Безвкусица и один день.

      Когда мир пал резко куда-то вниз, в дурную пустошь и гниль, все изменилось так же мгновенно, как и пришла эта некая напасть. Лучезарность детских площадок, ропот людского народа резко утихли, что и раздражало, и нервы расслабляло одновременно. Теперь можно было слушать хрусты ломких костей, шлепки протухшей кожи и легкое рычание инородных существ. Точнее, тех же самых людей, только они были во многие разы агрессивнее, их исказила смерть. Теперь им нужно было только мясо. Любое, лишь бы сожрать. Все казалось каким-то фильмом, где самая главная затея — потроха, кровища и страх, жуть. Но это было уже реальным неописуемым ужасом, что сводило с ума. И всё безвозвратно. Именно так всё и стало. Уже неизвестно, сколько времени прошло после начала апокалипсиса. Неизвестно даже то, как это все началось. Просто представьте, что просыпаетесь рано утром, а всё уже мешкается под окном, в грязи, хочет сожрать вас во что бы не стало. Ропщешь глумливо, не знаешь, куда бежать.       А иногда, эти чудовища, имея слабое чутьё рассудка, имитируют нормального человека. Слава богу, если ты не слепой, или не скептик, ты сможешь увидеть гниль и плесень, отсутствующие конечности и раны, из которых сочится кровь, уже не первую неделю, месяц, год окислевшую глубоко под землей.       Смешно сопротивляться, но троица, почти четверка это и пытались сделать, и, конечно, всего и всему вопреки.

***

3 июля.

      Холодный ветерок обдувал нежную шею Ларссона. Нет, не Торда. Томаса Ларссона, черноглазого парня. Он наслаждался видом на грязное, пыльное небо, вспоминая былые времена, которые раньше никто адекватно не ценил. Это казалось тогда обычным временем. Так видеть мир было заложено генетически. Никто не мог предугадать, что могло произойти что-то инородное в логике, что просто напросто не могло быть в мире. Но думать об этом было бессмысленно. Даже опасно — это забирает драгоценное время и отдых. Вдруг, становится напряженной атмосфера. Время летит непрерывно, какой-то неумолимый марш. Оно не остановится и не повернёт назад, что было фактом с самого его рождения.       Вдруг, в нос ударил тухлый запах, и черноглазый обернулся. О! Вот и его рогатый Ларссон. Он присаживается рядом, прикасается ледяными, трескнутыми устами к шее Тома и закрывает глаз. Второй жизнь просто забрала, как и ногу, половину лица, разодрав её; кусок около губы, обнажая челюсть и клыки. Томас хотел поцеловать его ответно, но супруг резко отстраняет лицо. Им нельзя. Том заразится и умрёт, Торд этого вообще не желал. Томасу, если он станет зомби, явно не повезет так же, как и Торду с разумом. Просто как-то так вышло. Шансы просто нулевые. А он всем ледяным сердцем не мог бы протерпеть это, ведь дорожил им.       Вообще, чувства Торда к Тому были невообразимо тяжкие и горячие, что по его сердцу, будучи мертвецом, нельзя было сказать — оно даже не билось. Кровь застыла, свернулась и стала уже не жидкостью. Просто мерзкая плесень в сосудах. Но Торд имел возможность любить его, и её не упускал. Поэтому речь о ледяном сердце — глупая ироничная аллегория, никчемная аллюзия. Или Торд просто аномалия, сатира какая-то. Он должен же быть сильным от голода. Да и времена не те, чтобы любить так! Задумайтесь о жизни, выживании, боже! Хах! Глупые речи от глупых людей, которые вдруг решили, что у них нет времени любить. Которых, кстати, сейчас не было. И это было чудесно в какой-то степени. Торд даже счастлив, что никто его и Тома не осудят за любовь. И это было хорошо. Но только от этого и было чудесно, в остальном это дико пугало.       Торд подталкивает парня к себе, приобняв за талию, смотрит ему в глаза и печально улыбается. Какой он сладкий, милый, а матовая кожа была немного сухой, но белоснежной и красивой! Правда, не без ранок, но все они плотно заклеяны пластырем, обработаны и, которые побольше, замотаны бинтом. Да и грязный он, но это совсем не делало его позорным. Это уже обычное дело. Наслаждение, — вот что ощущал Ларссон, смотря на своего супруга. Ему повезло. Повезло, что он все ещё мог его ощущать. Но уже не его губы и кожу. Что уж там, когда приходится сторониться от лишних прикосновений, обрабатывать поцелуи на теле Тома хотя бы водой! И как бы самому черноглазому ни хотелось пойти против этих правил, Торд просто напросто ускользал от него. Правда, было больно ограничиваться от тех ласок, что ему хотели дать, но было бы куда больнее, если бы Тома в один день просто не стало… И есть ли шанс вообще на то, что Том станет зомби? Это тоже имеет значение. Это ни от чего не зависит. Точнее, пока это было неизвестно, но точно не каждый мертвый, даже от укуса, становился ходячим мертвецом. И что-то ныло в груди, ведь Торд питается исключительно мясом. Вдруг однажды он отключится сознанием от голода, станет всей этой массой жалкого народа?       — Ты сегодня рано, Том, — Торд осторожно протягивает влажные салфетки за краешек, чтобы их не испачкать собой. Парень вздохнул и подтёр одной из них шею.       — Да, рано. Просто ты больше не спишь же, тебе не требуется, а я хочу быть с тобой всё время. Мне очень печально, что ты какой-то период живешь без меня, — тоскливо выдал Томас, прижимаясь к супругу, что тоже Торда заволновало, и он опустил взгляд. Что ему сказать? Все пройдёт, встанет на свои места? Самая ироничная шутка на свете, которая к тому же была чёрной и самой бредовой.       — Том, я люблю тебя. Но мне нужно твоё здоровое состояние, чтобы ты жил без помех. Это важнее всего для меня, чтоб ты остался жив.       — Я не смогу так дальше, Торд. Это не по мне. Мы сошлись с тобой почти в начале этого дерьма. Нас лишили всего. Нас друг друга разделили!       — Лучше так, чем то, чтоб тебя ранили.       — Лучше бы я умер с тобой! Навсегда. Меня заставляет страдать эта жизнь. Она забрала у меня всё на свете!       И ведь не поспоришь. Правда, всё равно, надежда на что-то была. Слабая, умирающая, но была. Верилось, что смерть просто для слабых до сих пор. Но что, если Том уже слаб? Что, если ему правда уже ничего не поможет? Ужасно...       Томас берёт его за щеки, что для Торда было неожиданно. Он не сразу среагировал, и этого хватило, чтобы Том впился в его губы, дальше — мокро, но сладко и вкусно. Для черноглазого же это было крайне опасно, но он не останавливается, нет. Он продолжает, он напорист и горяч. Даже рвотных позывов не было от вкуса гнили, хотя, наверное, он просто впал в полное безрассудство, отчего уже вовсе не думал ни о чем. Вдруг, сильный удар по плечу, Томас застонал от боли, резко отпрянул.       — Плюй! Не смей сглатывать! Томас, как так?! Живо иди рот промывай! — Торд, какое бы удовольствие ни получил, был очень сильно напуган. — Какого черта, милый? За что ты меня хочешь лишить любви?!       Черноглазый промолчал, быстро выплюнув слизистую Торда. Нет, не из-за отвращения, далеко не от него.       — Я не могу так больше… я хочу гладить, лелеять, целовать тебя! — жалуется Том, томно вздыхая и всхлипывая. Торд крепко обнял его.       — Я тоже этого сильно хочу. Но ты взрослый мальчик. Умный, но черт побери тебя, засранца, удумать так сделать! Ты понимаешь, что нельзя, — Торд стал гладить его по спине. — Рот промой.       Том посмотрел в его глаз.       Отношения эти делали больно тем, что они не могли прикоснуться друг к другу нормально. На душе что-то исполосовало царапинами уже давно. А надежды были. Были, как бы невозможно это было. И ведь не первый год! Это был огромным минусом во всем…       Том быстро ушёл. Торд остался один, перекатывая на языке сладкие слюнки супруга, боясь проглотить и больше не почувствовать их вкус. Его возбуждало, но не в эротическом смысле. По холодному телу прокатила тонкая эйфория, от чего голова просто впала в безумие. Он хотел этого человека, вкусить его и расцеловать, пока тельце еще было живым. Ларссон резко схватился за голову, отгоняя эти жуткие мысли. Нельзя о таком думать, нельзя причинять вред Тому! Иначе его уже не будет, и от него останется либо труп, либо ходячий труп. Даже имени у него не останется. Такое нельзя допустить!       Вечерняя тишина. Нужно сходить за пищей. Торду в первую очередь, пока он никого не обезумел от голода.       Эдд взял рюкзак с земли, Том ружье, которое было подобрано в оружейном магазинчике. Мэтт где-то шарился, его ни слышно, ни видно. Эдвард волновался.       — Парни, пойдите пока. Можете сами сходить, я Мэтта поищу.       И парочка пошла в пустошь заброшенных зданий, в черноту и кровищу одни. Одни, на свой страх и риск, что не добавляло никакого оптимизма. В таких местах шариться было просто самоубийством. И было страшно за Тома. Если его сожрут, Торд останется на свете совсем один. Да хотя бы просто, Том должен жить, несмотря ни на что! Пусть хоть за километры от Торда! И ледяное сердечко стонало по нему. Стонало и плакало. Без него ему было плохо. Хотя бы далеко, а жить он обязан, и Торд даже думать не хочет, что с ним что-то случится. Не бывать этому.       Пройдя от своего обителя несколько километров, что, конечно, не самое маленькое время заняло, они оказались в городке, который от мегаполиса был где-то за несколько миль. Тут все обшарено, знакомо, но подобрать тоже было что. Многие, кстати, и подвалы изучены, и потайные комнаты. Зомби здесь было не так уж и много, но они были, и даже дико свирепые от голода. Хотя, в мегаполисе было куда страшнее, ведь людей там было, естественно, куда больше.       Сумерки и тени валялись повсюду, это завораживало и пугало одновременно. Время какое-то сонное, вялое, но не для Торда. Он вообще чувство времени утратил давным давно, потому что боялся. Боялся его, как и того, что Томас когда-то постареет. Нет, пусть он, конечно, будет с морщинами, седой, уже не такой красивый и свежий. Торд сейчас куда отвратительнее. Но ведь старость это уже что-то предупредительное, что Том все ближе и ближе к окончанию жизни. Поэтому Торд в таких мыслях просто отключался, но слава богу, свои эмоции и поступки контролировал.       Пройдя километраж ещё дальше, они уже были в тех местах, где особо не ходили. Они стремились найти и забрать всё, что было, тщательно подбирая любую полезную дрянь.       — Торд, ты можешь пока сходить в тот магазинчик. Я прогуляюсь в ТЦ.       Торд вздохнул. Конечно, он волновался, но ходить вместе бессмысленно. Надо собирать везде и отовсюду. Будь их четверо, как раньше, то Торд и Том шли вместе.       Торд подошел к парню, прильнул губами к его растрёпанным, слипшимся и грязным волосам, вообще не брезгуя. Он никогда не жаловался на внешний вид своего супруга.       — Береги себя, Том. Пожалуйста, — сказал Торд, прощально целуя его кофту. Томас грустно смотрит в его глаз какое-то время, разворачивается и уходит. И никто не мог предугадать, на какое время… А Торд смотрел ему вслед, хотелось заплакать и не отпускать любимого от себя.       Прошло несколько часов. Том обследовал ТЦ изнутри, пройдя уже несколько этажей. Да, для такого района это слишком огромное здание. По пути Ларссон встречал несколько зомби, и выстрелы раздвались по всем залам, отчего Том решил просто резать их, чтобы не создавать большой шум. В магазине с электротехникой были белые шуршания телевизоров, что напрягало еще больше. Почему? Во-первых, сбивало с толку, так как внимание шло к нему, а не в потусторонним вещам. Даже крик был бы не такой страшный, как этот звук, который в свою очередь вообще не прекращался. Во-вторых, этот звук сам по себе жуткий своей монотонностью и типичностью. В такой атмосфере это не давало какого-то позитива и надежды на что-то, что может спасти. Необоюдный и мерзкий.       Прошёл уже час с того момента, как с Тордом они разошлись по разным зданиям. А может даже два. Томас не уследил. Ему ни к чему это было. Он собирал всё в рюкзак, который ему дал Эдд перед уходом. Торд же не глупый, найдет какую-нибудь сумку, или чемодан. Да что душе ему придётся, пусть собирает, куда хочет! Выбор не маленький. Да и Торд умеет придумывать всякую пакость. И это было великолепно. Он был креативным. Тут, Том резко понял, что в мыслях всплывала только любовь о этом зомби. Не будь он таким, Торд ни в коем случае не Торд. Как Торд может что-то не придумать?! Это всем известно, кто его знал, и всё ещё жив, на что надеяться было глупо.       Вдруг, что-то резко упало с таким грохотом, что у черноглазого дрогнуло сердце, поплыл блуждающий нерв по всем органам. Темь сплошная, не видно ни черта. Белый шум не прекращался, а для Тома так вообще, кажется, усилился в разы от напряжения и чутья, что ему нужно что-то расслышать. Светить не стоило, но если не светить — ничего не видно. Опять же, это доводило Ларссона до слёз. У него аж руки задрожали, а кишки завязывались в узел. Стало безумно холодно и жарко одновременно. В лёгких воздух настоялся. Вот-вот он хотел отключиться, но вдруг воскликнул одно:       — Торд!..       Был бы это Торд, конечно. Сумасшедший рогатый, в красной кофте, смотрящий на своего же супруга с злостной улыбкой и каким-то бешенством.       — Торд?.. — повторил Том, уже вопросительно. Его дёргало. Безрассудство окатило его.       Резко, Торд накидывается на черноглазого с яростным рычанием, цепляется поломанными ногтями за предплечье, дав крови освободиться ему на пальцы. Визг. Томас совсем забыл, что происходит, потеряв оружие. Пытаясь отползти в угол под весом Торда, он стал всхлипывать. Дрожь бежала по телу так, будто это уже вовсе конвульсии. В душе что-то резко сломалось.       Собственный муж преследовал его, чтобы вкусить его плоть? Или пошел по выстрелам? Боже! В глазах жизнь вся прошла: как они побороли когда-то ненависть, а там уже спектры сладостных чувств и радости. Но тут уже совсем другой букет. Боль, страх и обида. Хотелось верить, что он это делает ненамеренно. Правда, резко осознает, что ему все равно не выжить. Спас бы кто-нибудь Тома, прямо здесь и сейчас! Хватка, и парень даже вырваться не мог. Вдруг, чувствует, как зубы Торда впиваются в его нежную кожу на шее. Это казалось концом. Просто, мать его, концом.       Вдруг, Торд что-то шепчет на норвежском. Сам не знал наверняка, что именно, но продвинулся с шеи в безопасное место — плечо. Том стонет от боли, пока вовсе не орет, рыдая. Казалось, сейчас вырубится, но яркое очертание боли просто сводило его с ума, не давая вообще даже вспомнить что-то, подумать о чем-то. В горле пересохло, в животе вообще хаос из каких-то грифонов, а не бабочек, и не от любви, а страха. Это нельзя было назвать просто болью. Но Торд даже не откусил. Он стал глотать кровь Тома. Торд пытался взять над собой контроль, но его просто рубило; им правит то, что правит другим народом — кровожадность и голод. По телу Тома заползли руки супруга, пытаясь как-то нежить его, отвлекать от боли, что было невозможно. Он хотел проснуться, но все, что мог сделать — просто ласкать его. По щекам Торда потекли слезы.

Тому явно не жить.

      Сладкие поцелуи с прикусываниями пошли по шее. Он поворачивает лицо черноглазого к себе, кусает за губы и впивается глубже, сталкиваясь с ним языками. Торд непроизвольно царапал его, оставляя глубокие раны.       Любовь касалась их обоих, но жаль, что все уже безвозвратно. Было счастье только в одном — теперь, несмотря ни на что, они глотали друг друга, они прижимались и целовались так, как хотели. Торд отцепляется от его губ, впивается в его шею, надкусывает, отрывая кусок горячей, сладкой плоти, глотает и уже ревёт, а не плачет. Солёные слезы капают на рану Тома, тот умирает в пучине боли. Всё в тумане, не слышно ни шума, ни страданий Томаса. Ясно было одно — он жрёт своего любимого, и это никак не предовратить. Какой бы Том не был сладкий, он потерял всё, что у него было.       И ему больше не надо жить. И он может остановить свои походки, будучи мертвецом. Он берёт Тома за талию, встает на ногу и протез, и, сквозь бессознательность и отключку, вопреки всего, идет к окну. Том уже не дышал, но изредка хлопал своими прелестными черными глазками, смотря на своего мужа. Звук разбитого стекла, Торд закрывает очи Тома ладошкой, сам смотрит на его лицо, целует в губы и исследует территорию его своим языком. Он пошатнулся, глубоко вздохнул и, сорвавшись с края, полетел вниз, вместе с Томом…       Их любовь не имела больше границ. Их не разлучит ничего и никогда. Они отданы друг другу. И Торд даже не жалел о произошедшем. Всё равно оба хотели этого. Ничего их не остановит, если без этого они были сами не свои. Их просто порвёт, переломает всмятку, и плоть смешается воедино. Этаж все равно самый высокий, их просто напосто размажет.       Иронично, но других выходов не было из этих страданий.