Отражение

Саске всегда был для него особенным. Думая об этом сейчас, Какаши сказал бы, что не в его происхождении было дело или характере, а в его взгляде. У Какаши когда-то тоже был такой взгляд. Тогда, когда ему казалось, что он был почти сломан, разбит на кусочки, как изящная фарфоровая чаша, которую обратно уже не склеить, не собрать. Тогда, когда ему казалось, что потерял все и больше у него ничего не осталось. Тогда, когда он хотел умереть. Какаши ненавидел. Ненавидел своего отца, легендарного Белого Клыка Конохи, у которого духу хватило покончить с собой в их собственном доме, чтобы его сын, придя домой, увидел его труп в луже крови. Тогда Какаши понял, что он никому не нужен, если он даже любви собственного отца недостоин, который просто взял и покинул его, едва Какаши исполнилось пять. Ведь даже существование самого Какаши не могло стать для его отца достаточной веской причиной оставаться в этом мире. Ребенком он ненавидел глупого Обито, который улыбался так беззаботно, постоянно опаздывал и много плакал. Ненавидел за то, что спас ему жизнь, несмотря на все, что Какаши когда-либо наговорил ему, а потом сделал бесценный подарок, благодаря которому Какаши стал тем, кем он был сейчас — Какаши Шаринганом, Ниндзя Тысячи Дзюцу, знаменитым Копирующим Ниндзя. Ненавидел милую Рин, которая постоянно была рядом и лечила, отдавая свою чакру и силы, чтобы поднять его на ноги, даже когда он этого не просил, а после не говорил «спасибо». Которая смотрела в глаза так ласково и грустно, словно чего-то ждала, но не осмелилась сказать. Рин, чья кровь с его рук, казалось, никогда не отмоется. Ненавидел своего сенсея, слишком идеального, слишком правильного, который был примером для всех. Который будто что-то понимал и смотрел на него тоже сочувствующе. Какаши ненавидел эти взгляды, которые преследовали его после, куда бы он ни пошел. Как будто они что-то знали, будто они могли почувствовать то, что пережил он. Все покинули его, и Какаши ненавидел их за это, а сердце его разрывалось от горя и так и не сказанных вовремя слов. Потому что на самом деле, его душа кровоточила от любви, из-за которой так больно было терять их всех одним за другим. Какаши редко смотрел на себя в зеркало, но в тот период его жизни, он был уверен, во взгляде его было мало что хорошего. И там была ненависть. Теперь эту ненависть Какаши видел в Саске. Он заметил ее еще раньше, когда Саске был еще ребенком. Все пошло наперекосяк еще с самого начала, хотя те три года, что они были вместе в команде, были одними из счастливых в его жизни. Саске внимал Какаши и вел себя, как и полагается вести себя ученику рядом с учителем. Он был одаренным, точнее, талант его был виден ясно с самого начала, и Какаши потянулся к нему, потому что с Саске было проще. Тот впитывал, как губка, понимал, что ему сказали с первого раза, и имел все превосходные качества шиноби. А когда стало ясно, какова природа его чакры — молния, кто бы мог подумать, — Какаши обучил его собственной технике. Передал пламя чидори, а потом и райкири самолично Саске, ожидая, что оно окажется в надежных руках. Саске же смотрел на рокочущую молнию в ладони Какаши, и в его сосредоточенном, завороженном взгляде Какаши не мог не заметить блеск жажды силы. Тогда он наивно подумал, что это было вызвано желанием одержать победу на экзамене. Сейчас же ненависть пылала в Саске ярым пламенем, точно аматерасу. На его щеках — запекшаяся кровь из глаз, и это дико, безумно, как и его смех. Саске скалит зубы, точно бешеная одичавшая псина, и волосы его всклочены, словно шерсть на загривке. Какаши едва заметно трясет, хоть снаружи он и сохраняет спокойствие, что еще больше выводит Саске из себя. Перед Какаши же предстает образ маленького еще Наруто, которого он в бессознательном состоянии нашел в Долине Завершения. Какаши так и не успел тогда, чтобы предотвратить эту трагедию, — конечно, он всегда опаздывает. Наруто лежал, искалеченный, с сосредоточенным, печальным в каплях дождя выражением лица, а в его грудине, ближе к сердцу, была характерная рваная дыра и обуглившиеся ошметки одежды. Какаши собственноручно передал Саске не пламя чидори, а орудие убийства. Его же он хотел обратить сейчас против Сакуры. Убить ее любовь и чувства, которые он отверг еще давно, пробить ее сердце и вырвать его из грудины. Глаза Сакуры, широко распахнутые, полные боли и неверия — взгляд, которым она смотрела на Саске, стоя за спиной Какаши, заставил снова вспыхнуть образ Рин перед ним. От этого у Какаши начинали дрожать руки. Саске обвиняет его в чем-то, в том, что Какаши никогда не делал, озвучивает как будто бы ему принадлежащие мысли, то, о чем Какаши и не думал никогда. Снова дергает за старую рану, не подозревая о ней, когда Какаши смотрит на него, открыв шаринган. Саске захлебывается в желчи, памятуя о своем мертвом клане, и Какаши и вправду чувствует себя самозванцем и жалкой подделкой. Он правда больше не был учителем Саске. Не мог себя так называть, глядя в его обезумевшие глаза на заметно истощенном лице с заострившимися чертами и проклятый узор мангеке шарингана. Это он виноват. Это его вина. Плохой из него вышел учитель. Какаши и не сенсор вовсе, но чувствует, что воздух вокруг Саске неправильный. Словно готов взорваться, стоит только подойти ближе, а чакра его давила, угнетая своей тяжестью и холодностью. Неужели ненависть и правда завладела им, проникнув под кожу, в каждую клеточку тела, в самое сердце? Или всегда же была в нем, а с годами только крепла и разрасталась, как гной? Таким был бы сам Какаши, не сумев он найти в себе силы жить дальше и отбросив подбирающиеся к его сердцу поросли ненависти, пусть внутри он все еще был опустошен? Даже у Итачи не было такой чакры, пусть он и наводил ужас одним своим видом, так, что на него боялись смотреть и прятали взгляд. А у Саске — только мрак и ничего больше, вот что источает его темно-фиолетовое пламя сусаноо, которое Какаши видит впервые в своей жизни. Он пятится назад, подавленный этой силой. Саске истощен, Саске болен, Саске отравлен воспоминаниями и своими мыслями — а своими ли? Что успел вложить в его голову Орочимару, что шепчет ему на ухо Мадара, стоя у него за спиной, словно кукловод, держащий на нитях свою марионетку? Какаши стискивает зубы, снова глядя на Саске, левый глаз болит, высасывая из него силы. Стрела сусаноо пробила бы его насквозь, если бы не камуи. Саске услужливо напоминает ему об этом, словно Какаши сейчас должен встать перед ним на колени и целовать ему ноги за силу его клана, о которой Какаши никогда не просил. Что мог Саске знать о шарингане Какаши, а если бы и знал, не все ли равно ему было? Иногда Какаши жалел о том, что не был достаточно откровенен с Саске тогда, когда это еще можно было. Когда Саске мог слушать его и не закрылся еще в своем коконе, сплетенном его отравляющими мыслями и ненавистью, замкнувшейся в бесконечном круге. Но Какаши понимает потом вдруг, что не смог бы помочь ему. Какаши было не понять, что пережил Саске, не почувствовать его боль, не пережить его прошлое. Он не имел права говорить, что и как ему делать, да и Саске не послушал бы его. И все же, это Саске. Саске все еще его ученик, пусть и бывший. Саске был словно нарыв, словно опухоль, что разрасталась все эти годы между ними тремя, и кроме бессонных ночей, тревоги и слез, она ничего им не приносила. Боль, что Саске причинял близким ему людям, Наруто и Сакуре, давно перешла все границы. И сам он был уже тенью себя, потому что не узнать в этом парне больше того Саске с серьезным, спокойным взглядом, что готов был защитить друзей ценой своей жизни, что сидел у костра, приткнув нос между острых коленок и делил с ними скудную походную трапезу, что стоял и сражался вместе плечом к плечу, и доверить ему можно было не только спину, но и жизнь, и сердце. Не было больше того Саске, и была в его взгляде лишь ненависть и жажда смерти. Какаши должен покончить с этим, несмотря на то, что Наруто и Сакура были против. Это его долг, как наставника и как шиноби. Внутри него все снова омертвело, чувства отсекло, и тело двигалось само, словно не принадлежа ему. В их ладонях одновременно вспыхнуло, двоясь, точно в отражении, мертвенно белое чидори.

23.06.2021