После пожарища дня идет ветреный вечер

      Огнем разгораясь, смехом полыхая — в квартиру вваливаются. Шутка не смешная, неудачная — что-то про кошку с собакой, коими они и являются, но смеются как в последний раз, будто эта шутка — последняя в их жизни.       Они поняли. Никогда не знаешь, когда наступит их конец — быть может обе встретили бы свою смерть там, тремя месяцами ранее, от шальной пули в голову или тело, лежали бы мертвыми телами на площади, в отдельной палатке. Но они живы — это их привилегия. Выжили в детстве, выжили под натиском людей, и выживут в новом, их Славгороде.       Гриша наигранно рычит, фырчит подобно щенку, что прикусывая твою руку в игре пытается показать, что он не настроен враждебно. Забавная, кажется, детская привычка, что пробуждается только с этой несносной балией. Ильяне это только на руку, или лучше сказать на язык — он у неё остр, и Грише ни раз придется выслушать шутки про это, отшучиваясь в ответ, что фыркнет она разок, а руку-таки укусит, и посмотрит, как будет смеяться Илля тогда.

Они обе знают, что она не укусит.

      Лето жаркое и знойное, и хоть и ветхая квартира общежития (к слову, сейчас они в квартирке Григории, в которую она думала уж и не вернется) продувается сквозняками практически насквозь — не спасает их он. Жар от солнца сравним с жаром того весеннего пожарища, что своими руками тушили славгородские жители — теперь единственные, песком засыпая. Чаи пить при подобной погоде будет сродни самоубийству, но они пьют. Пьют и рассказывают каждая о своем — о прошлом, о будущем, о настоящем.

Кстати, о настоящем.

      Ильяна бешеная. Бешеная, бесстыдная, имея лишь единственный тормоз, и к сожалению это даже не здравый смысл. У кого в своем уме останется здравый смысл, когда ноги снова подкашиваются от усталости. Или жары? Или, быть может, взгляда Рыковой? Кто знает…       Хотя здравого смысла у Зильберман не осталось ещё месяцы, а может и годы назад. А может и с рождения его не было! Но не может она отказать этим разноцветным глазам, хоть и хочется делать все наоборот, и из рук валится все, стоит ей подойти со спины, а потом ходи и списывай все на «испугалась!», хотя прекрасно слышала шаги, и просто теплое дыхание у уха табуны мурашек пускает по спине и обратно, и руки немеют.       А еще не может самой себе отказать. Не может смотреть на губы её без желания впиться в них и зацеловать в кровь, не может за руку её держать без желания поцеловать тыльную сторону, не может смотреть в глаза, потому что думает, что утонет в них, как в Топи. Думается ей, что в них утопнуть она и не против.       Влюбилась. Бесповоротно и бессовестно, влюбилась в хортку будучи балией. Животная часть, кошачья, вопит и стенает, но март давно позади, как и «мартовское безумие», а прильнуть к ней хочется, обвиться хвостом или змеем, самой тугой веревкой, и.       А человеческая? Человеческая, черт возьми, тоже желает этого. Нежности, мягких касаний и неловкого, смущенного смеха от собственной влюбленности. Чтобы голова кружилась от чувств и ноги подкашивались от осознания, что вот она, вся перед тобой, и вся твоя.       Илля не противится этим желаниям. Старики и… Люди бы её за это, возможно, и пристыдили. Как это — любить девушку? Но любит она не только потому что она девушка, любит она не служивую и исполосованную ранами хортку, а любит Григорию Рыкову — и она ради неё город перевернула, и людей тут теперь нет, и хоть кто посмеет ей что в лицо сказать, что любит она неправильно — встретится с когтями её лицом к лицу!       После пожарища дня идет ветреный вечер. Ветреный он не за окном, а для Гриши — лежа на диване на спине, и пытаясь отдохнуть хоть немного, эта балия делит с ней её личное пространство, забравшись и умостившись сверху. Дует в лицо, играет с волосами, следя как от ее дыхания пряди подлетают в воздух и также мягко опускаются на подушку. Оказывается волосы у нее мягкие, быть может это после Топи они такими стали? Или Илля подсуетилась, помыв их хорошо, отмывая от жира и пепла, или это шампунь её волшебство сотворил — не мыло хозяйственное, в конце концов. Ильяна падает головой на плечо чужое, в шею утыкается, подув и туда, и до ушей донесся недовольный скулеж. Она смеется в ответ на это, подняв голову и подув в ухо, и ей чуть по лбу не прилетело чужой рукой, когда Рыкова стремительно пыталась закрыть свои уши от истязаний.       По-балийски урчит (она даже не знала, что умеет издавать подобные звуки, или никогда их не замечала от себя), ластится к чужому плечу, к шее. Гриша опасливо поглядывает на неё, приоткрыв левый глаз, улыбается спокойно. А она, чертовка, берет и в шею кусает! Мягко и аккуратно, кожу не прокусывает, но Рыкову аж передергивает и на стон пробивает, а той все смешно, все хиханьки-хаханьки, и она собой довольна, кажется! Рычит предупредительно, оскаливается — у неё тоже есть клыки, и она тоже кусаться умеет.       Ильяна лишь губами шепчет что-то вроде «ладно-ладно», рукой по грудной клетке чужой проводит успокаивающе, и хортка тысячу раз успела пожалеть, что связалась с ней — утешения на нее действуют лишь потому, что она балия. Или же потому что она — Ильяна, сама еще не разобрала.       Головы на место возвращаются, и за укусом следует поцелуй, и еще один, и Илля вовсе с ума сошла — языком по шее проводит, сетуя на то, что кожа соленая и потная, а Гриша плечами пожимает, насколько позволяет лежащий сверху вес.

Не сопротивляется — значит можно.

      Можно зайти дальше, можно пустить руки под старую пыльную футболки и огладить бока, покрытые шрамами, можно чуть поднять голову и поцеловать скулу, выше — висок. Можно налечь сверху полностью, всем своим весом, и улыбаться так заговорщески, словно они играют в игру «не дай ей узнать свой следующий шаг». А Грише неловко, она жмется и дубовые от работ мышцы каменеют с болью и, кажется, даже скрипом, а лицо заливается кровью, краснея некрасиво — словно сгорела на солнце, работая в полях. Глаза бегают по комнате, по потолку, цепляются за волосы чужие, за эту белую прядь, за глаза зелёные… Глаза, смотрящие на неё в ответ, полные нежности и надежды, пока её же залиты щенячьей верностью, и вся эта верность принадлежит одной Ильяне. И не дергается потому, не убегает — потому что ей она доверяет даже больше, чем себе.

      Ей она доверила свою жизнь.

      Зильберман снова берет все в свои руки — целует ту, языком (кстати, немного шершавым?) ведет по сухим губам, кусает их слегка, глаза прикрывая. Обе целуется не впервые, но впервые с тем. той, кто ей действительно нравится. Той, кто где-то в глубине своей души разделяет с ней это теплое чувство и трепет, хоть и показывать его и не научили — хорты не навы и уж тем более не балии, чем меньше эмоций — тем лучше, так ее учили. А тут появилась она, и все установки сорвало как дверь с петель, и весь РЁВ был таких, как она — свободных и диких.       «Хочется больше» — вторят друг другу, но только в своих же мыслях. Вслух никто ничего не говорит, и слышно лишь дыхание тяжелое — стены тонкие, и молиться надо, чтобы никто из чуткослышащих не уловил его. Не сказать бы правда что они готовы к такому шагу — но к утру они обе спишут все на «мартовское запоздалое безумие», но не забудут. Кто знает, у кого первого хватит смелости признаться в симпатии, а кто потом поднимет эту тему и узнается, что секс у них бы не под действием бушующих гормонов, а обоюдный и чувственный.       Ильяна когти наточила даже — ранить больше свою подругу она не хотела, и безопасность превыше всего. Конечно, выпускать она их не планировала, но кто знает, куда занесёт ее голову и инстинкты (а есть ли они вовсе у гибридов?). Гриша вовсе не готова. Все ей ново, и остатки здравомыслия, в отличии от отсутствующего Ильяниного, кричат ей «бей или беги!», и волосы на затылке встают дыбом, стоит девушке спуститься вновь ниже и засыпать ключицы поцелуями, а потом задрать чужую футболку до шеи, по-ковбойски сев сверху и осмотрев все тело.

Впервые ли видит? Нет. Завораживает, как в первый раз? Определенно.

      Илля готова поклясться, что у неё медленно едет крыша, что еще секунда и она сорвется, но дыхание спирает, и на выдохе она тихо стонет от нахлынувшего возбуждения и головокружения. Она впервые голос подает, спрашивая вообще допустимость своих действий, и в ответ ей легкий неуверенный кивок, а ей это только в радость.       Пальцами еле касается, кожу оглаживает, то вверх до замусоленного годами лифа поднимаясь, то вниз, к резинке домашних штанов. Определиться не может — куда же, что же ей делать. Хочется многого, слишком многого одновременно, и Гриша ей сама уже помогает — привстает на руке одной, второй ловит застежку лифа и снимает, вздохнув — это облегчение поймут только девушки. А рядом слышен вздох второй — но уже восхищения. Опять же, не впервые, но… Черт, почему рядом с Гришей мир Зильберман с ног до головы трижды перевернулся, и рядом с ней чувства настолько яркие? От вида самого обычного, хоть и излишне мускулистого тела ты уже и вдоха сделать не можешь, завороженно осматривая грудь, ключицы, живот. Безобразие!       Григория недовольна исходом подобным. Она сама майку девушки подцепляет пальцем — не хочется обнажённой сидеть в одиночку ей, и Илля понимает все — послушно стягивает с себя верх, и вот обе они не знают что делать друг с дружкой, и глаза гуляют явно не по книгам за их спиной. Поцелуй, еще один, более мокрый, и еще один, уже почти удушающий, и Илле даже щипнуть хортку приходится за бок — это кто еще ненасытнее из них двоих?       Теперь ведет Рыкова. Насколько позволяет хлипкий диван она меняет позиции, сверху оказываясь, ведет грубыми подушечками пальцев по чужой груди, бокам, пока кошка под ней плавится и за ткань штанов её хватается, в кулаках сжимает. Одно дело смотреть на Гришу сверху вниз, а другое, когда также она смотрит на тебя. И это подобно самому сильному наркотику, думается ей.       Хортка поцелуями вниз сползает, целует живот, и вот диван кончается и ей приходится светиться через бортик, но отвлекаться запрещено — как в институте учили. Правда учили её далеко не этому, и учение скорее относилось к охране. Плевать ей на это уже — институт сгорел вместе с её прошлым. Цепляет резинку шорт чужих, а Ильяне за штаны чужие уже не схватиться — опоры нет в руках — и она в волосы чужие ладонями зарывается, сжимает их и тянет, провоцируя стон у второй, что уже успела оставить бедную балию в трусах одних. Замерзнуть — не замерзнет, им жарко. По-настоящему жарко, словно вновь они оказались у горящего поля, но теперь в самом центре пожарища. Гриша плечом чуть ведет, смотрит на подругу исподлобья — та уже кажется молит в нетерпении, издавая какие-то свои кошачьи звуки, схожие с настоящим мяуканьем. В нос бьет запах выделившейся смазки — еще бы, чуткий хортовский нос, хоть и совсем недавно вновь пробившийся, улавливает все в этой комнате — и пот, и сырые бетонные стены. Не знает что делать, тушуется.       Все еще в глаза смотря, промеж ног проводит пальцем поверх нижнего белья, ловя каждую чужую эмоцию. Она понимает теперь, почему славятся балии своей любвеобильностью — сама плавится под взглядом этой чертовки, сама готова ей отдаться здесь и сейчас. Она вызывает у неё полное доверие, и удивительно — Зильберман доверяет ей в ответ.       Массажирует аккуратно комочек нервов под тканью — наверное, это не совсем приятно, через ткань, но она хотя бы не какой-нибудь залётный мужчина, что даже не знает, где клитор находится — ей труда не составляет его найти только зная строение своего тела. Ильяна плавится, растекается, сначала спокойно и только грудь вздымалась, но стоило чуть темп ускорить — она уже схватиться вновь не знает за что, то простыни (ура, Гриша их постелила!) комкая, то волосы чужие оттягивая. Хочет больше — и получает его, Рыкова стягивает белье её, конечно, не без любопытства, и вдаваться в подробности мы не будем, но задержка на поглазеть небольшая — в этот раз бедра чужие у лица, она целует их, целует лобок чужой сквозь волосы, уже языком, а не пальцами, массирует клитор чужой, и у Ильяны башню срывает окончательно и бесповоротно. Не так давно она клялась, что больше не ляжет ни под кого, и что доминантность — её все, она лидер и не хочет быть ведомой, но тут, на этом диване, мысли её сплошь и рядом спутаны, и думается ей только о том, что секс с Рыковой — лучшее, что было в её жизни, пожалуй, после эйфории от развала людского режима и радости за всех братьев и сестёр.       И как бы она ногти свои не подпиливала — красные ссадины на спине бедной хортки остались, но её это раззадорило больше — по-собачьи облизывается, улыбается, скалится, смотря на уставшую от переизбытка чувств и судорог, пробежавших по телу буквально в момент, и ничего ей не нужно больше, кроме её удовлетворения, хоть Зильберман сама на нее нападает уже, целуя, ведь явно на этом их вечер не закончится.

А ведь им завтра на работу.