отравленный

      Серёжа дрожит — потолок высится над головой тёмным небом, тени гулко шепчут сотней голосов «Серёженька», вкрадчиво и проникновенно, ползая по стенам и скаля острые зубы, он в клетке, где пахнет остро-горячо, где в воздухе витает сера, разъедая лёгкие на каждом вдохе.       «Ничтожество», любовно раздаётся со всех сторон, и он вжимает голову в плечи, отчаянно желая закрыть уши ладонями, но не выйдет, смирительная рубашка держит крепко, не вырваться, и остаётся только молиться, просить о милости освобождения, зная, что никто не спасёт — он здесь уже много-много дней.       Серёжа жмурится, облизывает потрескавшиеся обгрызенные губы, тяжело сглатывая и ощущая на теле взгляды множества чёрных выпуклых глаз — вороны шуршат перьями повсюду, наблюдают, готовые наброситься и выклевать внутренности, лишь стоит отдать команду. И Серёжа знает, знает, что Птица её отдаст — Птица ждёт, ждёт, когда он совсем ослабнет, когда сил на раскрытие век не останется, когда слёзы все высохнут, когда рёбра потрескаются от рыданий, и тогда, тогда он сверкнёт ядом радужки и вороны взмахнут крыльями, алчуще каркая и окропляя клювы кровью.       Серёже так страшно, и ни одной молитвы он не помнит, и просто просит-просит-просит, мелко трясясь от страха и постоянного не-одиночества, от пронзительного взгляда, не покидающего ни на мгновения, не позволяющего урвать ни секунды уединения и спокойствия, наполняющего стыдливой неловкостью и тревогой.       Он так устал бояться.       «Слабак», интимно мурлычет свой-чужой голос на ухо, и когда Серёжа испуганно вздрагивает — клекотает смешливо, гладя когтями по макушке, перебирая пряди, отдающие ржавчиной теперь не только цветом, но и запахом. Мерзко, Серёже не нравится, но никому нет дела, что там нравится Серёже, а Птице весело — ему всегда весело, когда Серёже плохо.       «Тряпка», злобно выплёвывает, царапая загривок, меняя удушающую нежность на огненную ярость, и он почти задыхается от въедливой серы, обволакивающей гортань.       Серёжа плачет — слёзы скатываются по щекам, впитываясь в ткань рубашки-клетки, и вороны хохочут по углам, вторя своему вожаку. А Птица кладёт руку на шею, предупреждающе сжимая, и ведёт носом от плеча до виска, шумно вдыхая, а Серёжа пищит, дёргаясь, пытаясь уйти от контакта — Птица не даёт, давит на кадык, удерживая на месте, лижет за ухом, второй рукой оглаживая бедро. Серёжа сдвигает ноги, но Птица едко хмыкает, настойчиво с силой продвигая ладонь к паху, кусает плечо острой вспышкой боли — Серёжа крупно сотрясается, вороны режут блеском глаз-бусин, Птица сжимает член сквозь штаны, обдавая болезненным жаром, проникающим концентрированным токсином внутрь, и он жалобно скулит — — Пожалуйста, хватит…       Но Птице нравится, он урчит довольно и одобрительно проходится языком по ушной раковине — — Какой же ты жалкий, дружище.       Серёжа согласен называться как угодно и быть кем угодно, лишь бы только болезнетворная тварь, состоящая из вирусов и отравы, исчезла, дала ему возможность глотнуть свежего воздуха.       Но вместо этого тварь суёт когтистые пальцы ему в рот.       Он давится, распахивая влажные веки, кашляет, жадно вдыхая крупицы кислорода, а Птица елозит когтями по щекам и зубам, смеётся грудным смехом на ухо, низко и зловеще, и монструозные тени сгущаются, окружают, пожирают тусклый свет лампочек — они облизываются чёрными языками, уже не вороны, и сотни светлячков зажигаются в этой непроглядной темноте, смотрят-смотрят-смотрят, предвкушая, пока он переполняется ужасом — его съедят, разорвут на куски и проглотят живьём, и нет никакого спасения, нет никого, кто пришёл бы и разогнал тени.       Есть только Птица, швыряющий его на пол лицом, ставящий в унизительную позу, но Серёже практически всё равно, ведь он снова может дышать — но Птица раздвигает его бёдра и рвёт штаны, вплетает пальцы в волосы, больно сжимая в кулаке, и ласково гладит по спине. — Не бойся, дружище, я позабочусь о тебе.       Серёжа скулит, а Птица похлопывает по талии как послушную породистую лошадь, снова смеясь, и тени хихикают в повторе как повреждённая запись — Серёжа хочет, чтобы они замолчали, но никому нет дела, чего хочет Серёжа.       Птица скользит острыми когтями от колена вверх, тягуче медленно и едва ощутимо, а Серёжу колотит как в лихорадке, истерика сдавливает сердце захватом рёбер, и чужое наслаждение радиацией проходит через кости, отпечатываясь на них разрушением. Серёжа облучается, и Птица источает болезнь, упиваясь тем, что он есть — его пальцы проводят ложбинку между ягодиц, кружат вокруг входа, дразняще скребут нежную кожу, и он не может сдержать всхлипов.       Господи, ему так страшно, кто-нибудь, помогите. — Тебе никто не поможет.       Пальцы врываются внутрь под оглушительный крик, разрывая мышцы, и замирают — Серёжа вдыхает через раз, боясь шевельнуться, но дрожь сотрясает всё тело, и он кусает губу, плача. Ему больно, так жгуче-остро, так резко и сильно, и тени впитывают его страдания, питаются ими, хищно раздувая ноздри — запах крови разлился в воздухе, и они улюлюкают как зрители на шоу, требуя больше.       Серёжа молится, чтобы Птица остановился.       Птица чудовищно-леденяще смеётся. — Ты никому не нужен.       И проворачивает кисть глубже, а Серёжа давится и распахивает рот, пытается отстраниться, но рука в волосах не даёт, натягивает как поводья, и ему кажется, что он сейчас умрёт — слишком ярко, слишком много, слишком полно, в него засунули слишком, его порвёт, паника стучит в висках быстро-быстро, гонит кровь по сосудам, распаляя тело, и становится жарко, душно, плохо, тошно, пожалуйстаостановисьперестаньнехочуумоляюяумруненадо — Ну что же ты, не хочешь поиграть со старым другом?       Птица мстительно поверхностно царапает под его скулёж, и неестественный оскал выжигается на сетчатке сам по себе — Птице очень-очень нравится, Птица хочет больше, Птица засовывает всю ладонь и вонзает когти в стенки кишок, а Серёжа вопит, потому что в него залили магму, расплавленное золото, насадили на раскалённое железо, и ему так больнобольнобольно, рёбра ломаются от рыданий, паника обволакивает мозг гадкой плёнкой, стягивая, и низ живота кровоточит огнём.       Серёжа хочет умереть, скончаться от внутреннего кровотечения тут же, но Птица не позволит — Птица склоняется и слизывает мокрые дорожки, потёкшие по бёдрам, удовлетворённо урча. Он вертит пальцами, раня сильнее, раздирая плоть и голодно вылизывая горячим длинным языком, и Серёжа горит, сгорает в его патологичном пламени, чувствуя только боль и безнадёгу — ему не сбежать, не спрятаться, Птица внутри него, течёт по венам ядом и оседает в желудке и альвеолах, вгрызается в кости, и нет такой таблетки, такого лекарства, что способно спасти от него, излечить и освободить.       Язык широко мажет по расселине, пальцы пропадают — он может сделать вдох. — Умница.       Птица ослабляет хватку и треплет в похвале по волосам, разворачивая его как куклу, а у него нет ни сил, ни смелости сопротивляться — он лежит раскрытый перед Птицей, испуганный и кровоточащий, мелко дрожит, и слёзы стекают в уши. Птица убирает прилипшие пряди с лица, любовно оглаживает, смотрит нежно-собственнически, удовлетворённо, с мрачным торжеством и осознанием собственной власти, а Серёжа смотрит затравленно-беспомощно, немощно и умоляюще, с болью и страхом.       Птице нравится, Птица целомудренно целует в лоб, обдавая запахом остроты и серы, и светлячки сотен глаз вокруг сияют ярче. — Ты мой, дружище, и больше я никогда никуда не уйду — и ты не уйдёшь.       Серёжа хнычет, омываемый ужасом понимая, что теперь ему не спастись, что теперь Птица сильнее прежнего, что они заперты здесь вдвоём, что нет никого, кто мог бы что-то сделать, обуздать или прогнать Птицу — — Потому что кроме меня никого нет.       Птица безумно улыбается, злорадно блестит глазами, и Серёжа беззвучно плачет, ощущая перья, накрывающие его душащим одеялом — они обращаются в пепел и вторгаются под кожу, наполняя его убивающей отравой, к которой нет противоядия.