Твое имя означает «мир»

Он приходил всегда под утро. Если вообще приходил. Работа барменом в клубе была не из лёгких, особенно в сезон. Стандартный график три через три. Частые переработки — сменщики менялись как перчатки, иногда не продержавшись и двух дней. Его могли сорвать в любой момент, даже пару раз посреди ночи случалось. Но он никогда не отказывал: говорил, лишних денег не бывает. Молча натягивал джинсы, накидывал на плечи незастёгнутую рубашку, подхватывал волосы банданой и вставал за стойку. Минута за минутой, час за часом, коктейль за коктейлем, день за днём. Он приходил, усаживался на песок, рывком стягивал бандану, тянул свой «Гиннесс» и смотрел вдаль. Всегда молча. За ним было приятно наблюдать: ровные движения без суеты, без спешки, чётко очерченная фигура, развевающаяся на ветру рубашка — всегда белая, фиолетовая прядь в белых в тон рубашке волосах. Я приходил туда, чтобы забыть. Стереть песком, смыть приливом, развеять ветром кусок замороженной души. А зачем приходил он — я не знаю. Просто приходил, садился на песок, молча пил пиво, а потом так же молча уходил в неизвестном направлении. — Мэт, — сказал он однажды, усевшись рядом. Я даже подумал, что мне послышалось. Поднял голову: он протягивал руку. Рука была сильной и припорошённой песком — опирался, когда усаживался рядом. — Мэт — от амфетамин? — криво пошутил я тогда. — Нет, — ничуть не удивившись, ответил он, — все так почему-то считают. — Славик. — Славик — от Вячеслав? — легко улыбнувшись, поинтересовался он. — Нет, — мне начинала нравиться эта игра, — хотя все почему-то так считают. — Давно здесь? — спросил Мэт, не уточняя, о каком именно «давно» идёт речь. — Не очень, — это была правда. И в этом городе, и на этом пляже я недавно. — Хочешь? — он протянул своё пиво. Я отхлебнул глоток из вежливости. Никогда не любил тёмное. — Как ты пьешь эту гадость? Мэт расхохотался. — После четырнадцатичасовой смены, переполненной шампанским, коктейлями, ликёрами и сиропами хочется чего-то простого, как сапог. — Как по мне, «Гиннесс» так же сложен, как высшая математика, — парировал я. — Не, скорее, как квантовая физика, — не остался в долгу Мэт, — параллельные прямые иногда пересекаются. Он замолчал, глядя, как по водной глади пробегают барашки. — Искупаться, что ли, — меня потянуло к воде. — Море сегодня холодное, — сказал он. — А оно здесь бывает тёплым? — удивился я. Сколько бывал в этих краях, море никогда не прогревается достаточно. — Бывает, — он кивнул, — если хочешь, я скажу когда. — Хочу, — купаться в тёплом море гораздо приятнее, чем в холодном. — Завтра шторм будет, — вдруг сказал он. — С чего решил? — засомневался я. — Видишь, волна идёт? А ветра нету. Шторм будет. К обеду и разгуляется. — Где ты волну увидел? — сколько ни приглядывался, мне так и не удалось обнаружить никакой волны. — Вон, впереди, — он ткнул пивом куда-то в ночную темень, — не видишь? — Не-а, — честно ответил я. Все эти морские премудрости для меня были как китайская грамота: такие же загадочные и такие же бесполезные. Мэт поставил пиво на песок, ухватил мою руку и вытянул её по направлению к воде: — Смотри вперёд, чётко за указательным пальцем. Я присмотрелся: вдалеке действительно колыхалось нечто более тёмное, чем ночное небо. — Увидел? — Увидел, — кивнул я. — Теперь будешь знать, как определить шторм на море, — он отпустил мою руку, забрал пиво, одним глотком допил до дна и легко подхватился с песка. — Завтра, может, приду, — бросил на прощание. — Я захвачу пива, — попрощался я. *** С тех пор мы виделись почти каждую ночь. Он приходил, садился на песок, стягивал свою бандану, я протягивал ему пиво, и мы смотрели на море. Хотя вру, иногда я смотрел на него. Мне нравилось разглядывать его профиль, нравилась фиолетовая прядь, казавшаяся практически чёрной в тусклом свете луны, нравилась маленькая татуировка на шее за ухом в виде японского иероглифа. Или двух, кто их там разберёт, японцев этих. Я как-то спросил, что она означает. — Моё имя, — ответил он. — Амфетамин? — не удержался я тогда от иронии. — Нет. Просто имя. — А зачем тебе делать татуировку с именем? Ты что, в паспорт посмотреть не можешь? — В паспорте другое. — Никнейм, что ли? — Нет. Имя, — ответил он просто, — моё имя. — И какое же у тебя имя? — зачем-то спросил я тогда. — Зачем тебе? — Ну вдруг я увижу тебя в толпе и даже не буду знать, как окликнуть, — понес я какую-то чушь. — Зачем тебе меня окликать? — пожал плечами он. — Захочу угостить пивом, — не придумал я ничего лучше. — Мэт, — ответил он, уставившись на воду. В тот вечер он не произнёс больше ни слова. А назавтра не пришёл. И на следующий вечер тоже. Я не то чтобы беспокоился, но мне его не хватало. Было пусто, словно в душе рядом с заледеневшим куском проковыряли дыру, и туда начал задувать ветер. Хотелось заткнуть её ещё одним куском льда. И даже начало немного получаться, во всяком случае, через три дня я уже перестал ждать. А на пятый он снова пришёл. Как обычно, уселся рядом, стянул бандану, надел себе на колено, открыл пиво. — Будет шторм, — сказал я вместо приветствия. Он присмотрелся к перекатывавшемуся на горизонте морю и молча кивнул головой. Он так ничего и не сказал, но мне всё равно стало спокойно, как будто так и нужно: приходить сюда по ночам, сидеть на песке, пялиться на воду и молчать. Зачем здесь что-то ещё. Рядом с ним даже кусок льда ощущался не таким холодным. С этим холодом можно было смириться и жить. *** — Мне сказали, я не умею любить, — Мэт по обыкновению уселся на песке. — А ты что? — мне стало даже любопытно. — Не умею, — ответил Мэт. — Почему ты так думаешь? — Мне нечем, — произнёс он с той же интонацией, с какой говорил в своем баре «ваш двойной мартини, без льда, одна оливка». — А я не люблю оливки, — ни с того ни с сего вырвалось у меня. — А любить умеешь? — повернул голову Мэт. — Думал, что да. — А теперь почему не думаешь? — он снова уставился на волны. — Нечем? — я сам не знал, что ответить на этот вопрос. Любил ли? Однозначно да. Люблю ли сейчас? Категорически нет. Смогу ли снова? Да хрен его знает. Об этом даже не хотелось думать. Слишком больно. Лучше уж так, в заморозке, без лишних эмоций. Так легче. — Расскажешь? — не отрывая взгляда от воды, спросил он. Он снова загнал меня в тупик. Что я могу ему рассказать? Что в свои неполных тридцать влюбился как шестнадцатилетний сопляк: резко, ярко, словно удар молнии, до дрожи в коленках, откровенных снов и болезненных спазмов в паху, стоило ему только показаться вдалеке? Что не спал ночами, то представляя нас вместе, то воображая, как меня посылают далеко и надолго, реши я открыться? Или о том, как напившись на какой-то совместной гулянке, рискнул поцеловать? Фингал под глазом потом долго сходил. Хорошо, что выпили много, удалось списать на алкогольное помрачение. А потом и забылось как-то. И даже внутри тянуть почти перестало. Можно было общаться, практически не ощущая острой иглы в солнечном сплетении. Можно было иногда позволить себе красивые фантазии в стиле «я его героически спасаю из какого-нибудь пиздеца, он смотрит на меня, осознает, что на самом деле тоже всё время меня любил, мы целуемся на фоне пиздеца и наступает вселенская благодать». За фантазии было стыдно даже перед самим собой, но они существенно скрашивали горькую действительность. В общем, постепенно всё как-то устаканилось, и больше года мне было почти хорошо. А потом, как кулаком под дых, пришло приглашение. Красивое, с виньетками и розочками. Такого-то числа, по такому-то адресу состоится бракосочетание. Милости просим и всё такое. Три вдребезги разбитых чашки, один сломанный стул, вмятины в гипсокартонной стене и размочаленные в хлам кулаки — невысокая плата за вероятность сделать непоправимое. А на свадьбу я сходил. И подарок принёс. И даже сказал несколько поздравительных слов счастливым новобрачным. А потом три недели пил не просыхая. Потому что без хорошей доли бухла дышать было невозможно. Воздух не проходил в лёгкие. Без бухла я просто лежал на полу, уставившись в одну точку, и отчаянно желал сдохнуть. Пару раз честно пытался сдохнуть активно, но без бухла было сложно даже встать, а когда удавалось доползти до очередной порции, то я просто не успевал довести дело до конца в тот короткий промежуток между первым глотком алкоголя и состоянием «в дрова». Просто падал на пол там, где стоял, и отрубался до следующего дня. И всё повторялось сначала. Пока вернувшийся из свадебного путешествия новобрачный в гости не позвал. Пришлось рвануть в первый попавшийся город. Сидеть на песке, смотреть на море, зализывать раны и ощущать, как глыба льда в груди становится всё больше и больше. — Почему ты ему не сказал? — спросил Мэт. — А как ты себе это представляешь? — я реально разозлился на дурацкий вопрос. — Прихожу я весь такой: «Здравствуй, милый. Я от тебя без ума». Так, что ли? — А хоть бы и так. — И зачем? Получить ещё один фингал? — Затем, что ты хотя бы попробовал, — пояснил Мэт своё странное предложение. — Я и так знаю, чем бы всё закончилось. — Нет. Не знаешь, — он покачал головой. Фиолетовая прядь колыхнулась. — Ты только предполагаешь, что знаешь. — Я — знаю, — зачем-то упёрся я. — Научи меня любить, — вдруг попросил он. — Чего? — я даже уронил своё пиво в песок. — Как ты себе это представляешь? — Не знаю. Но ты же умеешь, — он протянул мне свою бутылку. От неожиданности я выхлебал чуть ли не половину залпом, даром, что «Гиннесс». — Ну ты и сказанул, — я вернул пиво обратно, — я тоже больше не умею. — Умеешь, — утвердительно кивнул он, — просто ты боишься сейчас. — Я не боюсь. Я просто не хочу. — Ты боишься, — снова повторил Мэт. — Чего? — Не знаю, — пожал плечами он, — может, боли, а может, отвержения. Тебе виднее. — Сам учись, — недовольно буркнул я. — Не могу. Мне нечем, — слова прозвучали холодно и отрешённо. — Как это — нечем? — не понимал я. — Я ничего не чувствую, — голос был по-прежнему холодным. — А если тебя пнуть? — вопрос был абсолютно дурацким. Мэт рассмеялся. — Не физически. Внутри ничего не чувствую. Пустота. — Так бывает? — не поверил я. — Как видишь. Я же есть. Я протянул руку и провёл пальцами по фиолетовой пряди. Она была сухой и жёсткой, как солома. Его волосы вообще были жёсткими от вечного ветра, солёных брызг и неизменной банданы. Я пересел так, чтобы можно было опираться об его колени. Заглянул в лицо. — Зачем ты просишь меня об этом? — Ты мне нравишься, — просто ответил он. — Ты же не умеешь любить? — сыронизировал я. — Не умею, — согласился он, — но ты мне нравишься. Это не одно и то же. — Как по мне, то почти, — мне категорически не нравился его настрой, — от одного до другого совсем недалеко. — Ошибаешься. Между ними — пропасть. Недалеко становится, когда умеешь любить. — Я забыл, как это, — я снова провёл пальцами по фиолетовой пряди, — у меня все замёрзло. Один сплошной кусок льда, понимаешь? Мне тоже нечем любить. Он поймал мою руку, поднёс к своему лицу и подул в ладонь. — Что ты делаешь? — не понял я. — Хочу растопить твой лёд. Хотя бы самую малость. — Думаешь, это поможет? — Думаю, тебе не помешает немного тепла, — он дотронулся губами к середине ладони, — у меня его почти не осталось, но, может, тебе хватит? Я обхватил ладонями его лицо. Глаза Мэта в темноте тоже слегка отсвечивали фиолетовым. — У меня все замёрзло внутри, — почему-то я говорил почти шёпотом, — я сам замёрз. Понимаешь? Ничего не осталось. Вечная мерзлота — и всё. Он ничего не ответил. Молча обнял за плечи и притянул к себе. Кожа на его груди была прохладной и слегка влажной от морских брызг. Я положил голову ему на плечо, скользнул руками под рубашку и обнял. Мэт гладил меня по спине, размеренно проводя рукой по позвоночнику почти от самого затылка до пояса джинсов. В ту ночь мы сидели на песке, пока не начало светать. — Я приду завтра, — уходя, пообещал он. Я сидел на пляже, пока солнце полностью не выплыло из-за горизонта, пытаясь удержать в руках тепло его тела. *** — Ты не Вячеслав, — сказал он на следующую ночь, усаживаясь рядом, плечом к плечу. Его тепло ощущалось даже через рубашку. — Почему это не Вячеслав? Может, я как раз именно он? — решил я его поддеть. — Не-а. Ты совершенно на него не похож, — весело парировал Мэт, — они все зануды. — Так может я тоже зануда? — мне стало вдруг весело и легко. — Ты? — он развернулся в мою сторону и смешно склонил голову на бок. — Ты не зануда. Ты — ледяная глыба, застывшая среди Северного Ледовитого океана, — пафосно продекламировал он. — А ты, видимо, ледокол «Челюскин», призванный разломать эту могучую ледяную сосульку, — я уже откровенно ржал. Нести такой бред с серьёзным выражением лица было совершенно невозможно. — Разломать в крошку и сделать мятный мохито, — предложил он. — Никогда не пил мохито, — я неожиданно понял, что действительно никогда не пробовал этот популярный зелёный напиток. — Ничего особенного, — скривился Мэт. Судя по всему, мохито у него сидел не то что в печенках, а по всему организму от коленей до подмышек. Я представил себе этот мохито, украшенный листочками мяты, торчащими из подмышек, и от смеха повалился прямо на песок. — Ты чего? — не понял Мэт. Я добросовестно пытался объяснить ему, с чего меня так пропёрло. Получалось откровенно плохо. Я принялся рисовать пальцем на песке, но в темноте мои художества было не разобрать. В итоге я просто тихо хихикал, уткнувшись лбом в его бедро, а Мэт легко гладил меня по затылку. Было щекотно, приятно и очень спокойно. Наконец я перестал смеяться и перевернулся на спину. Рука Мэта переместилась с затылка на ключицы, не прекращая гладить. Было в этом что-то умиротворяющее: лежать на тёплом песке, упираясь затылком в упругое бедро, ощущать перебор пальцев где-то под шеей, вдыхать солёный ветер, слушая шорох набегающих волн и чувствуя себя всего лишь мелкой и незначительной частью огромного мира. Я так ему и сказал. — Мирослав. Он вздрогнул. Видимо, от неожиданности. — Меня зовут Мирослав, — повторил я. Пальцы замерли на середине шеи. Мэт не двигался. Я на всякий случай перестал дышать, выжидая. Он наклонился, пощекотав волосами скулы, еле уловимо коснулся моих губ своими и тут же разогнулся обратно. — Ты там, часом, не помер? — поинтересовался он беззаботным тоном. — Смотрю, совсем не дышишь. Вдруг уже коньки отбросил. Я выдохнул и несильно пнул его локтем в бедро. — Ты меня реанимировать уже собрался, что ли? — Я могу. Мы курсы первой помощи проходим, — сообщил Мэт. — Нахрена вам в баре курсы первой помощи? — Знаешь, сколько у нас драк бывает? — охотно поделился он. — А упившихся вусмерть каждый день по десятку. Мало ли кому совсем плохо станет. — И чему вас там учат? — мне стало любопытно, что могут уметь бармены, кроме как водку с топпингами мешать. — Шину накладывать при переломах, — Мэт сжал моё предплечье, — разбитую голову правильно бинтовать, — вторая рука провела по волосам, — делать непрямой массаж сердца, — рука с предплечья переместилась чуть пониже левой ключицы, и Мэт несильно надавил на грудную клетку. — Перемещать пострадавшего так, чтобы не навредить ещё больше, — вторая рука скользнула под поясницу и плотно прижалась к позвоночнику. — А искусственное дыхание делать учили? — не смог сдержаться я. Мэт не ответил. Вместо этого он снова наклонился и прижался губами к моим. От него пахло тёмным пивом, морем и чем-то отдалённо сладким, видимо, очередным ликёром из бара. Он провёл по моим губам языком, словно пробуя на вкус. Пришлось прихватить его язык, чтобы не разгуливал так по-хозяйски. Целовать его было приятно и… пусто. Внутри ничего не отзывалось. Разочарование, досада, отчаяние, ощущение полной бессмысленности происходящего нахлынули все скопом и с максимальной интенсивностью. Хотелось одновременно выть, бить кулаками стену, заползти в нору, свернуться там и не дышать. — Прости, — Мэт отстранился и отвёл взгляд, — мне не надо было… Я поднялся и уселся напротив него почти вплотную. — Ты ни при чём. Я сам. Понимаешь? Я сам ничего не чувствую. — Мне всё равно не надо было, — мотнул головой он, — это неправильно. Я опять всё порчу. — Да нет же, — я даже встряхнул его за плечи для убедительности, — ничего ты не портишь. — Я не умею, — он обхватил руками мои запястья. — Всё всегда идёт не так. Я не знаю, что я должен чувствовать, что ощущать. Нет ничего. Пусто. Ровно. Никак. Вообще никак. Словно чайной ложкой поливаешь пустыню. Я пытаюсь. Снова и снова. Знаешь, сколько раз я пытался, — он подался вперёд; его лицо было настолько близко, что даже в темноте было заметно, как в глазах отражалось море, — всё без толку. И они все уходят. Это правильно. Зачем кому-то рядом человек с пустой душой, который не умеет любить. — Я не смогу тебя научить, — я почти прижимался щекой к его щеке. — Я замёрз. Мне всё время холодно и так же пусто, — губы почти касались мочки уха, — прости, я не тот, кто тебе нужен. — Я приходил сюда каждый день и просил море о помощи. Я просил этот грёбаный мир о помощи. Море привело тебя. Твоё имя означает «мир». Если ты не можешь мне помочь, хотя бы будь рядом. — Я буду рядом. Я шептал ему на ухо о том, что я не знаю, как ему помочь, но я буду рядом, буду сидеть на этом чёртовом песке, мокнуть от брызг, окончательно замерзать от штормового ветра, поставляя Мэту спину и укрывая его хотя бы от этого холода. Я не могу разморозить себя, но я в силах не дать замёрзнуть ему. Даже если он никогда так и не научится любить — это неважно. Он хотя бы сохранит свой кусочек тепла. Согреть можно и просто так, без любви. Может её вообще в этом мире не существует, а все просто верят в красивую иллюзию. А тепло есть. Живое, настоящее человеческое тепло. Можно прижаться к другому, обнять крепко-крепко, укрыть собой от ветра. И хоть на несколько минут, но согреть. *** Он приходил всегда под утро. Теперь почти каждую ночь. Иногда усаживался сзади, обнимал, фыркал в затылок, щекотал волосами шею. Рассказывал прямо в ухо смешную историю со смены. Иногда история была не смешной, но от щекочущего шёпота всё равно становилось весело. Наверное, начни он зачитывать мне сборник рецептов, я бы так же улыбался. Но чаще он разворачивал меня так, чтобы я сидел к нему лицом, спиной к морю, прижимаясь бёдрами и обнимая ногами. Так можно было смотреть в глаза или уткнуться лбом в плечо, гладить по волосам или пить пиво из одной бутылки по очереди. Иногда мы целовались. Но чаще просто сидели, тесно прижавшись друг к другу, соприкасаясь кожей, а может, сразу сердцами. Я не знаю. У меня оно было замёрзшим, а его ничего не чувствовало. Зато было не больно. И даже почти не холодно. Ну разве что иногда по спине пробегала дрожь от сильного порыва ветра. — Я буду звать тебя Миро, — как-то сказал он. — Я же не грузин, — пошутил я. Внешне я уж скорее походил на какого-нибудь японца из модных аниме. Такой же бледный, тощий, темноволосый, с рваной стрижкой до лопаток, которая вечно топорщилась в разные стороны. А если перепить пива, то лицо опухало и глаза становились чуть раскосыми: сказывалась кровь дедули-бурята. — Твоё имя означает «мир». Славик — тебе не подходит. Я не возражал. Мне нравилось, как он произносил мое имя, чуть картавя и немного удлиняя букву «о». Я же никогда к нему по имени не обращался. «Мэт» мне не нравилось, а полной формы я не знал. Не называть же человека «амфетамин» в самом деле. Да и зачем звать по имени того, кто и так рядом. А в толпе я его никогда не встречал. Хотя и высматривал невольно среди прохожих светлую шевелюру с фиолетовой прядью. — Миро, а ты многих любил? — как-то спросил он, опираясь локтем на моё колено и придерживая рукой за спину. В другой был неизменный «Гиннесс». Я его даже почти полюбил. На пиво моя примороженность не распространялась. Я задумался. Влюблялся во многих, само собой. А любил ли? Сложно сказать. — У нас на курсе такая барышня училась, закачаешься. Высокая, стройная, натуральная блондинка, сиськи третьего размера, вах пэрсык, — мне захотелось выпендриться добавив грузинский акцент. — В общем, за ней полкурса бегало. И я в том числе. Влюбился тогда сильно. — А она? — Мэт подтянул меня чуть ближе. — А она после третьего курса вышла замуж за какого-то ботаника и перевелась на заочный. — А ты? — он пробежался пальцами по моей щеке до самого подбородка. — А что я? Ушёл с головой в учебу, подработки и пьянки по выходным, — я пригладил ладонью его волосы, — а потом забылось постепенно. — А ещё? — он провёл большим пальцем по моей нижней губе. Я прикусил палец зубами. Он рассмеялся. — На пятом курсе. Магистратура, смешанные группы, новые преподы. Он у нас читал какую-то хрень типа основ экономического анализа или синтеза. Да какая нахрен разница что, — я рассказывал, то накручивая на палец фиолетовую прядь, то разматывая обратно. — Высокий, мускулистый, косая сажень, все дела, короткий светлый ёжик, карие глаза. Красавец, в общем. Мы встречались почти полгода. Я замолчал, вспоминая, как пришёл на очередное свидание на полчаса раньше. Мой визави целовался с каким-то бородатым рокером, а может, байкером, фиг проссышь, они мне все на одно лицо. Оказалось, он одновременно встречался ещё с двумя. Вот такой любвеобильный товарищ. Магистратуру я кое-как окончил. Зачёт он мне поставил, закрыв глаза на то, что на его парах я больше ни разу не появился. — Нравятся блондины? — подмигнул Мэт. Его рука плавно опустилась до самой поясницы и неторопливыми круговыми движениями поползла вверх. — Не то чтобы нравятся, просто так получалось, — пожал я плечами, — мне вообще на внешность в основном плевать. На красивую рожу повестись могу, не без того, но в целом мне пофигу. — Что, и на прыщавого ботана в очочках и растянутом свитере повёлся бы? — подколол Мэт. Я потянулся к его уху, провёл по нему языком и выдохнул шепотом: — Да. От неожиданности Мэт вздрогнул. — Повёлся бы, если бы с ним было интересно, — уже нормальным голосом пояснил я, — мне в первую очередь человек интересен. Внешность только первое время привлекает. А дальше ты её всё равно не замечаешь. — А моя внешность тебя привлекает? Я немного отодвинулся, чтобы окинуть Мэта взглядом. — Да. Ты красивый. — Многие так говорят. А что толку, — он еле уловимо вздохнул, поймав мою руку и аккуратно поцеловав пальцы. Ему нравилось целовать мои шрамы на костяшках. Даже не целовать, а всего лишь водить губами, еле касаясь каждого из них. На одной руке, затем на второй и снова возвращаться к первой. Он часто так делал, но никогда не спрашивал, откуда они у меня. Может, догадывался, а может, ему это было неважно. — А что тебе нравится в людях? — я снова придвинулся поближе: так было теплее и уютнее. — Любить ты не можешь, но тебе же всё равно одни люди нравятся больше, а другие — меньше. Он задумался. Возможно, никогда не задавался этим вопросом. А возможно, просто не хотел сразу отвечать. — Те, в которых есть драйв, — всё же отозвался он. — Так у всех есть драйв после второго пива, — рассмеялся я, — ну, в крайнем случае, после третьего. — Далеко не у всех, поверь бармену со стажем, — тоже улыбнулся он. — Кураж, понты, отъехавшая крыша — этого в избытке попадается. А настоящий драйв — редко. Там другое совсем. — Ну, у меня драйва точно нету, — я развёл руками, заодно переместив их так, чтобы лежали на плечах Мэта. — Ошибаешься, — не согласился он. — Есть в тебе драйв. А иначе зачем бы ты торчал тут каждую ночь. — Я торчу здесь с тобой, между прочим. Мэт ничего не ответил, отхлебнул пива и уставился вдаль. Я прижался к нему посильнее и уткнулся носом в шею. От него пахло ананасовой отдушкой, алоэ и немного сигаретным дымом. Странное сочетание. — Почему алоэ? — этот компонент был непонятен больше всего. — Порезался, когда брился. Ничего дезинфицирующего под рукой не оказалось, пришлось спереть у соседки листок, — тайна раскрылась до невозможного просто. Я провёл пальцем по еле ощутимой царапине. Поднялся вверх, обвёл по контуру татуировку. — Как тебя зовут? — Мэт, — машинально ответил он. — Полное имя, — попросил я. — Зачем тебе? — Хочу понять, кто ты. Понять тебя. — Это не важно, — ушёл от ответа он. — Важно. Мне важно, — я повторял одно и то же, как старая пластинка, — мне важно. Вместо ответа Мэт просто прижался к моим губам. Этот поцелуй отличался от всех предыдущих. Я был зол. Настолько, что хотелось ударить его побольнее. Я не сдержался и прокусил ему нижнюю губу до крови. Солоновато-металлический привкус не только не унял злость, а подогрел её ещё сильнее. Я повалил Мэта на песок, целуя всё резче и настойчивее. Он вывернулся, перевернул меня на спину и сам оказался сверху. Мне это не понравилось, так что пришлось укусить его ещё раз. Поцелуй уже давно перешёл все границы приличий и напоминал скорее схватку двух зверей, чем романтические лобзания. Пытаясь выбраться из-под Мэта, я дёрнулся слишком сильно и стукнул его лбом по носу. Он упал на меня всем весом и вжал в песок. Мне это не понравилось. Пришлось расцарапать ему спину. Теперь не понравилось Мэту. Он схватил меня за руку, запрокинул над головой и прижал своей рукой. Определённо мы были в разных весовых категориях. Но это могло сыграть в мою пользу. Я притих, пытаясь отдышаться. Мэт нависал надо мной, как зверь, готовый в любой момент снова ринуться в схватку. Я потёрся головой об его запястье, прикоснулся губами, провёл языком по внутренней стороне от ладони почти до локтя, постепенно смещая корпус вниз и правее. А затем, воспользовавшись тем, что Мэт никогда не застёгивает рубашку, резко подался вверх и ухватил его зубами за сосок. Он дёрнулся. Я сильнее сцепил зубы и немного не рассчитал силу. Потекла кровь. Мэт зарычал то ли от боли, то ли от возбуждения, поймал вторую руку, придавил вместе с первой, довольно ощутимо вжался коленом мне в пах и снова принялся целовать. Руки были надёжно зафиксированы, но ноги оставались свободными. Пришлось закинуть их Мэту на спину, с силой сжимая за бока. Его рука протиснулась между нами и крепко ухватила меня за яйца. Даже через штаны это было весьма чувствительно. — Полегче, Миро, — пророкотал он, — а то останешься без ценных частей. Хватка немного ослабла и больше напоминала поглаживания, чем стремление лишить меня хозяйства. Хозяйство на подобные манипуляции отреагировало вполне ожидаемо. Мэт дёрнул за молнию джинсов. Довелось опустить ноги, чтобы ему было удобнее одной рукой стаскивать с меня штаны. Второй он по-прежнему продолжал удерживать мои руки. — Может опустишь? — я взглядом показал вверх. — Я уже успокоился. — Не хочу, — он уже стянул штаны с задницы и теперь прохаживался рукой по напряжённому члену. — Ты мне нравишься тихим и присмиревшим, — он надавил большим пальцем на головку, размазывая выступившую смазку, — а отпущу — ты снова буйствовать начнёшь. — Не начну, — я действительно почти успокоился. Ну, насколько можно вообще быть спокойным, когда по твоему стволу вверх-вниз уверенно двигаются цепкие пальцы. — Смотри мне, — пригрозил Мэт, отпуская мои руки. — А то теперь я тебе кое-то откушу, — он переместился вниз, поймал ртом член и слегка прикусил головку, — так что не шалить — в твоих интересах. В моих интересах было не только не шалить, а и очень хотеть, чтобы он не останавливался. Мэт, впрочем, и не собирался. Он двигался быстро и ритмично, позволяя члену проникать в глотку почти на всю длину. Здесь явно прослеживалась хорошая школа. Одной рукой он опирался на песок, а второй придерживал меня за задницу, проводя большим пальцем по внутренней стороне то одной, то другой ягодицы, старательно не затрагивая анус. От этого возбуждение усиливалось ещё больше. В какой-то момент я стал двигать тазом так, чтобы палец Мэта прошёл посередине. — Укушу, — прервался он на пару секунд, заметив мою хитрость. Пришлось снова притихнуть и наслаждаться тем, что предлагали добровольно. Добровольная программа была весьма неплоха. Однако хотелось большего. — Я тебя хочу, — прохрипел я. — Что ты там бормочешь, — он снова на мгновение оторвался от процесса. — Я тебя хочу, — я постарался произнести слова более отчётливо, но всё равно получалось плохо, потому что Мэт в это время прошёлся языком по мошонке и потянул губами тонкую кожу. — Я хочу тебя, черт возьми, — мне всё же удалось сказать это достаточно громко. Он молча стянул с меня джинсы. По ногам прошёлся прохладный ветер, вместо привычной дрожи неожиданно вызвав волну возбуждения. — У тебя песок к заднице прилип. Нехорошо, — вдруг сообщил он. — Здесь вода рядом, смыть можно. — Море сегодня холодное, замёрзнешь, — отказался он, — давай так. — Мне бы хотелось большего, — мой голос вдруг прозвучал тихо и жалобно. — В следующий раз обязательно, — он снова вернулся к моему члену, но теперь двигался не спеша, размеренно, проводя языком по уздечке, когда поднимался вверх, и легко прикусывая у основания, когда опускался вниз. Пальцы всё так же гладили между ягодицами, но теперь он каждый раз проводил по входу, задерживаясь с нажимом, но не проникая внутрь. Когда до финала оставалось совсем чуть-чуть, он всё же вошёл пальцем в анус, одновременно вобрав член на всю длину. Я подался вперёд и кончил ему прямо в глотку. Потом я просто лежал на песке, раскинув руки, прерывисто дыша и разглядывая ночное небо. Рядом в такой же позе развалился Мэт. — Сильно я тебя? — я вспомнил, что укусил его до крови, да ещё и поцарапал. — Терпимо, — мотнул головой он. — Наверное, ты прав, — мне не хотелось произносить это вслух, но я всё же решился. — Не важно, как тебя зовут. Важно, что ты есть. Этого достаточно. Мэт молчал. — Прости, не знаю, как так получилось, — повинился я, — у меня вообще-то нет привычки на людей кидаться. Он тихо рассмеялся. — Ты просто очень горячий. — Знаешь, — я повернулся на бок, умостив голову Мэту на плечо, — ты первый, кто мне такое сказал. Да ещё и тогда, когда я ледышка внутри. — У нас в одной кафешке делают такой десерт: снаружи горячее хрустящее безе, а внутри шарик холодного мороженого. Зачерпываешь ложку и обжигаешься дважды: сначала о хрустящий верх, а потом о ледяную начинку. Десерт был мне знаком. Его подавали на той свадьбе. Красиво до жути и вкусно, наверно. Я тогда не чувствовал вкуса. И почти ничего не чувствовал. А сейчас вспомнил и снова забыл как дышать. Лежал на песке, ловил ртом воздух, как подыхающая рыба, и не помнил, что делать дальше. Потом вспомнил, потянулся рукой и размашисто провёл ногтями по плечу. На коже тут же вспыхнули царапины, но хотя бы удалось снова вздохнуть. — Помогает? — ровно поинтересовался Мэт. — Немного, — меня начало попускать, стало зябко, а по телу пошли волны дрожи. — Мозг не воспринимает одновременно две боли. Физическая всегда перевешивает душевную. Даёт возможность хотя бы частично прийти в себя. Я ведь действительно как твой десерт: снаружи вроде живой, а внутри вечная мерзлота. — А одно другому не мешает, — он протянул руку, обнял меня за спину и притянул ближе. — Но мне нравится. Ты мне нравишься. — Ты мне тоже, — я осторожно обводил пальцем вокруг раненого соска, — но мне хотелось большего. — В другой раз, — Мэт перехватил мою ладонь и поцеловал. — Обещаю, что дойдем до конца. Ты весь дрожишь. Замёрз? Он теснее прижал меня к себе, обнимая обеими руками. Где-то у наших ног шумело море. *** Назавтра он не пришёл. Я просидел на песке, пока не стало светать. Понимал, что ждать бессмысленно, но всё равно продолжал сидеть и пялиться на одинокую волну у самой кромки горизонта. Будет шторм. Может, даже к обеду. Надо было вставать и уходить, но я продолжал сидеть не шевелясь. — Мирослав? — кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся. За спиной стоял растрёпанный парень в чёрных, испачканных в песке брюках до колен, белой рубашке, в которой не хватало двух пуговиц, и перекошенной бордовой бабочке. Весь его вид говорил о том, что парень то ли с кем-то дрался, то ли от кого-то убегал. — Это я, — подтвердил я коротким кивком. — Вот, — он протянул мне сложенный вчетверо листок из блокнота, в котором официанты записывают заказы. Я развернул бумажку. Там было всего пять букв. Пять красно-коричневых неровных букв в обрамлении таких же красно-коричневых брызг и пятен. Парень тяжело плюхнулся рядом, принялся торопливо говорить: — Ночью драка была. Толпа пьяных отморозков поножовщину устроила. Нескольких наших подрезали. Я неотрывно смотрел на буквы. Слова доносились как сквозь вату. — Три проникающих в живот, несколько колотых… в скорой… просил передать… К сухим красно-коричневым пятнам добавилось несколько мокрых. Одна буква поплыла. — Мы ждали до утра… пока ничего не известно, он не приходил в себя… Парень говорил ещё что-то. По всей видимости, рассказывал подробности о ночных событиях. Я не помню. Я не слышал. Он потряс меня за плечо. — Я вам адрес напишу, — он вытащил из кармана ручку, — ну, вдруг зайти надумаете. Я протянул ему ладонь. Он старательно выписал улицу и номер дома, спрятал ручку и поковылял прочь, на ходу отряхивая песок с брюк. Я просидел там почти до вечера. Потом всё же решился. Адрес за день я запомнил так, что смог бы нарисовать в точности до последней завитушки на цифре. Оставалось только назвать его в такси, дождаться, пока машина остановится у нужного подъезда, и выйти. А потом дёрнуть ручку, войти внутрь, пройти десять шагов по коридору, открыть ещё одну дверь и увидеть там его. С бледным, почти серым лицом, рыжеватой щетиной, впалыми щеками, от чего скулы казались острее и резче, с синюшными, покрытыми ссадинами губами, с тусклыми свалявшимися белыми волосами среди которых проглядывала фиолетовая прядь, такая неуместная в общем унылом антураже комнаты. Я сел рядом и привычно пропустил её между пальцами. Она скользнула по ладони и упала на подушку, такая же тусклая и безжизненная, как и всё вокруг. Я погладил его по щеке. Она была холодной. Он весь был холодным. Я привычно уткнулся лбом ему в плечо, непроизвольно ожидая, что по спине сейчас пройдётся тёплая ладонь. Ладони не было. Она лежала поверх потёртого одеяла, холодная, как и всё здесь. Я прижался к нему, насколько позволяло пространство кровати, обнимая за плечи и дыша прямо в ухо в попытке обогреть хоть немного. Очень тоскливо лежать тут одному в окружении мрачных стен и странных неживых приборов, без живого тепла. — Возвращайся. Лежать здесь плохо и одиноко. Зачем тебе оставаться здесь? Я тебя ждал. И жду. Возвращайся, а? Я приходил каждый вечер. Гладил жёсткие волосы, целовал холодные бескровные губы, утыкался в плечо и что-то говорил. Просил вернуться. Рассказывал, что я его жду, что хочу согреть. Что даже если он и не умеет любить, то на кой чёрт нам сдалась эта любовь. Можно ведь и без неё. Просто быть рядом, прикасаться, обнимать так крепко, чтоб дух вышибало, согревать, когда замерз, и остужать, когда всё тело горит будто костер. Говорил, что я тоже не могу любить, но это не важно. Он всё равно мне нужен. Без него здесь совсем пусто. И он обещал мне тёплое море. И следующий раз. Нехорошо уходить, не выполнив обещаний. И ещё он так и не сказал мне своё имя. Я приходил две недели. Оставался до ночи. Дольше было нельзя: приходила сварливая уборщица с ведром и выпихивала меня прочь, костеря на все лады. Чем уж я ей не приглянулся, не знаю. Один раз даже шваброй пыталась потыкать. Но я всё равно приходил и рассказывал ему обо всём подряд: о море, о ветре, о том, что опять надвигается шторм, о том, что я облазил каждый бар, каждую кафешку и каждый ресторанчик в этом городишке, но так и не нашёл, где подают тот десерт. И теперь он мне должен ещё и это. Рассказывал о том, что по ночам сижу на кровати, в темноте, потому что так можно воображать, будто он сидит рядом, и стоит только протянуть руку, как пальцы упрутся в тёплое плечо. Но я всё не протягиваю, а количество царапин на моих плечах всё увеличивается, и даже на бедре появилось несколько штук. Но это сущая ерунда и ничего не значит, если он вернётся. — Возвращайся, — снова просил я его, — я тебя жду. Но он мне ничего не отвечал. И не возвращался. — Твоё имя означает «мир», я теперь знаю, — сказал я ему, когда пришёл в последний раз. — Я бы хотел, чтобы ты сам произнес его для меня. Я бы очень хотел, чтобы ты стал моим миром. *** Я вернулся обратно в свой город, на свою работу, в свою прежнюю жизнь, по-прежнему ничего не чувствуя, кроме льда внутри. Надо было учиться с этим жить дальше. Например, зайти в ближайший супермаркет и купить какой-то еды к ужину. Я часто забывал ужинать. Не хотелось. Вместо ужина я предпочитал «Гиннесс» и догорающее закатное небо. Если открыть пошире окно и прикрыть глаза, то почти похоже на море. У кассы я машинально почесал за ухом. Татуировка давно зажила, но всё равно иногда начинала зудеть. Два японских иероглифа, обозначающих всего одно слово: мир. Моё имя. Его имя. Уже выкладывая покупки на ленту вспомнил, что не захватил мороженое. Метнулся обратно к холодильникам, вытащил первое попавшееся ведёрко. Он обещал мне сегодня сделать этот странный холодно-горячий десерт. Сказал, что мне определённо понравится сначала замёрзнуть, а потом согреться. Он меня обязательно согреет. Мой Ямато.