Бремя

— Царь снова не навестит меня? — Его помыслы и деяния скрыты ото всех, кроме него самого. — Не понимаю, зачем я здесь, если он ни разу не прикоснулся ко мне. — Не сетуйте — и вам воздастся. Уен поморщился. Речи евнуха всегда были одинаково занудны и почитающи, будто он самолично провозгласил Царя богом. Родители много путешествовали и учили, что у каждого народа свой бог — и это едва ли Царь. Чему учить не надо было, так это тому, что если тебя потребовали в наложники и держат на особом счету, платить за милости придется телом. Но как платить, когда тобой пренебрегают — большой вопрос. — Я хочу знать, когда он придет. У него есть другие? Со мной что-то не так? Евнух обратил на него долгий белесый взгляд. Он был полуслеп и стар. Второй, которого к Уену приставили, — еще и калека. Царь озаботился, чтобы исключить любое подобие искушений, оставив тоску. — В вас говорят молодость и нетерпение. Наслаждайтесь жизнью, которая вам дана. — Я не могу наслаждаться, не зная, что меня ждет. — Он придет, когда посчитает нужным. — Ты говорил, что выполнишь любую прихоть. Вот моя прихоть. Я хочу с ним увидеться. — Вы как маленький. Он не маленький, — Уен надул губы, — он истощен ожиданием. Потом день впал в привычное русло: легкий завтрак, прогулка по саду, кормление котят. Следом выезд на лошадях в сопровождении евнухов, перекус, полуденный сон, обед. После занятий в библиотеке еще один перекус и обучение военному делу. Ужин. Свободное время. Подготовка к любви, когда за ним могут послать, но не шлют, тревожный спутанный сон. С тех пор, как родители передали Уена в руки Царю, его расписание почти не менялось. Каждый день был похож на прошлый — и опять проходил впустую. Ему не дозволялось оставаться без присмотра с учителями, не дозволялось гулять одному, не дозволялось удовлетворять самому свои нужды (правило, которое он с удовольствием игнорировал). Царь держал его как прирученного соловья — и не приходил слушать песни. Что происходило за стенами крыла, в котором его поселили? Письма от семьи приходили редко. Лишенный светского общества и равных по положению, Уен чувствовал, что вот-вот зачахнет, и мучил тех, кто был ближе всего. Никто из наложников не удостаивался и сотой доли того, что имел он, но какой в этом был смысл, если вниманием Царь его обошел. Уен боялся, что это его наказание за ту сцену, которую он тогда подсмотрел, особая пытка. Фаворитка беременна и поймана на измене — кто же отец? От сплетен не скрыться, даже если тебя почитают как бога. Может быть, Царю не понравилось, что Уен увидел его человечность. Оставляют ли боги злые пощечины тем, кто разбил им сердце? Было ли сердце разбито, если Царь заменил фаворитку Уеном на следующий день — и все равно брезговал? — Он навестит вас вечером, — сказал евнух, разливая чай, между разговорами о погоде и ощенившейся царской суке — как вообще можно было поместить в один ряд?.. Уен не сразу осознал смысл слов. — Навестит? Что значит «навестит»? Он придет ко мне за любовью? — За любовью или за чем другим — его воля. — Я не прошу расписать позы, в которых мне ему отдаваться. Что он сказал? Он сказал что-нибудь обо мне? — Потерпите до вечера, и, может быть, ответы найдут вас сами. Уен фыркнул. До чего же зануда! Все пошло кувырком сразу. Полил дождь, перенеся прогулку в оранжерею, на конюшне любимая лошадь повредила колено, испугавшись змеи в траве, сука рычала, котята попрятались — к обеду Уен уверился, что день не сложился, и ночью он снова будет один. Эта мысль ударила больнее, чем можно было ожидать, и идти на занятия он отказался, отговорившись плохим самочувствием. Он и раньше не блистал здоровьем, поэтому евнух оставил его одного за письмами к семье и музицированием. Лютня тоже не поддавалась. По-девчачьи хотелось заплакать от невезения, как сестра, рыдающая, пока не получит внимание и заботу в соответствующем глубине горя объеме, — но Уен не был уверен, кто-то придет его утешать. Евнухи, конечно, бы да, но это другое. Он не хотел евнухов, он хотел Царя. По правде говоря, когда родители сообщили, что он останется здесь, Уен опешил, но не расстроился. Статус оставлял желать лучшего, но он и мечтать не мог, что его заметят. Царь был красив. Не так. Царь был похож на статую, выточенную из мрамора. Холодный зимой и в жару каменный идол с плавными линиями лица и убийственным разворотом плеч. Он правил сурово и деспотично, не верил советникам и контролировал все, что происходило в стране. Уен испытывал к нему страх наравне с восхищением. Отцу Царь не нравился. Он считал, что народу нужно больше прав и свобод, но ворчал только самым близким, опасаясь быть высланным. Бросать сына здесь ему претило, и если бы Уен выразил свое недовольство, отец обязательно бы придумал, как выпутаться, но Уен не выразил, и он разочарованно наказал следить за своими словами и поведением: не посрамить честь семьи (затруднительно, учитывая обстоятельства), не забывать, кто его вырастил и воспитал (няни и гувернер), быть верным себе и своему покровителю. Последний принцип нравился Уену больше всего и, может, поэтому он нарушил его самым первым. Он обещал себе не строить лишних надежд и не влюбляться — у каждого свое место, и его явно ниже, — но Царь был красив, и долгое ожидание милости возвело и без того почитаемый образ на неимоверную высоту. Уен еще не любил его как человека, но уже любил как Царя. — Как мне его называть? Величество? Господин? — Называйте его, как он скажет. Было еще кое-что. В других местах, куда родителей Уена заносила судьба, правители выглядели некрасиво и даже убого — кого-то изуродовали восстания, на других отпечаток оставили годы. Но Царь был молод, лет на семь-десять старше его. И благородные черты выгодно выделялись на фоне всех остальных монархов. Уен проводил ночи в мыслях, как Царь возьмет его. Как вообще это будет. Он уже потерял невинность, но в какой-то стыдливой застенчивости не переставал бояться, что не подаст себя хорошо, что наскучит. Вернут ли его семье или оставят гнить во дворце? Или, может, с надоевшими фаворитами Царь расставался так же, как с теми, кто ему был неверен, — вышвыривал без шансов на возвращение, превращал в пущенную по рукам падаль. Уен не был уверен, что выживет на улице, хоть и полагал, что да. Он любил уют и комфорт, негу и ласку. Любил, когда любили его. Нравился ли он Царю хоть немножко? Он просидел в неглиже на краю постели до глубокой ночи, готовый в любой момент вскочить и пойти, куда скажут, или приветствовать посетителя в собственной комнате, но никто не пришел, и устав от бессмысленных ожиданий — евнух сказал, что сегодня точно! — Уен содрал полупрозрачную сорочку, которой хотел завлечь. Все это было глупо — на что он вообще рассчитывал, надевая дурацкую непрактичную тряпку, в которой не мог уснуть. Внутри смешались: ревность, обида и злость (с кем сейчас Царь, если не здесь?); разочарованное самоуничижение (может, он достоин происходящего, никто не обещал, что здесь будет хорошо); стыд и жалость к себе (разве он заслужил?). Прячась под одеяло в уродливой комфортной пижаме, Уен не собрал сил даже на то, чтобы прикоснуться к себе, сбросить накопившееся напряжение. Все тело было наполнено им, и расслабиться не получалось. Он обнял подушку и скомкал одеяло с обеих сторон, имитируя чужие объятия, но почувствовал себя только более одиноким и расправил комок. Закрыл глаза и сглотнул слюну. Минуты или часы спустя, проведенные в тупом бессонном забытьи, Уен услышал скрип и проснулся, но поворачиваться не стал. Евнухи проверяли его посреди ночи, и показывать свою тоску посторонним хотелось меньше всего. А если шорох шагов исходил от подосланного убийцы, то пусть закончит по-быстрому и уходит. Кто-то присел на кровать, и Уен напрягся в ожидании боли, — но почувствовал только теплое, осторожное объятие со спины. Кто-то вдохнул запах с волос — близко! — и голосом Царя, но мягким и ласковым, прошептал: — Прости, любовь моя. Навалилось столько всего, что я не мог ни вырваться, ни предупредить. Война закончена. И потом Уен почувствовал поцелуй в затылок, но повернуться или что-то сказать не смог. Он еще осознавал происходящее, но двинуться не получалось. В самую неподходящую минуту сон сковал тело. Может, никто и не приходил, и это был просто мираж, обманчивая надежда после череды неудач. — Царь вчера снова мной пренебрег? Евнух пожевал губу и глянул в сторону за ротондой, где Уену накрыли завтрак. После дождя сладко пахло свежестью и травой, и деревья казались зеленее, чем были. — Вы с ним не встретились? — Иначе я бы не спрашивал. Так он приходил? — Я не знаю. Из вашего крыла выслали всех еще вечером. Евнух посмотрел на него с непривычной отеческой жалостью. Уен догадался, что тот уже видит больше, чем он бы хотел, и унижение раскрасило лицо в красный. — Ничего, — попытался он успокоиться и заморгал. Голос сорвался, и капля с носа все же упала в тарелку. Уен повторил, вытирая ее запястьем: — Это ничего. В битве на мечах в этот день он особенно проявился, но вместо похвалы услышал не приходить, пока не разберется в себе. — В борьбе нет места для ненависти. Ты не уважаешь противника — так не делается. Это лишает защиты тебя самого. Уен и правда чувствовал себя беззащитным. Все навалилось, и он не понимал, что делать — на что он вообще мог рассчитывать. — Война закончилась, ни к чему так спешить. Уен уже собирался, но эти слова развернули его к учителю. — Ты говоришь, что война — все? Евнух не посчитал нужным сообщить это за утренним чаем. — Официального объявления о перемирии еще не дано, но дворец гудел до утра. Не знаю, успел ли вчера кто-то поспать. Кто-то успел, хоть и ушел слишком рано, чтоб быть замеченным. Даже старый зал, где Уен занимался, стал светлее и чище. Он обнял старого вояку и тотчас отпрянул. — Это отличная весть! Ночью он снова ждал на краю постели. Уговаривал ни на что не рассчитывать бешено стучащее сердце и все равно надеялся, вслушивался, не прошелестят ли чужие шаги. Уен готов был бодрствовать всю ночь, раз уж теперь появился шанс, но минуты складывались в часы, и он сам не заметил, как начало клонить в сон. Возбуждение и предвкушение скоро растаяли, оставив без сил. Наверное, он все-таки задремал, потому что ему снова приснился ласковый голос и поцелуй. Кто-то раздел его и укрыл одеялом. Не получалось — опять! — разлепить глаза. — Н’ ух’ди, — попросил Уен. Кажется. — Мне пора возвращаться, любовь моя. — М-м-м! — Ладно, только чуть-чуть. Утром Уен снова встал в одиночестве. Сладостный иллюзорный бред свел бы с ума, не проснись он укрытым и обнаженным, с примятой рядом постелью. Хотелось найти объясняющую записку где-нибудь в комнате, но Царь приходил и уходил, когда посчитает нужным, — а оставлять записки нужным он не считал. За завтраком евнух сообщил, что расписание сегодня изменится. Впервые за месяцы, проведенные в этом крыле, занятия стояли вместо прогулки, разгрузив от дел вторую половину дня. — Вам предстоит участие в приеме делегации. — Мои родители будут? — Я не знаю. — Что мне надеть? В каком статусе я там буду? Евнух придвинул к нему тарелочку сладостей, которыми Уен всегда завершал еду, и вздохнул. — Этого я тоже не знаю. Царь хотел переговорить с вами лично. Уен успел отвыкнуть от искусственности и злословия света и не был уверен, что легко вольется в игру по неправильным нотам. — Пусть мне подготовят белый с синим костюм и сапфировые украшения. Если Царь посчитал, что я должен там быть, я там буду. И об этом узнают все. Играть роль в одиночку Уену не приходилось. Светскими вопросами всегда заведовала мама, и именно она подбирала одежду в зависимости от того, что они с отцом хотели сказать. Дети выходили в чем-то нейтральном и по мере взросления присоединялись к общей позиции. Отец обычно был сдержан, а мама могла нарядиться на грани, как когда ее шляпка, вышитая надкрыльями златок, символизировала поддержку попавшей в немилость семьи, выращивавшей и поставлявшей златок по всей стране. Проблем у них тогда не получили — вышивка из жуков была популярной, но высказывание прочли все присутствующие и еще долго шептались. Уен прямо и без стеснения заявлял о статусе: синий считался здесь цветом Царя и царской семьи, носить его безнаказанно позволялось не всем. Выбирать его без прямого приказа или любезного дозволения было дерзко, он убийственно рисковал — но этим Уен походил на мать, а не осторожного, просчитывающего на три шага вперед отца. Он собирался следовать позади от Царя и делать вид, будто наслаждается вечером, устроенным в честь делегации, будто имеет право на нем находиться. Он хотел слету вписать свое имя на первое место в списке самых наглых и отчаянных фаворитов. Даже если Царя будут сопровождать другие наложники, Уен все равно их затмит, запомнят — его. Царь пришел, когда он застегивал манжеты сорочки. Уен выгнал из комнаты обоих евнухов, сказав, что сам управится с туалетом, но от нервов руки были скользкими и неумелыми и не могли просунуть запонку сквозь четыре слоя ткани, не порвав и не зацепив. — Позволь мне помочь, — предложил Царь от дверей, не затруднив себя стуком. Уен почтительно — насколько это возможно, будучи полуголым, — поклонился. Протянул руку. — Если это не затруднит Вас. Царь фыркнул. — Сонным ты мне нравился больше. — Сонным Царь называл меня своей любовью, — ответил Уен и тотчас же прикусил язык. Мог ли он обращаться так вольно? Тихий смех мурашками пробежался по телу. Вместо испуга им овладело странное возбужденное предвкушение. — Глупо с моей стороны забыть, как чутко ты спишь. Прости, любовь моя. Ты позволишь помочь тебе с этой мелочью? Услышанное вживую — без преград в виде дремы — ласковое «любовь» вызвало больше недоумения, чем довольства. Откуда было взяться любви, если они общались всего несколько раз и даже тогда обменялись лишь парой вежливых реплик. Но если Царь хотел делать вид, что они в таких отношениях, как мог фаворит это не поддержать? Значит ли, что за выходку с костюмом ничего не грозит? — О, пожалуйста, — Уен флиртующе провел снизу вверх взглядом и опустил ресницы, — помогите мне. — Когда мы наедине, можешь обращаться по имени и на «ты». — Помоги мне, Сан, — послушно повторил он и ахнул, когда Царь толкнул его на кресло у шкафа и опустился на пол. Положил руку на вершину бедра. Уен задержал дыхание. — Ты действительно хочешь, чтобы я помог? — Пожалуйста, я хочу. Царь поцеловал его левое колено. Он действовал осторожно, будто боялся спугнуть. Уен вцепился пальцами в сиденье и боялся того же. Тихое дыхание и прикосновения отзывались под ложечкой и ужасно хотелось запустить пальцы в волосы, но поправить одежду они смогут всегда, а на прическу могло потребоваться много времени и чужая помощь. Впрочем, кто посмел бы осудить своего Царя за игры с наложником (и остаться без наказания)? — Ты обо мне думал? Царь провел по бедру ладонью, и Уен откинул голову назад, чтобы не смотреть на него, а потом опустил опять, потому что не смотреть было невозможно. Он был не в порядке, не верил, что это происходит. — Очень часто. — О чем конкретно? Горячее пекло в груди и плечах. Призрачно-белая ткань подчеркнула румянец. Уен не знал, хотел ли он выглядеть жаждущим и бесстыдным в чужих глазах, или романтичным, или невинным. — Я думал о том, как мне будет с тобой. Представлял твои губы и пальцы. — Что я делал? Царь раскрыл в стороны полы сорочки и поцеловал живот. Его руки поднялись до границы белья и легли на резинку — в опасной близости от. Уен застенчиво развел ноги, позволяя подобраться вплотную. Кололо желанием. Чего от него ждал Царь? — Ты делал мне хорошо. Говорил, какой я красивый. Я представлял, что мои руки — это твои, и ласкал себя. Царь оторвал его скрюченные пальцы от кресла и положил на свою ладонь. До этого момента Уен даже не был уверен, что ему позволено прикасаться. Царь играл с ним, не объяснив правил. — Покажи мне. — Я не… — Давай, любовь моя, позволь мне сделать тебе хорошо. В какой-то момент, кажется, Уен забылся. Пьянило само осознание, что Царь перед ним на коленях, что дарят удовольствие ему, а не он. В голове крутилась ревнивая мысль, что кто-то другой раньше был на этом же самом месте, но теперь только он — и он сделает все, чтобы так и осталось. Рот Царя был горячий и мокрый. Он не жалел слюны и делал что-то, что никто раньше. Опыта не хватало для описаний. Одной рукой Царь сжимал его, а другой обнимал сзади. Напряжение в животе нарастало и раздувалось. Было слишком много и недостаточно. Уен прикрывал рот рукой, когда звуки, которые он издавал, становились совсем бесстыдными, но Царь не позволял себя заглушать. — Я хочу слышать, что тебе нравится. — Мне оч’нь, пожалуйста. Совсем не похоже на то, как Уен ласкал себя сам. Как прикасаться теперь, если это будут руки не Сана? — Сан, я сейчас, Сан! — Давай, любовь моя. Перед глазами все плыло белым. Тело напряглось и дрожало, — но потом вдруг расслабилось. Сан не выпускал его изо рта, и в конце Уену стало безразлично, что он запачкает его собой. Даже если он сам наложник теперь — это слишком, но если Царь возжелал… Казалось, в теле совсем не осталось костей и твердости. Встречать делегацию не хватало сил и хотелось только, чтобы кто-то поцеловал и сказал, что все хорошо. Царь поправил на нем белье и поднял с пола запонки, которые Уен не мог продеть в жизни до. Вытащил из манжет свои собственные, с инициалами. — Мне нравится костюм, который ты подобрал, но эта маленькая деталь сделает его лучше. — Но ведь все будут знать. Голос почти охрип. — Разве не ты сам этого хотел? Уен планировал следовать тенью, чтобы все поняли, кому он принадлежит, но Царь держал его рядом как равного, приобнимал за талию, мягко направляя в нужную сторону, представлял делегации именем семьи и не раскрывал статуса. Можно было представить, какие слухи пойдут. Так не поступали с наложниками. Что делать потом со сплетнями в свете и теми, кто решит устранить его? Уен не хотел выглядеть человеком, который имеет влияние, — это было опасно. Родителей не пригласили, но Уен представлял, что отец мог бы сказать: не высовывайся, возвращайся домой, выбери что-то более подходящее. Мама, наверно, спросила бы, чувствует ли он себя здесь счастливым. Однозначного ответа Уен дать не мог. На приеме от него не требовалось говорить, только улыбаться, кивать, бокалом вина оправдывать отказ от прикосновений. Достаточно было выглядеть хорошенькой глупой куклой — и не нашлось ничего сложнее, учитывая, как Уена натаскивали последние месяцы. Пока Царь разговаривал с кем-то важным, его занимали второстепенные, мотающиеся вокруг: хилый аристократишка рассказывал о победах в прошедшей войне, напыщенный идиот делился идеями восстановления земель на захваченных территориях, молодящаяся дамочка, сопровождающая главу делегации, рассуждала на тему театрального сезона и недавних событий с таким уверенным видом, будто провела в этой стране последние несколько лет. Через пару часов Уен почувствовал себя усталым и вымотанным и мог думать только о том, как прекрасно было следовать расписанию, не контролируя каждый жест. Он с детства крутился в свете, и кутерьма слов и подтекстов была его вторым языком, но, может, он растерял сноровку, расслабился — и навык возвращался с трудом. Когда стало невыносимо, Царь легко погладил его по предплечью, кинул быстрый взгляд и вернулся к разговору обратно. Внимание заставило Уена затрепетать, придало сил. Он не мог дождаться, когда они снова окажутся наедине, и надеялся получить великое дозволение вернуть удовольствие. После месяцев в одиночестве и тоске хотелось купаться в любовных ласках, трогать, быть тем, кого трогают, — Уен боялся, что его отправят обратно в крыло, вернут к евнухам, урокам и вырванным минутам прикосновений к себе — запретным и от того отчаянным по-особому. Он не солгал Царю, что думал о нем. Что растягивал себя, представляя его сильные руки, его нежность или, напротив, грубость. Он бил себя по щекам и душил, задыхался лицом в подушку, желая немилости, если она будет значить, что Царь находится рядом. В иные дни Уен гладил живот, и бедра, и плечи, зарывался пальцами в волосы, не позволяя подойти к краю быстро. Он хотел мучиться не от холода, как теперь, а гореть. Жаждал близости в оплату за разрыв с семьей и привычным миром. Он нуждался в том, чтобы чувствовать себя кем-то относительно другого, а не вообще. Но Царь не приходил — и потом вдруг появился, называл любовью и был внимателен. Как это понимать? Что за жестокость подарить надежду и знание, каким может быть время с ним? Прием перевалил за полночь. Торжественный обед сменился обменом дарами, потом пошли танцы, прерывающиеся номерами артистов, ужин. Людей поубавилось. Мужчин пригласили в курительные и за карточные столы, а женщины отправились играть в настольные игры и сплетничать за рукоделием и сладким ликером. Уен тоже хотел ликера, но выпитого вина было уже многовато, а виски только усугубил ситуацию. В отличие от него Царь, казалось, не сделал ни глотка крепкого, и буквально сиял в дыму и рассеянном свете. Теперь, когда люди мало обращали внимания, Уен мог любоваться им без опасений быть пойманным. Мог и раньше, но не так пристально и не так долго. Мундштук сделал Царя еще более влекущим и властным. Губы, обхватывающие край трубки, еще днем обхватывали Уена. Он поерзал. Мысли были не подходящие месту и времени. Все было за (против?): кресло, в котором они полулежали, темнота, жар тела рядом. Уен прижался теснее и как бы невзначай зацепил лодыжку. Царь не обратил внимания, и он надул губы. Наклонности, о которых Уен не подозревал, вдруг заставили жаждать внимания и публичности. Как отреагирует тот нелепый чинуша, если Уен накроет колени Царя подушкой, лежащим по соседству пледом или даже синим полупрозрачным шарфом, задрапированным сейчас на шее, — и просунет руку под низ? Как отреагирует Царь? Продолжит ли он держать ледяное выражение лица, будучи в руках у Уена, или уголки его губ дрогнут, от глаз веером разбегутся морщинки, и рот приоткроется, чтобы собрать дыхание и пережить момент в тишине? — А что вы думаете об этой поставке? Разве можно позволить такое важное дело вершить тем, кто только недавно проклинал нашу страну, угрожая поставить ее на колени? Горячащийся юноша обратился к ним, и Уен очаровательно улыбнулся, чтобы смягчить его гнев. Царь молчал и смотрел на него. Это такая проверка? Какой ответ правильный? Он напрягся и сжал повлажневшие кулаки. Нужно что-то нейтральное, поддерживающее обоих спорящих и не поддерживающее никого. Возможно, стоит перевести тему, но как, если он мало следил за последними событиями в стране. Его учили истории, опуская то, что происходит сейчас. Уен закусил губу и взмахнул ресницами, стараясь показаться невиннее и глупей. — Конечно, вы правы, это рискованно. Можно ли доверять тем, кто не раз ставил нас под удар? — начал он. С этой страной регулярно случались стычки, учитель заставлял заучивать причины и даты, но едва ли после он мог назвать сейчас хоть одну. Юноша воздел руки к небу, получив подтверждение своим мыслям. — Но, — оборвал его восторги Уен, — если сейчас мы в добрых отношениях и, самое главное, если Царь, поцелованный божий сын и господин наш, скажет, что поставки нужны, мы можем только ему покориться. Он знает лучше. Что бы он ни сказал — так и будет. Льстивый мед, адресующийся тому, кто сидел под руку, приобнимал и слушал, показался еще фальшивей и слаще. Уен поднял бокал в сторону Царя и склонил голову, обратился к слушающим и кивающим — выступил бы кто-то против, конечно. — Давайте выпьем за правильные решения, господа! Царь тоже поднял бокал, но как-то нехотя, странно. Он почти не реагировал на дальнейшие разговоры и слушал будто бы через силу. И монархи могут устать! Если так проходил каждый день — хотя, возможно, еще сложнее, раз уж прием случился по случаю их победы, — Уен прощал ему месяцы холодного одиночества. Наложник прощал Царя — чушь. Он не имел прав по статусу, но все равно взял в свои руки контроль за беседами, не позволял затрагивать острых тем, слугам в дверях показывал на гостей, которых пора было отправлять по постелям. От горячих коленей пришлось оторваться: он улыбался, благодарил за интереснейшие разговоры, лукаво кривил губы на ответные комплименты. — Ну, что вы, как я могу? Царь наблюдал сквозь полуприкрытые веки, следил, проверял. Хотелось хорошенько его потрясти и заставить хоть что-то сказать или сделать. Проявляемое безразличие не вписывалось в протокол, но, по счастью, пьяные накуренные тела, не могли пристыдить или даже заметить. Когда вывели последнего гостя, Уен обессиленно упал на диван и прижался к плечу. Какие тут ласки под шарфом! Ноги отваливались, язык пух от недомолвок и лжи. Он был полностью вымотан, истощен. Царь молчал. После всего представления, мог бы и подвести итог. Бросил одного на тупых крокодилов — и ни слова! Уен проверил, что они точно одни, и затворил дверь плотнее, опасаясь любопытных носов. Свернулся в комок на диване, положил голову на колени Царя. Теперь он как будто мог позволять себе подобные жесты — Царь даровал великое разрешение называть его Саном, неужели накажет за вольность? — Ничего не хочешь сказать? Застыл в ожидании ответа. Царь смотрел в пустоту. Что-то было не так. Теперь, когда они остались наедине… Уен ткнул в живот. Ущипнул. Потряс за плечо — Царь упал на подушки, раскинув в стороны руки. Осознание догнало и с размаха ударило по затылку. Все встало на места: и игнорирование гостей, и «проверки», и абсолютное безразличие к склокам и спорам. Он был мертвецки пьян. Сколько людей во дворце поверили бы, что это не отравление, не покушение на жизнь, а обычная неосмотрительность? Ну как можно было попасть в западню — и даже не понять, что происходит? Такова цена царской близости? Бойся своих желаний? Уен еще раз, уже аккуратнее, тыкнул пальцем. Ни на что не надеясь, просто из мелочности и дурного характера. Присел рядом. Вздохнул. Надо было что-то решать. Звать слуг? Будить? Евнухи могли бы поверить, но это все равно вызовет подозрения. Уен представил себя в темнице среди ржавых решеток и гнойно сочащихся стен. Он не переживет ночи, подхватит чуму, лихорадку — и если некому будет позаботиться, враги убьют Царя и обвинят его. Картинка сложилась так живо сложилась, что он заворошил Царя снова. Перегибать было страшно, но на кону жизнь — целых две! — Ну, проснись, пожалуйста! А если Царь очнется лишь утром? Получится ли продержаться всю ночь? Назавтра продолжение праздника, Уен обещал кому-то рассказать что-то и надеялся, что это обещание уже выветрилось из пьяной чужой головы. За дверью залязгало. Охрана! Ключница! Кто-то прознал, что они здесь вдвоем, и уже идет проверять! Не задумываясь ни на секунду, возможно, от паники, Уен громко простонал — и только потом понял, что натворил. История с сопровождением, должно быть, наросла сплетнями. Во что он вписался? Зачем это все затеял? За стеной притихли. — Еще’ще’ще! Да! Отчаянно хотелось вернуться в постель живым и здоровым — и желательно назад во времени, чтобы отнять у Царя роковой бокал, отправивший в небытие. На самом деле, Уен не помнил, чтобы Царь много пил. Даже в курительной он продолжил сидеть с вином. И за ужином ему, кажется, не подливали. Не могло же развезти с пары бокалов? Или могло? А если слуги подсматривают? Что делать тогда? Уен вернул Царя в вертикальное положение и побил по щекам. То, что он собирался сделать, было вульгарно, безнравственно, подло. Но ведь его же выбрали? И что, накажут? Он расшнуровал горловину сорочки Царя и дернул в стороны свою собственную, перекинул ногу, уселся на бедрах, устроил чужие руки на талии — и притерся. Даже если они оба были в штанах, двусмысленное положение не оставляло сомнений в том, чем они заняты. Уен помрачнел. Вместо того, чтобы заниматься этим по-настоящему, он вынужден прикидываться одуревшим от страсти. На пробу он задышал мелко и часто и выдал еще раз невнятное. Мазнул тазом о таз. В целом, несмотря на абсурдность происходящего, сидеть на коленях ему даже нравилось. Нравились руки на теле, нравилась вседозволенность. Сердце билось в горле не только от страха. Он был взбудоражен и возбужден. Воплощалось в жизнь то, что он представлял ночами, но уже Царь не мог себя защитить. Уен отчаялся добиться внимания натрезво, но мог, возможно, получить удовольствие, пока тот спит? Прекращать так не хотелось. Он двинулся снова и почувствовал, как на бедрах сжалась рука. Так ли Царь пьян? Так ли он без сознания? Уен приблизился, не решаясь поцеловать. Если бы он был готов, если бы в курительной было масло, он пробудил бы Царя своими губами и оседлал, стал с ним единым целым. Уен потрогал себя через штаны, погладил чужой рукой, закусил губу. Еще немного — он так долго этого ждал. Рука сжалась. — Сан? Царь сонно сощурился. — Не трог’й, только м’я любовь. — Ты говорил, что твоя любовь — это я. Тот растянулся в улыбке. — Да! Он был такой уязвимый и глупый — Уен прижался всем телом и спрятал лицо. Хотелось, чтобы день наконец закончился. Со спины приобняли. Евнух разбудил его вскоре после рассвета. Помог добраться до их крыла, уложил в постель. Дорога запомнилась пятнами. Кажется, его просили вести себя тихо, чтобы никто не проснулся, но почему? Царь опять бросил до пробуждения, но было уже не важно. Уен хранил память его касаний, тепло руки, оставленной на бедре. Наверное, он был жалок, если чувствовал, что этого ему достаточно. Спрятанный в теплоте и мягкости одеял, Уен снова заснул. — Вы знаете, что можете отказаться? — спросил евнух из ниоткуда. — От помощи в купальне? Ну, нет! Евнух замялся. Намылил волосы. Подушка под шеей норовила снова скользнуть на дно. Уен задрал голову, чтобы посмотреть на старика снова. Калека редко с ним разговаривал, а этот, хоть и постоянно нудел, был приятным. — От чего отказаться? — Вас, кажется, не радуют вечера, на которые вас приглашают. Простите, я не подумал. — Ты, действительно, не подумал. Царь хотел, чтобы я там был. Уен нырнул и спустился в глубокую воду. Подогреваемая камнями, она тесно обхватывала со всех сторон. Нырнул опять, смывая пену с волос. Царь дал ему выбор, но Уен предпочел быть рядом. Каждый из таких вечеров был шансом перехватить с десяток прикосновений и слов. Теперь, вливаясь в придворную жизнь, он осознал, что его семья редко сияла в свете. Отец предпочитал проводить время вне дома, мама устраивала камерные вечера и собирала подруг за чаем. Каждый день был расписан, но не вплотную, немногим. Суматоха кипела только в сезон, когда царская семья устраивала соревнования и концерты, — в столицу съезжался народ, на улицах толпились люди и лошади. Уен ненавидел и обожал это время. Во дворце праздник не останавливался ни на секунду. Карнавал скоморохов и лишившихся всяких желаний дворян — Царь смотрел на них с высоты и заставлял Уена видеть то же, что видел сам: прошедшая война стала для них актом самоудовлетворения, поводом для сплетен и хвастовства. Царь показывал худшее, — а потом отправлял в постель одного. Может, чтобы закрепить урок. Он выряжал в синее, как любимца, но оставлял гадать, что говорить и кем представляться. Вводил в самый острый, самый опасный круг наследников и приближенных и бросал одного, если другие дела требовали присутствия. Это выматывало и бодрило. Уен чувствовал, что его используют, но не понимал почему — и как это может быть выгодно. Что с того, что он успел подольститься к свету, пока льстил за спиной Царю? Слухи ходили разные. Его любимая была про внебрачного сына, воспитанного в чужой семье. Мама тоже бы оценила. Она обожала собирать пикантные сплетни и им подыгрывать. — Вам пора вылезать из воды, пока вы не перегрелись. Думалось и правда уже тяжело. Уен подобрался к борту поближе и встал, заворачиваясь в подготовленное полотенце. Купальный костюм прилип к коже, словно чье-то горячее тело. Евнух смотрел с понимающей старческой грустью. Может, завидовал его молодости или тому, что Уен мог наслаждаться ему неведомым. Или о чем-то знал. Или задремал стоя, как бывает у пожилых. Царь пришел ночью. — Ты слишком поздно. Уен учился капризничать, потому что Царь выполнял любое его желание. — Но я ведь пришел. — Я уже сплю. — В самом деле, любовь моя? Книга в руках была достаточно красноречивым ответом, поэтому Уен позволил себе пожать плечами. Царь сбросил накидку, оставшись в штанах и длинной рубахе, распустил завязки на поясе, откинул край одеял. Он тоже был из купальни, и кое-где ткань темнела от влаги. Уен хотел попробовать эти пятна губами, всосать остатки воды. — Я уже почти сплю. — Уверен, что могу предложить тебе вариант получше. Одна рука сразу скользнула на бедра, другая приобняла. — Поговорим, например? Я слышал недавно историю, как твоя внучатая племянница почти вышла замуж в четвертый раз, а двоюродный дядя по маминой линии проиграл в карты бутылку вина стоимостью в дом. Сан отложил его книгу на прикроватную тумбу и вернул руку обратно. Дыхание перехватило. — В самом деле? И что у нее не сложилось с замужеством в этот раз? Он нашел точку, где Уен особенно много чувствовал, и намеренно кружил там, едва касаясь. Было невыносимо щекотно — и просто невыносимо. От пальцев бежали искры и расходились по всему телу, а потом собирались вместе внизу живота. Набухали. — С замужеством? Каким замужеством? — Четвертым замужеством у внучатой племянницы. Что-то не сложилось. Мне интересно послушать, что ты думаешь на этот счет. Рука на талии сжалась. Сан развел шире ноги Уена и мягко поцеловал край плеча. — Продолжай, пожалуйста. — Да, с четвертым зажуместом. То есть замужестом. Не сложилось. Ее жених… Он трогал там, где Уен терял мысли, и ласково закусывал кожу на шее. Его мокрые волосы задевали подбородок и уши. Сан слизывал капли. Уен совершенно забыл, о чем говорил. — Кажется, этот жених был четвертым. Или тем же в четвертый раз. Или — ох! — В самом деле? — Да, он… Я не уверен, что... Уен посмотрел на Сана с отчаяньем — и только тогда он поцеловал его. Не впервые. Пару раз они уже оставались наедине, и краткость времени щедро компенсировалась страстью, — но долго и полноценно не было никогда. Не с языком, не с рукой, обхватывающей и двигающейся внизу. Сан сдернул белье и плюнул себе на ладонь. Уен хватался за его плечи и шею, пытаясь как-то сдержаться. Рот был мокрый и сладкий на вкус. — У меня масло. Есть масло. — Тише. Сан больно укусил за губу, и Уен всхлипнул. Отвернулся, прикрыв рот рукой, сжался. Там, где они касались друг друга, кожа потно прилипла. Горело. Кипящая жажда требовала разрешения. Уен глотнул воздуха и завел руку за спину, перекатываясь чуть набок. Тронул. На сухую бы не получилось, без шансов, но можно было гладить вдоль и вокруг. — Пожалуйста, — попросил он. Но Сан снова не слушал. — Я уже видел, как ты делаешь это. Из прохода между нашими комнатами я смотрел, как ты звал меня, умолял войти глубже, потому что длины твоих пальцев тебе не хватало. Я думал, ты знаешь, и ждал, когда правда раскроется. Но ты не только ласкал себя, но и плакал по дому, читал письма семьи и повторял уроки, которыми я приказал тебя занимать. Уен повернулся к нему. — Я ждал, что ты проявишь себя на приеме или потом, но ты только и делал, что старался не уронить мою честь, очаровывал всех вокруг. И даже слуги, приставленные к тебе, начали смотреть так, будто я обидел их персонально. — Сан. — Я должен сказать, что… — Сан! — раздраженно прервал Уен и повелительно взмахнул рукой. — Масло в ящике, а я здесь. Давай потом. Под кожей горело. — Почему ты не пришел, когда я тебя звал? Я хотел чувствовать тебя в себе. Царь вернул на лицо нежное выражение, с которым всегда на него смотрел. — Тогда время еще не пришло. И быстро пересек комнату за бутылью. Он позволил Уену вернуть ответную ласку. Пропустить между пальцами волоски на бедрах и в пахе, прикоснуться губами к выпирающей бедренной кости, поцеловать голое бледнеющее колено. Уен хотел взять его в рот целиком — сделать частью себя, уместить в теле и раствориться. Он трогал неторопливо, но жадно, вбирал и присваивал. Сан двигал тазом, желая урвать побольше, поглубже, но даже рука на затылке не могла заставить Уена прекратить муку. То, чем они занимались, было порочным, он это чувствовал. Свечи делали черноту ночи еще темнее. Уен подавился, но крепче сжал губы. — Вот так, да. Не хватало дыхания, и он помогал руками скользить по мокрому от слюны. Сан дернул его за поцелуем и столкнул ртами, притянул за волосы, как котенка, и вылизывал изнутри. Горело. — Сядь мне на лицо. — Я раздавлю. — Я сказал, чтобы ты сел мне на лицо. Уен поднялся, держась за изголовье кровати, и сделал, как попросили, не опускаясь полностью. Сан притянул вниз к языку, покружил и потом вдруг сунул внутрь. Это ни на что не было похоже. Ноги дрожали от напряжения. Болезненное и приятное вместе делали Уена слабым, бессильным. Царские руки обхватили бедра и раскрыли еще. Он попробовал приподняться, чтобы не задушить своим весом, но Сан прижал его, проталкивая язык глубже, смачивая внутри. Уен не мог больше терпеть, внутри ширился раскаленный шар. Он умолял и смотрел вниз, на голову под собой, на стену, на потолок, жмурился, двигался, чтобы продолжать или прекратить — он не понимал сам, не чувствовал пространства вокруг. Все плыло. — Пожалуйста. Пожалуйста. Сан приказал ему встать на колени и ткнул носом в постель. Полил маслом из открытой бутыли, даже не стараясь быть аккуратным, погладил пальцами, поцеловал там, где заканчивался позвоночник. — Расслабься, любовь моя, да, вот так. Ты молодец. Уен уже был расслаблен. Он дышал быстро и часто и зажимал подушку в зубах. Мокрая ткань раздражала, но он ничего не мог сделать и только издавал стыдные высокие звуки, насаживаясь на пальцы. — Вот так. Вот так. Ему нужно было больше. Он нуждался в том, чтобы было больше. Сан держал за запястья и тянул под больным углом, но этого все равно было недостаточно. Уен хотел, чтобы его взяли, как ощенившуюся царскую суку, вдавили и опорочили на спину или внутрь, чтобы было мокро и горячо. Он хотел чувствовать. Он всхлипнул, когда Сан вошел. Пальцами не получалось растянуть себя настолько же сильно, и теперь Уен ощущал себя переполненным, не способным принять целиком. — Тише, еще не все. — Хватит, хватит. — Ты сможешь, любовь моя. Вот так, давай, ты почти справился. И полил маслом сверху, проскальзывая до конца, пока не соприкоснулась влажная кожа и налитая желанием тяжесть. — Привыкни чуть-чуть, не сжимайся. Он не мог не сжиматься, не мог расслабиться, не мог — не мог. Было много, и горячо, и слишком — Сан впервые, но это не было для Уена впервые, но тогда не было так. Его дернули на себя, прижимая спиной к животу и груди. Перед глазами вспыхнуло краснотой. — Возьми в рот. Уен послушно облизал пальцы. Рука скользнула по мокрому подбородку к горлу, болезненно оттянула щеку. Сан надавил на язык и двинул бедрами глубже, когда казалось, что глубже некуда. — Соси. Отодвинулся, чтобы ударить кожей о кожу. Шлепнуло. Другой раз. Снова. Сан сразу взял животный, бешеный темп и скоро вытащил изо рта пальцы, чтобы перехватить удобнее. Текла слюна, Уен умолял и скулил. Весь дворец слышал, что происходит в спальне. Это было так грязно. От острого дыхания горло царапало. Сан вдруг застонал, и Уен приблизился к самому краю. — Еще, — попросил он. Внутри все расплескалось. Он захлебнулся воздухом и изнеможенно упал на постель. Сан двинулся еще пару раз и задрожал, навалившись сверху. Тяжелое тело сразу же мокро прилипло к спине. — Ты в порядке? — спросил он. Но Уен до сих пор не мог говорить — и обессиленно рассмеялся. Прощальный поцелуй разбудил его на рассвете. Недовольно жмурясь, Уен притянул Сана к себе за шею и пробормотал: — Не пущу. Сан умиленно рассмеялся. — Сегодня важный день. Я пришлю портного, чтобы тебе подшили костюм на живую. Подготовься. Нам придется стоять на балконе перед народом. Уен ни о чем не спрашивал. Придется, значит, придется. — Полежи со мной еще хоть чуть-чуть, и я сделаю, что угодно. — Ты и так сделаешь, что угодно. — Ты не должен об этом знать. Сан ласково расцепил его руки и напоследок поцеловал в нос. — Надень все, что тебе подготовят. — М-м! — Надень. Ради меня. Место рядом быстро остыло. От грязной постели воняло маслом и семенем. Уен сморщил нос. Щебечущие за окном птицы были даже не в курсе, что вчера Царь пришел к нему, чтобы любить. Уен натянул одеяло до подбородка и обнял подушку, хранящую запах Сана. Он все еще чувствовал прикосновения. Там, где губы его находили, пекло. Уен засунул под одеяло руку и потрогал внизу. Развел колени в стороны и погладил, вспоминая прошлую ночь. Припухло и ныло — но ныло приятно. Хотелось еще. Он до сих пор был немного растянут. Погрузил палец во влажное. После стольких месяцев одиночества он был счастлив и горд носить в себе следы присутствия. Уен просунул внутрь второй палец и потом еще. Вытащил. Обхватил и сжал себя. Он и был царской сукой, скулил, как под кобелем, и выпрашивал грубее и больше. Умолял взять в рот, насаживался, отдавался. Сан ласкал его языком и руками, а потом взял. Уен быстро и резко задвигал ладонью, другой заглушая звуки. Укусил палец и сильно зажмурился. Он вспоминал, как громко хлюпало между ними. Сан не жалел масла, чтобы ему тоже было хорошо. Ему было — даже слишком, и теперь он не жалел о припухлостях и дискомфорте. Но Уен все еще нуждался, а Сан ушел. Но если бы не — Уен положил руку на горло, — если бы не — он наверняка бы его похвалил и снова назвал любовью. Смотрел бы, как Уен жаждет его внутри, как не может насытиться. Может быть, терпения не хватило бы, и Сан заставил бы расплакаться от эмоций, от того, как много он может взять. Уен всхлипнул и, излившись, запачкал постель. Перед слугами, которые придут менять белье, было заранее стыдно. И трогать себя без Сана теперь было стыдно тоже. Но он ничего не мог поделать с собой — и в любом случае время не отмотать назад. Не то, чтобы очень хотелось. Его обрядили в полуночно синий — без вкраплений других цветов. Полная золотая парюра была инкрустирована сапфирами. Царь заклеймил его — перед Уеном все расступались и собирались позади свитой. Чувства были странные, смешанные, как будто к чему-то шло. Он привык, что у Сана свой взгляд на то, как он должен выглядеть и что должен делать, но, возможно, это переходило границы. Уен не чувствовал себя собой — не выглядел сыном посла и наложником. Сан надел на него слишком тяжелую маску, и он не был уверен, что сможет ее удержать. Двор шептался. Ветер голосов бил со всех сторон. Уен поднял подбородок и замедлился, позволяя всем себя рассмотреть. Костюм, богатые украшения, царственное выражение на лице. Что бы Сан ни задумал, он не мог его подвести — «ради меня» оглушающе звенело в ушах. На балконе уже находились приближенные и семья. Его пропустили к Сану вплотную — даже сестры стояли поодаль. — Ты сделал, как я сказал. Очень рад. Будто были другие варианты — Уен усмехнулся. Впервые с того приема он чувствовал себя несвободным — и теперь это больше пугало, чем радовало. — Я не знаю, какой праздник сегодня. — Скоро увидишь. Люди внизу волновались. Шуты на длинных ходулях разбрасывали конфеты в толпу, девушки играли с лентами, на сколоченных театральных помостах что-то кричали. — Это тайна? Сан не ответил. Он улыбался совсем не так, как улыбался обычно. В уголках его губ не было нежности, но что-то властное, торжествующее. Будто он опять победил в войне, но теперь той, что шла у него внутри. Уен сжал в кулаке соскользнувший перстень не по размеру. Сан выступил вперед и поднял руку, призывая к молчанию, — все вокруг стихло. Нет, — вдруг понял Уен. — Мой народ! Боги благословили вашего Царя, послав того, кто разделит с ним бремя власти. Отец знал. Он знал еще год назад. Знал, и думал, что Уен тоже знает, что между ним с Царем уже что-то есть. Бежать некуда. Каждая собака в стране видела его лицо, его синее платье. Делегация! Его представили делегации, чтобы он не мог скрыться! Царь загонял его в паутину, демонстрируя свету, передавая нудное обязательство развлекать двор, проверял, справится ли он с будущей ношей. Как можно было не понять сразу? Теперь все стало прозрачным. Печальный взгляд евнуха, беспокойство отца — они не хотели для него такой жизни, они желали ему свободы. Их союз не выгоден для короны. Царю нужно было жениться на наследнице государства, с которым они заключили мир, — он нарушил все правила, которым учили Уена по его же приказу. Это чудовищная ошибка! Царь протянул ему руку. Народ внизу ждал, и времени на размышления не было. Теперь он принадлежал Царю весь с головой и не мог иметь своего мнения — не мог отступить или сказать нет, его лишили этого права. Уен почувствовал, что задыхается. И шагнул вперед.