миша совсем не старый. Боже упаси, конечно, нет. Сидя между ним и Святогором, Саша только лучше ощущал их разницу. Питер вежливо улыбался, отхлебывая из большой чашки с нелепыми цветочками горячего чая, противного, ежели уж быть до конца честным и справедливым. Сказать что-то о вкусе не решается, ведь Святогор Рюрикович — глубоко уважаемый им человек, добрый дядюшка, который не откажет в мудром совете и всегда пригласит к столу. Питеру не сложно сказать самое простое «спасибо» и соврать, исключительно из добрых намерений, что все было вкусно. Даже добавки попросит, согревая душу одного из старейших городов. Миша другим был: слов жестоких не чурался, строя свои взаимоотношения с остальными на голой правде, какой бы она не была. Быть может, дело все было в их долгом знакомстве или же во взаимной нелюбви друг к другу, Саша не мог дать ответа на этот вопрос, сколько бы ни пытался его найти.  — Вы этот чай приобрели у первых торговцев из Китая? — беззлобно подшучивает Михаил, и Питер невольно задумывается, а когда же были эти самые первые, если Москва так четко помнит, с каким товаром они прибыли в Россию. Чай действительно кажется весьма пресным, будто пролежал на полке не один век, теряя свои вкусовые свойства. Новгород на это рассмеялся так по-доброму (но слишком громко, что неподготовленных могло бы запросто напугать; благо, Саша перестал пугаться ещё в восемнадцатом веке) и честно сказал, что не помнит. Миша тихо прыснул. Питер отчётливо почувствовал это самодовольство и в тот же момент вспомнил, что память у Москвы, к счастью и горю, невероятная. Конечно, он запомнил этих китайских торговцев. Иногда казалось, что Миша помнит всё. И не только тяжёлые события длинною в несколько веков или китайских торговцев, но и те мелочи, которые могли бы и не пройти проверку временем. Неоновые огни вечеринки выглядят просто завораживающе: такие яркие, лиловые, синие, красные, зеленые. Взгляд приковывают, задают тон вечера, погружают в абсолютно необычную атмосферу. Она не идет ни в какое сравнение с теми странными клубами на Думской, где свет — всего лишь сопровождение, сливающийся в одно сплошное пятно под влиянием блестящих порошков или сладких «конфет». Здесь звон бокалов, и единственная шалость — пузырьки, поднимающиеся со дна бокала с шампанским. Миша смотрится необычайно гармонично на фоне происходящего веселья, улыбается смешливо немного, задорно. Щурит свои необычные, такие же яркие, как огоньки этого вечера, глаза. Уговаривает так, что сердце щемит, готовое поддаться и пуститься в пляс с тем, чей орган бьется с ним в унисон. Саша не хочет, он выпил еще недостаточно, чтобы поддаться так быстро, но уже много, чтобы не отвечать однозначным отказом. Миша смеется, ставит бокал на поднос проходящего мимо официанта, в неуместном и глупом реверансе склоняется в приглашающем жесте, хватает прохладную ладонь в свои горячие пальцы, тянет на себя.  — Гойда! — и Саша абсолютно его не понимает. И Саша в этот раз был даже готов поддаться на уговоры (перед этим обязательно сказав бы что-нибудь в свою защиту, чтобы подчеркнуть, что он выходит на танцпол только ради Миши), но он застывает на месте, непонимающе всматриваясь в лицо Москвы. — Пойдём, Саш, — в этот раз всё понятно. Миша, мягко удерживая руки Питера в своих, утягивает несопротивляющегося Александра за собой. Они просачиваются сквозь толпу, занимая своё место подальше: там, где и люди не облепляют со всех сторон, и колонки расположены на самой комфортной дистанции, чтобы ритмы музыки разливались по телу приятными волнами, но не резали слух. — Что ты сказал сначала? — Саша спрашивает неуверенно, будто сомневается в своём разуме. С другой стороны, может, мир действительно начинает плыть от того единственного бокала лёгкого шампанского, а Питер просто ещё не успел заметить это. — Старое слово, — отмахнулся Москва, скользя ладонями к плечам Саши, покачиваясь под мелодию. — Не бери в голову. Вопреки всему, Питер в голову взял и дома всё проверил: слово старое. Как и Москва. Кошка у Москвы тоже старая. Когда она заходится в очередном кашле, то ли клочки шерсти пытаясь выплюнуть, то ли что-то еще, Саша не выдерживает. Подхватывает ласковую кошку на руки, треплет меж ушей, наслаждаясь громким и хриплым мурчанием животного. Довольный внезапной лаской зверь жмется, ластится, и Питер не удерживается от улыбки, прижимая теплый комок шерсти к себе ближе. Нева была совсем другой, утонченной, гладкошерстной и здоровой. Романов боялся, что однажды она станет такой же, как и кошка Миши: больной и слабой. Не знал, как ей помочь. Миша на страдание животного не реагирует совершенно, погруженный в работу, заставшую его даже в пределах квартиры, даже в преддверии собственного праздника.  — Ты никогда не думал, что с ней? — задает вопрос почти что риторический, не надеясь получить ответа.  — Она слишком долго прожила с людьми, — внезапно легко и просто объясняет всё Московский, не отрываясь от важных бумаг. Питер невольно хмурится, мысленно смиряясь с тем, что, возможно, через пару сотен лет он не сможет уберечь Неву от той же участи. А потом взгляд переводит на Москву, зависшего над рабочим столом. Саша знает, как сильно жизнь может потрепать города: по воле случая он пересекается с тем же Челябинском и порой застает его не в лучшей форме. Промышленность — хорошо, безусловно, но людям не понять страдания городов, которым приходится терпеть все экологические проблемы. Мише, вроде бы, и не так плохо. Сейчас, в двадцать первом веке, он наконец-то живёт в нормальных условиях, чтобы хотя бы три дня в неделю чувствовать себя по-настоящему счастливым. Но Саша знает, что голова у Москвы болит почти всегда, и это не под силу исправить никому. Миша всегда отмахивается, мол, бывало и хуже. Так-то он не врёт: история Москвы — прямое подтверждение того, что бывало и хуже. Питер интересует только перспектива сделать лучше. Саша и в столицу вопреки всем договорённостям приезжает, потому что знает, что иногда обстоятельства Мишу связывают по рукам и ногам даже в важные даты. Питер, может, и не особо любит такие резкие изменения в их планах и привычках, но идти навстречу надо: увидеться ведь хочется, несмотря на всю занятость Москвы. Список причин, по которым Питеру комфортнее у себя, не маленький. Один из ярких пунктов: улицы. Улицы Москвы — это что-то хаотичное и совершенно непонятное. Неожиданные тупики, петляющие повороты, непредсказуемость переходов. Саша не раз плутал по многочисленным переулкам, упрямо отвергая использование навигатора, искренне стараясь разобраться в планировке. Вспоминал дома и парки, мимо которых его не раз проводил Миша, когда они просто гуляли вместе. Петербург ведь совершенно иной: строгий, абсолютно понятный и четкий, построенный по выверенному плану искусных архитекторов. Москва родился из крепости, рос вокруг себя, окольцовывался, не ориентируясь на четкость и математику. Питер ненавидел геометрию и все точные науки, но по иронии судьбы был создан из них. Саша просто никогда не был крепостью, не застал время, когда в этом была хоть какая-то необходимость. Заходя в очередной тупик, он тяжело вздыхает и достает телефон, щелкает пальцами по гладкому сенсору и разворачивает карты на весь экран. А ведь и правда, свернул совершенно не туда ещё три улицы назад. Он опаздывает, заставляя Московского его ждать, чего Миша категорически не любил с его плотным графиком. Извиняется и благодарит за проявленное терпение. Москва хмурится, не понимает.  — Как ты мог потеряться? — Саша знает ответ, пожимает плечами немного бездумно, садясь напротив. Похоже, он никогда не привыкнет к тому, что другие города — совершенно не линейные. Питер ловит себя на мысли, что, если бы не их общая долгая история, то Мишу он не понимал бы точно так же, как и не понимает расположение его улиц. У Санкт-Петербурга и жизнь была линейная (закрыв глаза на некоторые события), распланированная, а у Москвы — удачная импровизация. Импровизация — качество хорошее. Миша полностью вник в этот навык: он моментально находит решения для сложных ситуаций. Молодит ли его это? Безусловно. У Саши есть некие представления о том, как возраст сказывается на поведении всех живых существ, но Москва эту четкую систему в голове Питера ломает. Саша судит по себе: ему едва за триста, но он уже не готов на такие подвиги, какие совершал век назад. То ли натура у него такая, то ли время отобрало все силы на тяжелые политические игры. А Москва в свои восемьсот семьдесят четыре поражает энергией. Очень правильной энергией: без резкости, без необдуманных поступков. Но это Питер в мыслях не держит, когда вспоминает, что они совершенно по-глупому забыли зайти за смазкой, когда поцелуй перетекает из нежности в какое-то подобие прелюдии. Понять это не сложно, когда язык с такой уверенностью толкается в его рот, а сильные руки плавно спускаются с талии на худые бедра, сжимая их в весьма однозначном жесте. Сказать не успевает, не удерживаясь от тихого стона, когда Московский спускается губами ниже, к изящной шее, оставляя парочку собственнических меток. Миша не был ревнивым, но оставлять следы — что-то сродни традиции. Саша нехотя отстраняет от себя любовника, явно пересиливая себя и сталкиваясь с абсолютно непонимающим взглядом голубых глаз.  — Что-то не так? — Москва всегда останавливался, когда Питер не отвечал ему с должной отдачей. Их маленькое правило, вступающее в силу так редко, что сам Саша о нем совершенно забывал.  — Мы не купили смазку. Михаил задумывается, возвращает руки обратно туда, где они были, когда прилив любви так некстати застал их прямо на кухне. Гладит ненавязчиво, касаясь пальцами ребер, не стремясь раззадорить северный город еще больше, но и этого Александру было достаточно.  — Есть оливковое масло, — Саша невольно хмурится, выныривая из сладкой неги. Метафорическое «отжарить» становилось до смешливости буквальным.  — Ты шутишь? Масло? — и Питер искренне не понимает, как можно использовать пищевой продукт в подобном, весьма пикантном деле. Москва ничего странного в своем предложении не видит, игриво выгибает бровь, наслаждаясь замешательством Романова. Он, похоже, и не предполагал, а Миша и не рассказывал, когда стал учителем юной столицы. Ни к чему это было.  — Раньше его часто использовали, — пожимает плечами, вполне себе невинно, целомудренно целуя в лоб и с любопытством заглядывая после в глаза. Саша тушуется, губы поджимает и невольно прикусывает. Всегда так делал, когда задумывался. Питер не сразу понял, насколько он на самом деле благодарен судьбе, что не застал такие времена. — Миш, мы не в древности живём, — Саша хмурится, удерживая Мишу за плечи на расстоянии. — Мы не будем использовать оливковое масло. Миша в импровизацию полностью вник, но не то чтобы Саша всегда в этом его поддерживал. Но в других случаях Москва мог приятно удивлять своими решениями, даже если они снова отсылали на его возраст. Саша любит музыку. Скрипку, фортепиано, флейту, и даже низкое звучание контрабаса. Духовые, клавишные, струнные, вся эта какофония удивительных звуков, ласкающих слух, будоражащих каждой нотой. Музыка — способ выражения чувств, язык сердца, на котором нелегко изъясняться, но Петербург умел. У него удивительный талант и чудесные руки, творящие волшебство легкими и парящими движениями над чередой черных и белых клавиш. Миша слушал внимательно, не улыбаясь почти, серьезно, сурово даже. Не пытался вставить и слова, наслаждаясь переливами, наблюдая за сосредоточенным Александром, любуясь. Питер играет для него, а значит, дело серьезное. Просто, потому что все, что делает для него Саша — это слишком важно.  — Я тоже хотел бы тебе кое-что сыграть, — слова неожиданные, но приятные. Романов слышал игру Михаила лишь однажды: что-то довольно простенькое, но очаровательное. Он встает из-за пианино, но Московский останавливает его одним лишь жестом. Извлекает из сумки весьма дорогую шкатулку, резную, деревянную, а из неё инструмент, которого Сашенька доселе не видел. Миша не ждет, подносит жалейку к губам и начинает играть что-то нежное, удивительное. Питер чувствует, как сердце пропускает несколько ударов, заходится в только ему понятном ритме и, кажется, забывает, как нужно дышать. Он очарован, слушая звук совершенно незнакомого ему инструмента, пускай и смышлен в музыке был, казалось бы, побольше Михаила. Но это — что-то совершенно иное. Миша серьёзен и спокоен одновременно: наигрывал что-то приятное, совсем не напоминающее произведения его любимых современных исполнителей, а, зная Мишу, он мог и такое. Москва часто показывал Саше интересные вещицы, попадающие к нему в руки. Зачастую он демонстрировал ему только что-то новенькое и технологичное, что оказывается у Миши по долгу работы (хотя скорее, это последствия его работы), но музыкальный инструмент явно был старым, ушедшим в забвение ещё до того, как Питер полностью влез в искусство. Московский лишь упоминает, что ему кто-то из коллег-городов подарок сделал ко дню рождения. Саша почему-то думал, что Мише лучше лишний раз не давать поводов вспоминать о далеком прошлом, но с жалейкой он не выглядел печальным или загруженным. Наоборот, как-то засиял, умиротворенно отдаваясь музыке. Хорошо смотрелся — Питеру нравилось видеть Москву таким. Московский ведь и к стилю своему относился с особым вниманием. Мода менялась с годами, становилась все более сдержанной и скромной, пережив злосчастные пятидесятые и восьмидесятые. Александр не мог сказать, что не скучал по рюшам, жабо и расписным камзолам, пошитым золотыми нитями, но время неумолимо двигалось вперед, и поспевать за ним было как-то надо. Он не раз видел изображения художников былых лет, картины, изобличающие одежды старого времени, когда Романова ещё не было на этом свете, но не видел одежд ни на ком, кроме холодных и скучных манекенов. Мише шло. Петербург и сам не знает, чья была идея сделать вечеринку костюмированной. Вроде бы и подростковая забава, внезапно получившая широкую поддержку, и Александр с уверенностью бы сказал, что никогда и ни за что не наденет парики из своего времени. Мише предложили в шутку, но Москва лишь подмигнул и заявил, что приготовит нечто особенное. Костюм сокольничего ему был как подлецу, очень шел к его самодовольному лицу. Романов любуется, трогает аккуратно двуглавого орла, вышитого на красном мужском платье, касается тонкими пальцами пушистого меха. Натуральный, думает Питер, прежде чем его руку так беспардонно перехватывают. Самоуверенностью Миши можно было бы лечить закомплексованных подростков, если бы её научились помещать в инъекции.  — Нравится? — скалится в ухмылке, ближе подходит, приобнимая застывшего Александра за талию. Саша не отрицает, ведь и правда, очень нравится. Московский довольно хмыкает, наклоняется и целует, сперва осторожно, вопрошающе, но Романов углубляет поцелуй, проявляя инициативу. До места встречи они вряд ли доберутся вовремя, ежели вообще до него дойдут. Потому что необычные одежды с Миши хочется снять уже сейчас. Саша цепляется за алую ткань, льнет всем телом, прижимаясь и забываясь в неторопливых касаниях губ, жмурится счастливо, и, в отличие от Миши, в уголках его глаз не собираются лучистые морщинки. Да только важно ли это сейчас? Когда так близко, когда так горячо, что одно дыхание на двоих, когда сердца бьются в едином ритме, торопливо. Рвутся друг к другу, пытаясь пробить грудную клетку, стать чем-то одним. Когда руки Миши касаются его плавных изгибов так уверенно, расстегивают позолоченные пуговицы, распахивают голубой камзол, будто бы невзначай касаются банта на шее, распуская, обнажая бледную кожу с аккуратной и уже бледнеющей от времени собственнической отметиной. Миша не без улыбки качает головой, касается губами потаенного местечка, обновляя лиловый цветок игривым касанием белоснежных зубов. Сашенька всхлипа сдержать не может, комкает платье Московского, собирая в складки на спине, и тянет наверх, пытаясь снять.  — Значит, не люб тебе наряд мой, м? Саша не отвечает, стягивает костюм через голову, взлохматив волосы, льнет снова, покрывает неторопливыми поцелуями шею, касается чувствительного места за ушком, зарываясь носом в золотистые волосы без следов седины. Наслаждается чуть резковатым запахом одеколона, не замечая, что сам остался в одной лишь нательной рубахе, выправленной из солдатских штанов. Мягкие простыни под спиной — закономерное событие. История — это что-то о витках, их история — это повторяющийся сценарий, который всегда будто впервые, такой разный, пылкий и наполненный любовью, у которой совершенно нет времени. Раздеваться приходится спешно, но стянуть с Саши красные, под цвет своего былого наряда, гольфы, Миша не торопится. Кусает сквозь ткань дрожащую от возбуждения голень, смотрит из-под взлохмаченной челки на трепещущего Романова, эмоции ловит и запоминает. Их история — особенное место в сознании Миши, драгоценная шкатулка с воспоминаниями, не имеющая дна. Саша смеется от легкой щекотки, помогает раздеть себя окончательно, с вожделением наблюдает за Московским, стягивающим с себя остатки замысловатой одежды. Он обязательно спросит его после, какие еще костюмы за свою долгую жизнь успел примерить Москва, но сейчас, когда они так близко друг к другу — это абсолютно не важно. Ведь можно касаться друг друга, упиваться красотой Михаила, что как вино, с возрастом только лучше. Столица ладно слажен, и Сашенька не отказывает себе в желании с нажимом провести ладонями по грудным мышцам, царапнуть подпиленными ногтями подтянутый живот и скользнуть ещё ниже, где у Москвы колом стоит. Касаться горячей плоти, сжав член Михаила и задавая ритм, выверенный опытом, тоже нестерпимо хорошо. Москва глаза прикрывает от удовольствия, шепчет что-то невообразимо пошлое, от хриплого стона не удерживается, и Питер знает, что все делает правильно. Ноги разводит призывно, в глаза заглядывает, чуть выгибаясь в пояснице и устраиваясь удобнее на мягких подушках. Смазка находится в прикроватной тумбочке, в этот раз с запасом, чтобы больше ничто не смело прервать их тогда, когда близость жизненно необходима. Подготовка занимает больше времени, чем обычно, ведь они не виделись две долгих чертовых недели. Саша нетерпелив, молод и разгорячен, в нем кровь кипит от каждого осторожного касания, но Москва — мудрее, не спешит в таком важном вопросе, растягивает медленно и со знанием дела. Отвлекает от процесса кусачими поцелуями, осыпая ими бледные бедра, живот и касаясь губами естества Александра, подставляющегося и хнычущего, слишком сильно жаждущего чего-то большего, чем пальцы. Когда Москва все же толкается в жаркую глубину, Саша протяжно стонет, тянется обхватить руками за крепкую шею, чтобы прижаться ближе, ощутить на губах жадный поцелуй, прежде чем Михаил начинает плавные движения, сводящие с ума. Московский ловит его ладонь в свою, переплетает пальцы в замок — и это тоже их маленькая традиция, у которой нет времени. Сашенька задыхается, редкие слезы по щекам размазывает, дрожащими ногами обхватывает Москву за талию, шепчет что-то о любви и о том, какой Миша красивый, мешая горячечный бред с громкими стенаниями, выгибаясь и старательно пытаясь двигаться навстречу. Срывается первым, пачкая их животы и замирая, наслаждаясь сладким спазмом, прошибающим от макушки до кончиков пальцев. Москве нужно больше времени, но он тоже слишком взбудоражен, чтобы не последовать в эту пропасть следом, замирая и опускаясь сверху, придавливая Александра весом своего тела. Замок не распускает, даже когда покидает обмякшее тело, слишком важен сейчас, как и ласковый поцелуй в мокрое от испарины плечо. Стоило бы снять презерватив и отнести их обоих в душ, но вставать совершенно не хочется.  — Как ты? — непривычно первым нарушает тишину Романов, перебирая золотистые влажные пряди пальцами и упиваясь посторгазменной нежностью.  — Будто мне снова семнадцать, — шутит Михаил, и Саша не сдерживает короткого смешка. А ведь и правда, совершенно точно семнадцать.