Ты важен.

Нет Бога выше тебя

— Да поверь же ты мне! Я никогда не предавал и не предам впредь! Ты упёрся и слышать ничего не желаешь. Фэн Синь... — Заткните его уже. Как же больно! Еще никто и никогда не делал так. Грубые руки небесных солдат схватили Му Цина за подбородок, с силой разжали челюсть. Тонкая линия скул дрогнула, лицо побледнело. Бог знал, что будет дальше. И боялся. Наверное, впервые в жизни боялся. Это все сводило с ума, вырваться из захвата не было сил. Другой мужчина с какой-то серой кожей, чуть ли не победоносно вскинул вверх небольшую железную палку, с ярко-красным концом, от которого шёл пар. Закаленное в огне орудие направилось прямо в лицо, а затем и к языку. Му Цин заорал. — Прошу, Фэн Синь! Я прошу тебя! Умоляю! Я не предавал! Я же спасти хотел тебя. Фэн Синь, нет! Южный Бог отошёл дальше, отвернулся к колонне, сжал кулаки. Сердце трепыхалось, словно шальное, никакими мыслями нельзя было успокоить его. А голос, прекрасный, чистый, сладкий до бешенства, который умолял - бередил хрупкую душу. Серокожий рванул лицо Му Цина ближе и направил железяку ему в рот. Тот заорал сильнее, сопротивляясь из последних сил, но небесные воины держали крепко, так, что лишь одному Генералу Наньяну можно было приказать им ослабить хватку. Кусочек обожженного железа случайно мазнул по нежным губам Му Цина. Крик, надсадный, громкий... Фэн Синь отбивает палку из руки солдата, кивает им, выгоняет, а потом садится на корточки около убитого своей истерикой Му Цина. Он рыдает, даже не плачет, нет. Захлебывается болью, страданиями. И это явно не от шрама на губах. Теперь это навсегда. Но дело не в нем. — Посмотри на меня. Ну же. Му Цин не может, он сильнее забивается в угол своего же дворца, сжимается. Совсем не похож на того, кем он был до этого. Фэн Синь видит сейчас маленького ребёнка, хрупкого мальчика, тонкого юношу. Но никак не Бога Войны. Не сильного мужчину. Хотя, этот мальчик, юноша, очень сильный. Невероятно. Наньян гордится им. И в то же время ненавидит. — Смотри сюда! Самые красивые на свете глаза вспыхивают чем-то неясным. Страхом, наверное. Зрачки расширенны, судорожно бегают по сторонам. С мокрых ресниц-стрелок срываются слезы. Нежные, дрожащие губы обожженны, скорее всего, теперь здесь будет белый шрам. Хочется зацеловать его. — Что ты хочешь? — его голос пропал, остался лишь шепот. — Убить? Давай же. Я голову склоню перед тобой покорно. Мне ничего не остаётся, кроме того, как сделать это. Какой смысл жить, Фэн Синь, если мои дорогие люди отреклись от меня? Жить, чтобы слушать мольбы смертных? Увольте. Мне без вас смысла нет. Ох, Се Лянь бы пустил слезу. А потом ударил бы Наньяна, скорее всего. Приказа пытать и наказывать Му Цина не было! Наследный принц вообще сказал поддержать. Только Фэн Синь сорвался. Правду узнать захотел. Вот к чему привело все! Смотри, наслаждайся. Ты унизил Бога Войны. Му Цин дрожит так сильно, что кажется ещё немного и он сломается, как что-то хрупкое, дорогое. Он неожиданно садится на колени перед Наньяном, опускает голову. Длинные локоны, выбившиеся из прически, когда воины Фэн Синя налетели на него, опустились по щекам, скрывая лицо. Генералу не нужно было видеть, он знал, что Му Цин плачет. И от осознания этого сжималось сердце. — Давай. Робкий шепот. Тихий, аккуратный. Боязливый. Фэн Синь тоже опускается на колени, садится ближе. Рука, затянутая в тонкую перчатку, скользит по руке Му Цина, останавливается на плече, слегка касается шеи и потом - подбородка. — Скажи, как поставить голову, чтобы было удобнее рубить? — Да что же ты делаешь со мной! Му Цин! Наньян резко хватает его, прижимает к себе. Волна самоненависти обжигает, когда тот громко начинает рыдать. Фэн Синь беспорядочно гладит волосы, спину, руки, а потом утирает лицо от слез, аккуратно смотря за тем, чтобы не сделать больно прекрасным, нежно-розовым губам с яркой полоской ожога. Черт, черт, черт. Нет прощения за это! Нет. — Прости меня, я попугать хотел, думал, ты правду скажешь. Му Цин, прекрати реветь! — Да пошёл ты! — задыхается, никак не может успокоиться. — Я предатель? Это ты сейчас предал меня. Перестал мне верить. Я хоть раз подвёл?! Хоть раз, Фэн Синь! Я же спину твою прикрывал, даже если и не в состоянии был. Даже если мы дрались перед этим. Но я всегда был рядом. А ты меня с грязью сейчас смешал. Мне больно, здесь. Дрожащая ладонь с красивыми пальцами сжимает ткань одежды в центре груди, тянет с силой, словно пытаясь содрать тонкий шелк. Фэн Синь успокаивающе накрывает его руку своей, поглаживает. — Тш, прошу. Хватит плакать, успокойся! Без смысла. Это все равно, что мертвому сказать: «Вставай». Израненное сердце не зашить. — Я просто хотел, что бы вы мне верили. — Мы верим, Му Цин. — Так сильно, что ты хотел прижечь мне язык? — Тш, тихонечко. Не хотел же, ну! — Посмотри на мои губы! Я теперь урод. Фэн Синь скользит пальцами всё же по шраму, невесомо, бережно. Му Цин жмурится. Слезинка капает на руку Наньяна. — Ты самый прекрасный человек. Он не портит тебя. — Зачем твоя лесть сейчас?! Убирайся из моего дома, раз не хочешь убивать. И пусти меня! Разумеется, это произнесено сквозь всхлипы, слезы и икания. Бедный, нарыдался так, что икать начал. Фэн Синь снова гладит острые лопатки. — Давай, приходи в себя. Что такое, ты никогда не реагировал так. — А ты никогда не делал мне слишком больно! — Прости, умоляю же. Му Цин отрицательно качает головой, а потом вдруг выдаёт: — Я просто хотел быть любимым тобой. И мир Фэн Синя рушится. Он прижимает его так тесно, что хрустят кости самого прекрасного Бога. Он зарывается лицом в его волосы, которые чуть пахнут пеплом, с болью закрывает глаза. Боже, боже, что ж ты говоришь?! — Мной? Ты хотел, чтобы я любил тебя? Всхлип. — Да. Но ты предпочел ненависть. — Да чем же я заслуживаю тебя? Я не достоин даже тени твоей. — А я тебя... На пол падает шелковая лента с волос. Фэн Синь зарывается в локоны пальцами, ласково гладит, продолжая тереться носом около виска Му Цина. — Ты любим. Даже не представляешь, как сильно. Му Цин прекращает плакать, лишь устало смотрит в стену напротив, умостив голову на плече Генерала. Наньян устало выдыхает. — Я залечу твои губы, позволь. — Нет, пожалуйста, пусть так. — Никогда. Я никогда не причиню вреда тебе. Я клянусь, Му Цин. Иначе, я убью себя. Прошу, посмотри на меня. Покрасневшие глаза все ещё напуганы. Наньян утирает остатки слез с ресниц, невесомо касается век губами, спускается вниз по переносице, к губам. Так мягко прихватывает, даря спокойствие и ласку, что Му Цин задыхается резко. — Я ещё ни с кем не... Для тебя... — Ты невинен? — с каким-то восхищением спрашивает Фэн Синь. — Да. Никогда, только сам. Наньян, я так устал. Его подхватывают на руки, бережно укладывают на кровать в соседней комнате. Сквозь безумную, навеянную истерикой сонливость, Му Цин слышит: — Ты прекрасен. Боги, как же ты прекрасен. Позволь мне любить тебя? Я позабочусь, поспи. И Му Цин проваливается в тяжёлый сон, чтобы утром проснуться в объятиях возлюбленного Бога.