Хорошие люди

Есть вещи, которые ты никогда не должен соглашаться терпеть.

Вещи, которые ты всегда должен отказываться терпеть.

Несправедливость, унижение, бесчестье, позор.

Все равно как бы ты ни был юн или стар.

Ни за славу, ни за плату, ни за то, чтобы увидеть свой портрет в газете, ни за текущий счет в банке.

Просто не позволять себе их терпеть(с)

Это не легче начать сначала. Сначала тебе не верят — мама смеётся и гладит по голове, дедушка хмурится добрыми кустиками бровей, ребята хмыкают в кулаки, она (волосы пахнут солнечной мелкой пылью) складывает рот вежливой и аккуратной гримасой, а потом ты сам перестаёшь… Не «верить» — говорить (про это — и про всякое другое тоже, просто до кучи, надолго перестаёшь, а навсегда не получается, язык же на самом деле «без костей», нету там никаких твёрдых и надежных штук, основы нихуя нет, вот отсюда и все беды). Вопрос «верить-не верить» перед тобой не стоит — не стоял никогда — потому что хуле тут Фому неверующего из себя корчить: если это есть. Если просыпаешься в четыре года от страшной, распирающей живот (под футболкой с могучим рейнджером) боли — один в темноте комнаты и постели, а мама смеётся и гладит по голове: «Ты уже большой, Санечка, не выдумывай». Мама говорит: «Большие мальчики спят одни, Санечка». Мама говорит, что никакой живот у тебя не болит, но он болит — по-настоящему, сильно, но мама говорит, а дедушка отрывает от себя тёплыми шершавыми руками, и дедушка тебя любит, но ему как будто всё равно, что у тебя носом хлещет кровь, заливая футболку с могучим (уже другим, но все равно могучим, мощным таким) рейнджером. Дедушка говорит: «Ну вот, расковырял себе физиономию», и не слушает, что это все потому, что ты не хочешь, чтобы дедушка уезжал, и что ты ничего не ковырял, и что тебе холодно — знобит под солнцем, запахом бензина и нагретого металла. Ты очень пытаешься увидеть, что не один такой. Что вот так — у ребят из класса, полуслепой старухи-соседки, мамы и папы, водителя, пилота, президента. Потому что все говорят — ну говорят же, правда — говорят про это. «Голова раскалывается от твоей возни, Александр». «Ноги в сторону церкви не идут». «Этот мудак меня до слез бесит». У всех от кого-то что-то болит, где-то не хватает воздуха, что-то не так. На словах. А у Саши на самом, сука, деле. По-настоящему, взаправду, всерьёз, идите, пожалуйста, нахуй. Ты привыкаешь не говорить. К тому, что от её волос с запахом солнечной пыли у тебя делаются больными почки и ты неиронично гоняешь отлить каждые полчаса, или это не почки, ты здесь не врач; к захлебывающемуся неровным почерком сердцу; к смертельному страху обосраться не фигурально, а в штаны; ко всему до пизды настоящему, взаправду, с твоим дурацким телом всерьёз — привыкнуть, конечно, нельзя. Ты такой один, долбаеб. Аномалия природная, бля. Ты такой один. Ты живёшь и взрослеешь — чуть-чуть, не совсем. Ты вливаешься в эту тусовку, потому что она не хуже и не лучше других — все пиздят за сет-ап, панчлайн и культуру, за мурашки по жопе и оргазм для ушей, а невыносимо жарко, лихорадочно (примерно под сорок) — все равно тебе. — Ты это чего, Санечек? — говорит Лёша такое, глупое, прячет за усмешечкой и сигаретным огоньком непонятное, дурацкое — что? Беспокойство? Заботу? — Простынешь же: в такую погоду без куртки гонять… Лёша говорит и накидывает на башку, стриженную смешно — барашисто, упруго, капюшон. Лёша, он это — очень… очень, а у тебя сухим ублюдочным жаром метит-обмётывает губы, и лучше бы это была простуда, а не Лёша, сука, вот. — Да нормально всё, — отмахиваешься, отходишь, отлепляешься глазами, отвлекаешься, отгораживаешься людьми, от… От этого ничего не придумаешь. От болезненного и наизнанку — самым внутренним, самым беззащитным, самым фриковатым и от этого нихуяшеньки не «эпатажным», никакой новой искренности, всё равно старый пиздеж про «нормально, нормально всё, Лёх, ну ты чего». Отговорочки и пиздеж. Потому что не рассказывать же… Пидорство оно как воздух: и без слов везде просочится, пролезет, затолкается в лёгкие ворованным блядским образом. Не рассказывать. А потом тебе мало всего воздуха вокруг на «подышать бы» — ни в кругу слишком яркого света, ни на сцене, ни на съемной хате, ни в макдаковском толчке, и ты просишь —непонятно у кого: пусть закончится. Пусть оно только закончится побыстрее, пройдёт твоя детская глупая влюбленность — в смех, пальцы, затылок и смешливо, нарочито легкое: «простынешь» — быстрее. Потому что это не кровь из носа на могучих рейнджерах и не красные припухшие глаза («ревел как девчонка, а? как баба, ууу»), и не ноющие смешно и по-стариковски колени, а дышать тяжело и нечем, и если вдох ещё как-то получается в себя пропихнуть, то блевануть выдохом — через раз. Через сколько раз Лёше не хватает твоего «нормально»? А хуй его знает, Лёше-то — че, зачем ему твои мокрые виски, трясущиеся нифига не «здоровым нервячком» руки, огромный пульсирующий синяк под левой лопаткой (тогда он, Алексей Квашонкин, весь вечер не отходил от ебучего кого-то, не запомнил — высокого, тормознутого очень, а этот «кто-то» в ответ трогал его за рукав куртки и говорил что-то серьёзное, длинное, а у Санечки Долгополова, больного ублюдка, от чужого не-прикосновения, не-слов и несерьёзного, длинного всякого — так зверски заболела спина, а потом оказалось, что это синяк. Всего лишь). Зачем? Саня не спрашивает, не интересно, Лёша на «нормально» твое очередное говорит, что сдаст кому-нибудь ответственному, ну хоть кому-нибудь в клубе всех веселых, но нихуя не находчивых, иначе давно бы уже на первом канале в прайм-тайм, между смехом искандеров и смертью Европы, проявит сознательность, в смысле, но нихуя он не проявляет и никуда тебя не сдаёт — ни в дурку, ни на переплавку, а берет за плечо (а лучше бы сразу за горло, чтобы перестать дышать, закончить — не с этим дерьмом, а как-то в принципе), а… Ааа. — Меня сейчас вывернет, — говоришь, — стошнит, я серьёзно, Лех, Лех, ну не надо же... — Ну и хуй с ним, — у него улыбается рот, но зрачки вдруг фокусируются прицельно и больно, — и что это за кроссы, на которые никто никогда не блевал, ну. Крещение. На хую верчение. Все вокруг тебя вертится — «я, я, я такой охуенный», да если бы. Если бы «охуенный», а не больной или поломанный, или вообще к-комбо, всё вместе и разом, хором, и конечно припевать лучше тоже в компании, припивать тоже, чтобы вот так всегда рядом по-волшебству появлялись дружески настроенные кроссы, на которые без зазрения не только пидорской, но и любой вообще совести можно было бы... Рот — рукавом. А у Леши минералочка в бутылке размером с микрохуй, но зато по-дружески. Забить бы это слово «дружески» всем обратно между голосовых связок, ага. Кто сказал, что «не виноваты»? Гетеронормативность в глаз попала, ой, ну поплачь ещё, давай — поплачь и окончательно потеряйся в трёх гендерных соснах. — Это нормально, Лех, — но не легче начать сначала. Это нормально — жить без кожи, так, чтобы от чужих слов трескались ребра (всё ничего — дышать больно, зато заживают сами, месяца за два), чтобы «песок» в глазах (блядь, только бы не в почках, ага) был настоящим и кровь из носа не метафорически-клятвенной. Саша привык, значит, «нормально». Вот пройдёт это, и это пройдёт, и то, кто здесь ебанный царь Соломон с нездоровым пристрастием к потрошённым младенцам, тот пусть первым кинет свой камень... Думать трудно, особенно сразу после проблева — слова друг за друга в голове цепляются паровозиком из торгового центра и под оглушающую музыку начинают извилины месить колёсами с ребордами, так ведь совсем дурачком остаться можно, ну. Лёша хмурится. Снова — и все равно красиво у него это выходит, хоть на второй заход иди, выплевывай на асфальт под его новые кроссовки желчный пузырь и какую-нибудь не самую важную-нужную долю печени, но минералка немного спасает. Положение там, в пространстве Малого Арбата и вообще пространственно-временном континууме, минералка спасает, а он берет и портит опять: — Я думал, ты это... ну, — говорит и носом глупо шмыгает, хотя лучше бы в пантомиму чего-то подешевле кокаина включил, поближе к народу, Лёха-Лёха из Кузьминок, какой ты человек... хороший, но не так чтобы очень (но хороший, самый лучший), — а ты нет. Просто человек такой... — Ага. «Ненормальный». Больной. На всю голову и всё, что в ней ещё есть кроме любви к Родине и комиксам про Человека-Паука. — ...хороший.