Эффект бабочки

настоящее.

Такемичи наворачивает круги по комнате снова и снова — нервно, постукивая голыми пятками по холодному полу и, видимо, не страшась простуды. К чему бояться такой нелепости, когда успел прожить собственную жизнь за два раза? Хотя теперь Такемичи знает, что любая деталь будет влиять на все остальное. Как бабочка, залетевшая в турбину самолёта и нарушившая всю конструкцию. Как чашка кофе, которую не успел выпить водитель автобуса, что после устроил массовую аварию. Такемичи даже хочет высказать собственную теорию, но сейчас старается не замечать обеспокоенного взгляда Наото. Так уже продолжается около часа, а рука парня, кажется, прилипла к подбородку в раздумьях. — Ты наконец успокоишься? — не выдерживает Наото. Он битый час сидит здесь, наблюдая за парнем и не совсем понимает его безумства. Наото кажется, что со временем Такемичи сойдёт с ума от постоянных проблем. Наото кажется, что со временем темные волосы альфы побелеют от страха, а не от старости. Хотя — какая ирония. Такемичи и время. — Как, как в такой ситуации можно успокоиться? — голос юного альфы дрожит, феромоны беснуются по всей комнате. И в такие моменты Наото радуется, что родился бетой. Он с раздражающим спокойствием поднимается с кресла — медленно, будто дразнит — и распахивает окно нараспашку, выпуская спертый воздух. За окном тучи совсем сдвинулись. Для лета в Японии это не то чтобы аномалия, но в данный момент появляется ощущение, что погода чувствует людские переживания. Вторит слезам Ханагаки дождем с крупными каплями, а ярости — гулким громом, от которого хочется заткнуть уши. Час назад Такемичи резко поднялся, посмотрел на свою ладонь и вздохнул. На самой ее середине зиял продолговатый, рваный шрам от ножа. Он не был омерзительным, а наоборот, заставлял гордиться. Он наклонил вперёд голову, счастливо выдыхая. В мыслях проскакивала лишь одна идея: слава Богу, что он смог спасти Доракена. — Такемичи, ты в порядке? Парень поднял голову, встряхнув теперь непривычно темными волосами. Только вот Наото не улыбался, несмотря на то, что операция «Спасти Доракена» прошла успешно. Такемичи нервно сглотнул собравшуюся во рту вязкую слюну и смело спросил, боясь услышать обратное: — Ну что, я изменил будущее? Доракен жив? — взгляд Наото не дрогнул и был таким же мрачным. Он, заметив беспокойство друга, поспешил исправиться. — В общем-то, да, изменил. Только вот Кен Рюугуджи мертв. Теперь мертв в будущем, — он наблюдает, как парень, казавшийся на узкой кровати мальчишкой, сжимает виски ладонями. И уверен, что в них сейчас стучит кровь. Бешено, будто поддаваясь древним инстинктам. Только вот в полиции не было известно, кто смог убить Кена Рюугуджи. В будущем он стал смертником и отбывал наказание в темнице, убив Кисаки. И вроде проблема решена, не такой уж это и плохой выход — как думал Такемичи. Только вот альфу, коим являлся Кен, кто-то подстрелил заранее, за пару месяцев до его приговора. Будто бы смерть надеялась исправить свою ошибку. У Доракена много врагов, как в прошлом, так и в будущем. Быть может, это Майки сошел с ума, прикончив друга? Ведь он сейчас скрылся. — Я на самом деле, — Наото приостановился, проверяя, слушает ли его юный альфа. Но Такемичи безусловно слушает. За этот месяц он вырос больше, чем за двадцать пять лет. И привык, что нужно внимать каждой детали. — ...Я не думаю, что Сано убил своего бывшего друга. Иначе бы мы все его заметили. Конечно, никто не отменяет того факта, что он мог скрыться. Только вот обычно камеры всегда его засекали. Цель Сано — не скрыться от полиции, а успешно провернуть свои дела. Он не боится суда, либо правоохранительных органов. Впрочем, ты до сих пор остался в близком кругу, Такемичи, — он осуждающе вздохнул. — Вполне можешь попробовать найти убийцу. Такемичи раньше слышал, что смерть обмануть невозможно. В воспоминаниях появляется ужастик*, где, даже видя будущее, человек не мог избавиться от влияния смерти. Это что-то великое, неземное. Смерть невозможно остановить, ведь она управляет человеком, а не он ей. И она не любит, когда что-то идёт не по плану. Впрочем, Такемичи уже не раз ее обманул. И надеялся, что сможет провернуть это снова. Вот и прошло с того разговора уже несколько дней, а Ханагаки так и не пришел к заключению. Кто мог убить самого Кена Рюугуджи? Причем с близкого расстояния. Кто мог убить Кена Рюугуджи, когда он сам впустил человека в комнату для допросов? Имя парня, что тогда прошел в низком капюшоне, в базе данных не числилось. Значит, что у него были связи в органах, раз так просто его впустили. Либо у него было право пройти к Кену. Кто же, кто же это мог быть? Такемичи проходит по улице, даже не замечая ничего за собой. Погода совсем ужасает, заставляя людей скрываться под яркими зонтиками, либо подручными средствами. Такемичи не заботит это. Ему все равно, что прохожие поглядывают на него, как на сумасшедшего, и осуждают взглядом. А парень не замечает вмиг намокших волос, что прилипли к вискам и футболке, облепившей все его тщедушное тело. Вроде как, встретиться он должен с Наото. Из головы уже совсем все и вылетело, а нормальная цепочка событий нарушилась. А теперь он ещё и резко врезается в ребенка, что так нелепо встал перед ним. Он возникает неожиданно. Словно призрак, которого без камеры или зеркала заметить невозможно. С мокрыми из-за дождя светлыми волосами, что сосульками обвисли на его худощавом лице. Из-под волос даже не видно глаз мальчишки, и Такемичи не хочет признаваться в этом: но определенно такая скрытность пугает. — Эй, мелкотня, — глаза загораются гневом, ведь после всех этих приключений Такемичи детей ненавидит. Впрочем, абсолютно все были детьми в свое время, а значит, ненавидит он всех. А этот стоит перед ним, наивно хлопая большими темными глазками, наконец появившимися из-под взмокших волос, и молчит. Мальчишка кажется таким же странным, как и он сам. Тоже стоит без зонта, да и взгляд абсолютно не детский. Прошло время, когда самого Такемичи Ханагаки могли унижать даже дети на улице. На губах ещё молоко не обсохло, а он смотрит нагло, прямо в душу. Такемичи хочет сказать что-то ещё, даже открывает рот. Но мальчик, стоящий перед ним, в наглую раскрывает леденец и ладонью, которой едва дотянулся, хлопает по опустившейся челюсти и заставляет заткнуться. Впрочем, ему леденец говорить не мешает. — Ты же альфа, верно? — он говорит немного невнятно, но все же до Такемичи доходит. — Ну да, — он ещё раз осматривает тщедушное тело, ну точно ребенка, не спеша отходить от наглого действия. — А ты? — Я тоже, — это выглядит даже смешно с его невысоким ростом, но не настолько, чтобы показывать пальцем и кататься по полу. Такемичи уже усвоил, что рост отнюдь не говорит о сущности или физических способностях человека. Шрам на руке даже зачесался от подобных мыслей. — И ты Ханагаки Такемичи, верно? Такемичи теперь настораживается, краем глаза рассматривая улицы. Людей в округе нет — все спрятались в магазинах, под навесами — под навесами остановок, ближайшая из которых находится в километре от них. Такемичи замечает силуэт Наото вдалеке и выдыхает. Уж точно с полицейским за спиной бояться нечего. Тем более перед ним всего лишь ребенок, — в душе шкребет что-то пугающее, потому что сам же Такемичи своим мыслям противоречит. Он видел таких детей, что не сомневается в их способностях. Все в свое время были детьми. — Да, — он неуверенно кивает. — А ты кто? — Я провидец, — ухмыляется мальчик. Ухмыляется как-то по-взрослому, а в темных глазах мелькает недобрый, знакомый огонек. Зрачков даже не видно. И глаза будто мертвые. Кажется, что насядет на открытое глазное яблоко муха, а они и не двинутся. — И я предсказываю, что ты сегодня умрёшь. Такемичи не реагирует. У него отсутствует инстинкт самосохранения, что сейчас должен выть волком. Он стоит также, презрительно взирая на мальчика в ожидании. В принципе, он не против, если сегодня умрет. Только кроме него никто прошлое исправить не сможет. Слышится шуршание ткани и глаза мальчика расширяются почти безумно, он придерживает небольшой ладошкой пистолет, тут же снимая его с предохранителя. И без промедления нажимает на курок. — Такемичи! — с волевым вскриком Наото сметает его быстрее, чем пуля долетает до своего места назначения и со свистом пролетает мимо. Мужчина успевает сбить оружие ногой, заставляя стоящего мальчика ойкнуть — не испуганно, а будто выбили из его пальцев конфету. С минуту он расстерянно хлопает глазами и спокойно разворачивается на пятках. И тут же пропадает, оставляя за собой лишь разметавшуюся пыль и песок, что противно забивает глазницы. — Блядь, — не выдерживает Такемичи. До него, кажется, только сейчас дошло, что смерть действительно стояла в одном шаге от него самого. — Маленькая блядь. Кто это был? — Понятия не имею, — выдыхает Наото. Он удивлённо смотрит вслед маленькому разбойнику, удивляясь, насколько быстро тот бегает. Как маленький волчонок, от которого пошло все человечество. — Я думал, что это какой-то твой знакомый. Он же ещё совсем ребенок. — Ребенок?! — Такемичи не сдерживается от истерики. Сердце стучит неистово, грозясь выбить ребра. — Он чуть не убил меня, Наото! Чуть не убил! Откуда вообще у ребенка есть пистолет? — Черт, Такемичи, — он заносит руку, тут же проезжаясь ей по щеке альфы и оставляя на ней красный след. Такое движение вовсе не приводит в чувство, а утомляет. Такемичи знает, что боль может быть намного хуже. Например, боль душевная никогда не сравнится с этим тяжёлым, комариным укусом. — Успокойся, блять, Такемичи. Он оставил свой пистолет. Он был без перчаток! Он всего лишь ребенок, а не демонический вундеркинд из мафии. Мы снимем отпечатки пальцев, мы узнаем кто он такой. Такемичи хватается за отросшие пряди, оттягивая их. Кажется, что парочка осталась на его пальцах. Он видел много ужасных людей за последний месяц. Он видел убийц, видел насильников. Видел Кисаки, в конце-концов! Но ещё никто не вселял в него такого страха, как этот ребенок. — Мне кажется, что я когда-то видел такие глаза, — он поднимает голову, впрочем, ничего не видя. Взгляд уже слишком размазанный из-за появившихся в них слез обиды. Дождь льет сильнее и стекает по щекам вместе с плачем. Сейчас щеки альфы осунулись, потеряли ту пухлость и детское естество, что было месяц назад. Такемичи кажется, что он стареет вместе со всеми своими перемещениями. — В них было что-то знакомое. Такое же зловещее. Что-то демоническое. Взгляд Наото похож на компьютер. Такой же сканирующий, в голубых бликах света он даже не двигается. Едва можно заметить, как зрачки содрогаются, читая выведенный на экране текст. По мнению Такемичи, именно таким и должен быть настоящий бета. Таким же умным, сосредоточенным. Он не сомневался, что Наото многого достигнет в жизни. И то, что он стал полицейским — лишь начало. — Я нашел его в базе данных, — на его лице расплывается счастливая улыбка, которая тут же угасает — плохой знак, что смертной печатью бьёт Такемичи по сердцу. — Тебе стоит посмотреть на это. Ноги трясутся от страха, чуть ли не заставляя упасть на пол — такое же было ощущение, когда он выходил на первую драку с Киемасой. Какая-то обречённость, неизбежность чувствуется — что же так всполошило Наото? Что так напугало полицейского, который уже привык видеть смерть? Воспоминания Наото тоже не стираются. Он привык к ощущению, что его сестра умерла. Привык к тому, что все возможно исправить. И видел все неудачные сценарии будущего. Такемичи считает, что это их собственное проклятие, общее. Не зря ведь Наото стал его триггером. — Ты меня даже пугаешь, — признается Такемичи, усаживаясь на стул рядом. Курсор мышки нервно мигает, также часто, как и его собственное сердце. А на экране черным по белому — Такемичи не может избавиться от ощущения, что также пишут имена на могилах — крупно выведено:

«Майкл Сано»

4 июля 2006 года рождения

— Твою мать, — кажется, что Такемичи сейчас вырвет последние темные пряди. — Что это значит? Он сын Майки? Либо может Эммы? Как такое вообще возможно? — Эмма Сано умерла за месяц до его рождения, — признается Наото. — Кто, кто, а уж точно не она. — Значит, Майки? — он понимает, почему темные глаза казались такими знакомыми. Смерть Эммы кажется чем-то отдаленным, не шокирующим. Что-то такое он уже ожидал, когда не увидел ее в будущем. Обязательно разберётся позже с этим. — Но как он мог бросить собственного сына? Сказано же, что мальчишка числится в детском доме. Разве альфа способен бросить своего ребенка? Сано Манджиро — идеальный альфа. Сильный, способный, только вот в росте ему не совсем повезло. Ещё когда Такемичи впервые его увидел, то чуть не взорвался от угрожающей ауры. Собственные инстинкты кричали, орали, будто на его ухо, совсем рядом. Но вспоминая благородные слова и взгляд Майки, Такемичи не понимает, как же он мог бросить собственного ребенка? Быть может, он и не знал о нем? Какая-то омега родила от Майки. Но почему тогда дала фамилию отца? В том, что Майки действительно отец — сомнений нет. Слишком сильно похож мальчишка на названного отца, бездонным взглядом, либо же светлыми волосами. Такемичи вспомнил, с кем перепутал знакомый, демонический и зловещий огонь в бездонных глазах. Слишком сильно, чтобы сомневаться в этом. — Откуда я знаю? — взрывается Наото. Он сам находится на нервах, хоть и понимает, что Такемичи хуже. По крайней мере, он не прыгает по измерениям времени, стараясь исправить уже совершенное. — Если бы я, — он не успевает договорить, потому что карман разрывает громкий, сумасшедший звон. Который отдается у Такемичи в самой голове в ритме с кровью. — Да? — нервно отвечает Тачибана. — Кому принадлежал пистолет? — его глаза расширяются, будто в испуге, хотя Такемичи знает, что Наото уже ничего не боится. — Да, Манджиро Сано. А Манджиро Сано? Мертв.

***

Прошлое.

Он не может оторвать взгляда от своей обуви. Такое чувство, что в будущем он и вовсе ее не носит — так неуютно в этих тисках. Ноги по-детски потеют, и Такемичи даже не знает — от страха или дешёвой покупки. А тут он даже подбирал, несмотря на скидку на ценнике. Шнурки разноцветные — на одном кроссовке зелёные, а на другом — жёлтые. Яркий, кислотный цвет даже раздражает сейчас. Впрочем, не меньше, чем собственные яркие волосы. Хочется перекрасить их в черный снова и Такемичи не жалеет, что сделает это в будущем. Прошло лишь пару минут, как он снова оказался в прошлом. Как назло, не было никакой опасной ситуации, способной отвлечь его от собственных мыслей. В их клетке Такемичи кажется, что он умрет раньше. Не было сексапильной девушки, нависающей над ним с поцелуями. Не было направленного на него пистолета, к созерцанию дула которого Такемичи уже успел привыкнуть за прошедший месяц. Такемичи даже обрадовался бы массивному кулаку, влетевшему по его носу. Но он, к сожалению, просто проснулся в собственной комнате. На стенах — плакаты известных японских групп того времени. Он уже и не помнит их названия, но рассматривая, понимает, почему покрасил волосы. Кровать не заправлена, а из шкафа вещи готовы вывалиться. И одежды у него побольше, чем сейчас. Да впрочем, Такемичи и успел усвоить, что отсутствие пары футболок не кажется концом света. Зато концом света кажется бездонные глаза Манджиро Сано. Они похожи на бездну, в которую слишком легко упасть, оступиться и погибнуть. Такемичи даже не верит, что пару минут назад смотрел на его мертвое лицо. Бледное, облепленное светлыми прядями. Тоже какими-то седыми. И если в юности они были яркими, почти солнечными. То на трупе совсем потускнели, сливаясь с белесой простыней. Живым Манджиро Сано кажется великим, неземным. А умершим таким же. Теперь Такемичи знает, что удобрять землю они будут одинаковую. Кем бы покойник и не являлся. Но почему-то он чувствует облегчение, когда видит омертвевшие глаза. И зависть. Хочется присоединиться. В ушах стучит кровь и голос Наото, с поражением заявивший. — Да ладно. Манджиро Сано — омега. Он смотрит с удивлением на отданный пару секунд назад патологоанатомом листок. По его заверению, у Сано есть и матка, и детородные органы, способные к размножению. У него невысокий рост, который теперь не кажется аномалией. Аномалией кажется его бесподобная сила. Аномалией кажется его смерть. Раньше Такемичи казалось, что Майки единственный, кто никогда не умрет. Все уже умерли в его воспоминаниях, даже сам Такемичи. И только Майки всегда оставался живым. Всегда оставался триггером. — Теперь понятно, почему фамилия осталась у ребенка такая же, — усмехнулся Наото, разглядывая тлеющий труп с каким-то удовольствием. К горлу Такемичи даже подступила тошнота от омерзения. И нет, не от трупа, а от Тачибаны. Он знает, что Наото преследует с самого начала собственные цели — сейчас спасти сестру, и от этого он не становится меньшим ублюдком. Впрочем, Такемичи и себя считает не лучше. — То есть, хочешь сказать, что Манджиро Сано забеременел в пятнадцать и оставил ребенка? — разумеется, этот вопрос риторический, потому что иначе быть не может. Но Такемичи жаждет услышать ответ отрицательный, не хочет верить, что такое возможно. — А что ты хочешь? — удивляется Наото. — Даже у Хинаты первая течка началась в четырнадцать, это вполне возможно, — он не стыдится говорить о физиологии, потому что это нормально и они сейчас заперты в комнате с трупом. И единственный кто краснеет здесь — это Такемичи, который к двадцати пяти так и остался девственником. Он даже ищет поддержки в мертвых глазах Майки, но тот, кажется, насмехается над ним тоже, как в старые добрые. — Это… Все меняет на самом деле, — вздыхает Такемичи. Он понимает, почему пятнадцатилетний ребенок мог оставить своего же ребенка в детском доме. И это нормально. Он мог испугаться, могли быть такие обстоятельства. И сейчас хочется лишь разобраться и спасти. — И что же нам делать? — Ну смотри, — Наото постукивает подушечками пальцев друг о дружку, и это Такемичи почему-то раздражает. Размеренный стук похож на капли дождя, что сейчас бьют по окну. Даже странно смотреть, что в крематории есть окна. Такемичи всегда считал, что через них призраки умерших могут навестить собственное тело. — Ребенок был зачат примерно через два месяца после того, как ты появишься в прошлом, если переместишься сегодня. Возможно, что Манджиро был изнасилован, кто его знает, что тогда творилось в этих кругах, — Такемичи становится ещё омерзительное смотреть, как даже сочувствия не проскальзывает на лице Наото. — Ты должен исправить это. Хотя бы уговорить его на аборт, если не успеешь, — Такемичи кивает, хоть и боится коснуться чужой ладони. Он бы не хотел ломать ещё одну маленькую жизнь. Хоть уже и сломанную. До этого момента он старался лишь спасти уже умерших. Смерть уступала ему, будто упиваясь и зная, что дальше будет лишь хуже. И это вроде не кажется убийством — это даже не аборт в конце-концов. Но почему-то под сердцем неприятно сосет собственный страх, сосет собственную же кровь. Надо сделать так, чтобы этот адский ребенок никогда не родился. Так и говорит Наото — «не ребенок, а адское отродье». И Такемичи соглашается. — Такемичи, — голос отца звучит ласково и мальчик даже улыбается этому. Он рад, что хотя бы у родителей нет таких же проблем, что у их выродков. Он думает, а испытывал ли Майки материнские чувства, когда забеременел? — К тебе пришел друг. Лицо у Чифую веселое: он улыбается, несмотря на гибель лучшего друга. Со смерти Баджи прошло всего ничего, по подсчётам — недели две. И Такемичи даже с расстояния чувствует его одиночество: в глазах самого Чифую и отражаются все гнилые чувства, что прячет он глубоко в душе. Так глубоко, что придется вскрыть живот скальпелем, чтобы их настигнуть. — Привет, все в порядке? — его взгляд прожигающий, и Такемичи понимает, что Чифую пытается проверить, а с тем ли Такемичи говорит. — Не совсем, это снова я, — на удивление Чифую облегчённо выдыхает и улыбается. Порывается вперёд, будто хочет обнять, но также резко останавливается. Это уже перебор, но этот порыв Такемичи обижает. В прошлом он был другим, был хуже. И неудивительно, что друзья появились лишь у его новой личности. — Что-то случилось? Доракен выжил? — Такемичи помнит, как чуть ли не умирал от душевной боли и воспоминаний, что хранил о несбыточном будущем. Помнит, как кричал о своем сумасшествии и пояснял Чифую свою собственную жизнь. Помнит, как Мацуно успокаивал его и вытирал спешно слезы. Помнит собственный крик, который не слышал. Который никто не слышал, кроме такого же мальчика, пытающегося его успокоить. — Да, Доракен и Майки мертвы, — почему-то Чифую воспринимает это даже лучше, чем он сам. И Такемичи не спешит докладывать остальное, но понимает, что сам не справится. — А ещё, кажется, Майки убил собственный сын, — теперь брови Чифую летят вверх в немом вопросе, но он до сих пор не удивляется. Такемичи даже завидует этой выдержке. — А ещё оказалось, что Майки — омега. Тишину комнаты будто оглушает смех парня. Он смеётся нервно, насмешливо, неверяще. А Такемичи упивается чужой истерикой, даже радуется, что не один сходит здесь с ума. Хотя это и звучит совсем не по-дружески, даже не по-человечески. Так же резко смех прекращается и выдаётся лишь удивление. — Так ты не шутишь? — выдыхает Чифую. — Что ж, это, наверное, многое объясняет. — Многое? — теперь приходится самому удивляться, хотя Такемичи и считал, что это отнюдь невозможно. Он остаётся таким же дрожащим при малейшей опасности мальчишкой, остаётся слабаком, хоть и пережитое прошлое вселяет обратные эмоции. — Ну да, — Чифую улыбается как-то грустно, но со смирением. Так он улыбался лишь после смерти Баджи. Будто слыша его мысли, альфа спрашивает: — Знаешь почему я так убиваюсь по его смерти? — Разве это не ясно? — Такемичи догадывается сразу, о ком он говорит. Это видно и по глазам, и по голосу альфы. — Вы же лучшие друзья. — Знаешь, если у Майки выходило скрывать свою настоящую сущность, — он немного медлит и Такемичи знает, что ничего хорошего это не предвещает. — То и у Баджи легко получалось. Даже я догадался лишь позже. И то потому что я его истинный. Ох, Такемичи знает, что такое истинность. Истинность — почти единственная причина, почему маленький темноволосый мальчик в плаще заступился за Тачибану Хинату. Истинность — почти единственная причина, почему он не смог мириться с ее смертью. Истинность — единственная причина, почему она до двадцати пяти лет хранила для него верность. Только вот не все умеют перемещаться во времени. И Чифую не может тоже. Такемичи даже не удивляется тому факту, что Баджи — омега. Он удивляется тому, что Чифую не кинулся по первой возможности в воду или в петлю, стараясь унять внутреннего, скулящего альфу. А он знает, что тот внутри умирает — также умер его собственный, когда машина с Хинатой взорвалась. — Мне очень жаль, — выдает резко Такемичи. Он не знает, как сможет помочь Чифую теперь. Он не знает, но почему-то уверен, что Чифую сильный и справится с этим. Он ведь не плакал вместе с ним? Не плакал, когда узнал о печальном будущем? Но почему-то есть ощущение, что слезы не всегда говорят о боли и Чифую плачет сухо, лишь собственным криком. — Не волнуйся, я справлюсь с этим, — заверяет парень и Такемичи снова удивляется его стойкости. — Я знаю, что Баджи был бы рад этому, — он немного медлит и переходит на следующую тему. — Так какой там срок, говоришь? — У нас есть где-то полтора месяца до этого, — Такемичи даже не удивляется, что Чифую сразу все понял. Было бы намного лучше, если бы он умел перемещаться в прошлое. Жаль, что смерть Баджи предотвратить уже невозможно. — Времени вагон, — подмигивает Чифую, отвлекая его от мыслей. Такемичи кажется, что именно Чифую видит разрывающую его изнутри боль. — Особенно у тебя. — И где же наша первая остановка? — Такемичи подыгрывает, хотя это и больно. Зато Чифую улыбается и, кажется — почти искренне. — В это время Майки с Доракеном в кафе обедают, — тянет парень, потирая затылок. Такемичи согласно кивает. Такемичи клянётся. Клянётся всеми Богами, что известны ему. Клянётся душами усопших родителей, душами друзей, что по его вине не погибли. Клянётся самим собой. Клянётся, что никогда раньше этого не замечал. Он не замечал, как Доракен обнимает его. Не замечал, как пальцы касаются чужих едва-едва, нежно соприкасаются, и как разительно это отличие — маленькая, белая ладошка Майки, которой при битве он и не пользуется и рука Доракена, способная выбить все оставшиеся после ноги Майки зубы. Он не замечал раньше этой нежности, скользившей между ними, словно змеёй, хотя сейчас кажется, что не заметить это невозможно. Сано по-детски надувает щеки и что-то угрюмо высказывает альфе — и в этот момент кажется самым настоящим ребенком. Без всех этих разборок, без смерти друзей и брата. Без прошлого. Кен улыбается тепло, искренне и по-альфийски. В конце-концов Такемичи вспоминает, что если его догадки верны, то в первую очередь опасаться нужно Доракена. Он уже смотрит заискивающе — явно заметил, но спасибо, что хотя бы не агрессирует. Только вот, отвернувшись, Такемичи не замечает, как они пропадают в дверях. Зато замечает, как на спине Доракена — ну словно мелкая обезьянка, повис сонный Майки. Ему неловко стоять у двери гаража и заглядывать внутрь. Там — переливы двух тел, переплетённых вместе. Он даже прислоняется к стене, пораженно выдыхая и не чувствуя собственного возбуждения, несмотря на пошлые картинки. Он чувствует лишь разочарование. Разочарование, что такая любовь сгниет в стенах взрослого и сурового мира. Такемичи верит, что он — насекомое, лишь жалкое насекомое и отчасти это является правдой. Такемичи — бабочка, способная все изменить. Майки возвышается над альфой, а тот и не сопротивляется — гибнет под маленьким, мягким телом. Без одежды Майки кажется совсем нежным, даже по-омежьи. А Доракен и рад погибнуть — не отрывает взгляда от темных, затягивающих в свои сети глаз Майки. Пока не смотрит в сторону. И Такемичи понимает, что у него проблемы.

***

Настоящее. Найти Майкла Сано оказывается даже сложнее, чем его родителей. Впрочем, не так уж и сложно искать мертвецов, что свое место жительство теперь не поменяют, если Такемичи их не спасет. Только вот поиски затягиваются на месяц и первая проблема — Наото. — Я не совсем тебя понял, — голос Тачибаны даже не раздраженный. Он гневный. — Какого черта ты вернулся? Такемичи его даже не слушает, встаёт и по привычке выдирает катетер, спасающий его все это время от голодной смерти. Проходит к чайнику с завидным спокойствием. С завидным — для Наото, потому что у того пар из ушей так и валит, и заваривает кофе. — Кажется, что погода совсем беснуется, — замечает альфа, рассматривая капли дождя на стекле. То даже не отмывается от них, как и душа Такемичи от слез. Фу, почему его мысли стали такими тоскливыми? — Какого черта? — Наото повышает голос, разворачивая Такемичи к себе лицом, а тот даже бровью не ведёт, раздражая ещё больше. — Я подозреваю, что отец ребенка — Кен Рюугуджи, — Наото так и замирает, боясь лишний раз вздохнуть и подозрительно долго смотрит в лицо мальчишки. В итоге выпускает воротник из рук, позволяя спокойно вздохнуть. — А ты повзрослел, Такемичи Ханагаки, — он мягко улыбается, даже не омерзительно и кажется сейчас вполне сносным. — Расскажешь, почему мальчишка убил собственных родителей? Пожалуй, факт, что тело Сано Манджиро нашли с вбитой в грудь пулей из собственного орудия поразил всех в морге. Всех посвященных, разумеется. А это всего — Такемичи, да Тачибана, ну и может погибшие в агонии призраки, смотрящие на собственных прах. Не оставалось сомнений, что ребенок их и убил. Оставалось лишь найти причину. Хотя она и понятна — ведь не за просто так его отправили в приют. — Этого я не знаю, — с промедлением отвечает Такемичи, хотя ответ так и крутится в голове. — Но мы должны с ним поговорить хотя бы. Я хочу поговорить с ребенком, которого должен убить. Так и проходит месяц в поисках, Такемичи даже чувствует, как иронично бы это не звучало, что время, словно песок ускользает из его подрагивающих пальцев. Пока до него не доходит, что вообще-то, Майкл Сано пытался его убить. На наживку мальчик идёт охотно. Такемичи даже видит его издалека и чувствует, как сердце внутри переворачивается, потому что это — сплочение Сано Манджиро и Кена Рюугуджи, в свое время самых сильных предводителей Токийской Свастики. Даже становится интересно, чего бы мог добиться этот ребенок в будущем. Жаль, что никто не узнает. Мальчишка так и стоит, смотря своими большими, серьезными, темными глазами. Он знает, что его ждёт тюрьма или смерть и привык к этому ощущению. У Такемичи даже сердце обливается — так похож Майкл на своих родителей. Даже судьбой. — Ты решил меня убить, Такемучи? — от коверканья своего имени сердце подпрыгивает и Такемичи прижимает ко рту ладонь, стараясь удержать всхлип. — Скажи, Майки, — Майкл дёргается от звучания своего имени и его глаза горят от бешенства, но он так теперь сбежать отсюда не сможет. — Почему ты убил их? — вмиг и его лицо совсем сменяется холодом. В конце-концов, Такемичи понимает, что Майкл — всего лишь призрак. Ошибка, которой существовать не должно. Только почему становится так плохо от ощущения, что он может не родиться? — Мой папа, — он откидывает назад голову, и Такемичи ожидает услышать скрип костей, хотя до сих пор не верит, что ребенок — не призрак. — Когда я нашел его, то удивился даже. Насколько он был на меня похож. Мертвый какой-то, — он дёрнул костлявым плечом, будто отмахиваясь. — Даже не понял, кто я. Как псих. Да, впрочем, он сам попросил убить себя. Сказал, что это была ошибка. Гон и течка помешались, честно, он и не знал во что это выльется. Сказал, что сам выгнал отца и не заметил, как все перемешалось. Он сказал мне, что я — ошибка. А потом протянул пистолет, — Такемичи не хочет верить ему, но причин лжи быть не должно. — Отца я тоже хотел увидеть, но какая-то ярость все держалась во мне. Когда я сообщил о том, кто я, то он даже обрадовался. А когда узнал, что отец — мертв, то глаза его опустели. Стали такими же, — он уставился бездонным взглядом на альфу. — Я чувствую, что становлюсь таким же. Сумасшедшим. Он говорил о черном импульсе. Убей меня, пожалуйста, Такемучи, ведь он тоже звал тебя тогда и просил убить, — теперь бездна в его глазах не затягивает, а убивает. И Такемичи честно обещает себе, что спасет одну невинную душу. Если она не убьет его раньше.

***

Прошлое.

Комната наполнена смешанными омега- и альфа-феромонами. Кен даже не отрывает глаз от помешавшихся, бездумных черных перед ним. — Почему ты решил меня выгнать? — интересуется он, толкаясь в манящую глубину. Видеть такого Майки — лишь его привилегия. И то, не потому что Кен какой-то особенный, а потому что Майки сам разрешил. — Наши отношения зашли, кажется, дальше, чем надо, — он не кажется отстраненным, а наоборот — наслаждается. Майки всегда берет все в свои руки. Даже секс. И сейчас выгибается, подставляется под чужие руки, хотя в душе скребется что-то беспокойное. — Ты боишься открыться им? — он утыкается в шею омеги, вдыхая любимый запах и упивается им. Метка на шее горит и Кен даже задумывается — а не рано ли они ее поставили? Впрочем, плевать. Истинность не обмануть. — Я скорее боюсь забыться, — он перекидывает Кена на спину, прежде чем его ведёт от запаха начинающейся течки. И сходит с ума. Доракен не особо церемонится — меняет их местами и раздвигает тонкие ноги. Фигура у Майки — омежья, что меняется с каждым новым днём и Кен не может от него оторваться. Он помог Майки в прошлый раз, прямо в самую течку, а гон обещал провести вместе с ним. И теперь крышу срывает, голова мутнеет, хочется лишь касаться, касаться. Кажется, что если кто-то его оторвет от пары, то он разорвет смельчака в клочья. Естественная омежья смазка выделяется немного при возбуждении, охватывает круг мышц влагой, и он проводит пальцами, не замечая, что Майки уже лежит неподвижно. Только дёргается, когда ощущения становятся приятнее — не от пальцев, от чего-то тонкого и горячего. Кен чувствует, как смазки становится все больше, пытается достать ее всю языком, раздвигая ноги омеги до максимума, а потом срывается и переворачивает его на живот, вжимаясь лицом в ягодицы полностью. Смазка, смешанная со слюной, капает на пол и уводит за собой манящий запах. Он уже не сдерживается — втискивает пальцы и кладет в рот, облизывая. — Кен-чин, — он стонет протяжно, оглядываясь через плечо и удивляясь его ненасытности. Майки думает, что сейчас потеряет голову, потому что это должно быть омерзительным, но ему нравится. Доракен ведёт языком дальше, пробираясь по бёдрам. Майки дёргается, когда дверь резко хлопает, ударяясь о стену. Это пугает настолько сильно, что он случайно отталкивает Кена ногой в лоб, — а у Майки удары всегда точные. И еле успевает накинуть на себя одеяло, прежде чем вся банда пройдет внутрь. — Блядь, что за хуйня? — спрашивает удивленный Митсуя. А за спиной его — командиры «Токийской Свастики». — Как тебе, я справился? — спрашивает Чифую, рассматривая разворачивающийся концерт. — Сроки ведь подходят. — Ты немного придурок, Мацуно, — Такемичи не злится, отвечает слабо, потому что он очень сильно устал. Почему один день, одна маленькая ошибка способна изменить всю их поганую жизнь? — Что им теперь делать? Разве банда примет омегу Майки? — он не знает, осведомлены ли Свастоны в будущем, но с Кеном за спиной, кажется, всего можно добиться. Он ведь не даст своего истинного в обиду? Возможно, все станет даже легче. — Да они любым его примут, — он, не отрываясь, смотрит, как Майки уже отходит от Доракена, запирая его в комнате. В принципе, от одного раза они их спасли. Но что, если похожее будет и дальше? - Майки всегда обладал какой-то необъяснимой харизмой. — Я не думаю, что такое случится снова, — будто читая мысли, предупреждает Такемичи. И Мацуно верит, ведь Такемичи — триггер, способный не только перемещаться во времени. Но и видеть будущее. И это граничит с безумием — что, впрочем, от Такемичи не далеко отошло. — Майки сейчас надо разобраться со «Свастонами», а потом уже со своей личной жизнью. Хотя, знаешь, — Чифую замечает, какими грустными становятся глаза мальчика. — А мне он понравился, — на вопросительный взгляд он поясняет. — Майкл. — Он выбрал какое-то нелепое имя, кажется, — шепчет Чифую, отворачиваясь. Если бы с Баджи у них родился сын, то он назвал бы его Такемичи. Наверняка хотелось бы иметь сына такого же смелого и целеустремленного. Таким Такемичи по крайней мере кажется со стороны, но Чифую знает — внутри он давно уже мертв. — Здесь что-то случилось, Такемичи? Зачем ты позвал нас? — Чифую удивлённо оглядывается на подошедшую Хинату и улыбается ей. Она сжимает маленькую ладошку брата, что способна изменить будущее. А голубые глаза мальчишки светятся радостью, а не омерзением. И Такемичи не хочется думать, что с такими же глазами он смотрел на трупы врагов. В конце-концов, все дети. И детьми остаются. — Скоро все узнаешь, Хина, — он даже не поворачивается в ее сторону, потому что знает, что уйти не сможет. Уйти от своего истинного означает поражение. А он его ещё не достиг. — Как ты себя чувствуешь? — интересуется она обеспокоенно, заглядывая в глаза Такемичи. Он нервно отмахивается взмахом руки, протягивая ладонь для рукопожатия ее брату. — Насекомым, — отвечает Такемичи, прежде чем коснуться. — Я чувствую себя Насекомым.

***

Настоящее (изменённое). — Эй, Такемичи, — голос Доракена кажется призрачным, невозможным. Но глаза его — настоящие. Волосы черные, заплетены в короткий хвост. И лицо — счастливое. — Ты здесь, Такемучи? — он щелкает перед его глазами пальцами. — Ты сможешь посидеть с Майклом или нет? — Майклом? — Такемичи в привычном жесте хватается за волосы. Он что, ничего не исправил? Все было напрасно? — Да, Майклом, — раздражённо отвечает Доракен. — Ты же обещал. С минуту Такемичи смотрит в его лицо испуганно. Пока в комнату не влетает блондинистый, маленький ребенок. На вид ему лет шесть, но взгляд такой же — темный и непредсказуемый, как и у его отца. Он смотрит на Такемичи открыто и радостно, будто бы и не зная, что парень убил его. За ним следует омега. С белыми волосами. Сейчас его сущность заметна, несмотря на прожигающий темный взгляд, лишь только по которому Такемичи узнает Майки. — Ты в порядке? — в его глазах проскальзывает понимание, и он кивает. Просит Кена с ребенком выйти, не оглядывается на встревоженный взгляд альфы. — Я рад, что ты вернулся, — говорит он, рассматривая друга. У него волосы темные, но глаза совсем взрослые. Какими и были двенадцать лет назад. — Знаешь, — он оглядывается на дверь, будто бы боясь, что ее откроют. — У меня должен был появиться ребенок. В моем сне. Кен-чин построил дом. И втроём мы бы стали вспоминать прошлые времена, попивая саке, — он немного усмехается, но глаза остаются тёплыми. — Я так рад, — Майки кладет на его плечо руку. — Так рад, что эта мечта сбылась. — Значит, Чифую тебе рассказал, верно? — Да, — Майки кивает. — Про Майкла точно. Я поэтому его так и назвал, первая идея была — Шиничиро. Но Рюугуджи Майкл звучит, верно? — он подмигнул как-то по-доброму, так, что в душе потеплело. И вновь стал серьезным, — Я не думаю, что тот раз был переломным моментом, Такемичи. — О чем ты? — О моменте, когда нас прервали, — говорит он, не краснея. А у Такемичи загораются щеки — от стыда или духоты, он не знает. Возможно, от переживаний. Он, нервничая, смотрит в окно и выдыхает с облегчением. За стеклом — солнце, и стоит ли верить, что дождь вторил будущему. — Какой же был переломным? — спрашивает он. — Когда они узнали, что я — омега, — Майки стоит прямо, подняв подбородок. И кажется таким же маленьким, как и двенадцать лет назад. И Такемичи понимает, что здесь — его истинное место. — Приняли, конечно. Но распустить со временем банду пришлось. — Распустить? — он удивляется, хотя и не знает чему. Кажется, что сейчас весь тот ужас, что хранился в его душе пропал, пропал вместе с прошлым. А то неудачное будущее — лишь страшный сон. В конце-концов, так он и есть. — Майки, — он хмыкает, показывая, что слушает. Хотя Такемичи в его сторону и не смотрит, не отрываясь, глядя на свои ботинки. Дорогие, удобные — подобранные с женским вкусом. Хочется верить, что со вкусом Хинаты. — Ты когда-нибудь слышал об эффекте бабочки? Типа, — он нелепо усмехается, понимая, что несёт полный бред, в который верит лишь он — Возможно твое рождение знаменует революцию, либо будет связано с апокалипсисом. — Знаешь, Такемучи, — Майки улыбается насмешливо, прямо как в юности. А на лице его расползаются мимические морщинки. — Ты должен быть проще. В любом случае, я не Гитлер, а ты не Генри Тэнди**, — и Такемичи, переживший так много за свои дарованные две жизни, впервые с ним соглашается. — Ты прав, Майки. Мы хуже.

End.