Memento peccatorum

      Открыв глаза, Хан расфокусированно смотрит на стену перед собой, пытаясь вспомнить, что произошло. Кажется, ему стало плохо из-за жары, волнения и разгорячённого тела. Точно. Минхо предложил ему прилечь на диван. Перевернувшись на спину, он видит перед собой лицо друга.       — Лино?       Тишина. Наверное, старший задремал. Подумать только, он всё это время находился в такой неудобной позе, чтобы не разбудить брюнета, что спал на его коленях. Смущённо улыбнувшись, Хан прикрыл веки, наслаждаясь моментом, пока внутри всё не сжалось, что заставило резко распахнуть глаза. Что-то было не так. Но что? Он посмотрел в сторону, взглядом задержавшись на настенных часах. Осторожно поднявшись с колен старшего, принимая сидячее положение, он смотрит на шатена. С губ срывается спокойный вопрос, на который ответ младшему был уже очевиден.       — Ты ведь не Лино, да?       Ответа не следует. Старший раскрывает веки, и на Джисона смотрят две пары алых глаз. Верно, перед ним сейчас сидел не его друг.       — Ты один из грехов, я прав?       — Один из? — голос Ли, но более низкий и холодный. Однажды Хан его уже слышал, в своей квартире. Тогда он собирался совершить самоубийство.       — Ко мне однажды приходил один из вас.       — О-о? Так ты можешь нас различать, — Гордыня продолжал сидеть, не меняя позы, подпирая голову рукой, что располагалась на спинке дивана, для удобства.       — Может, вы и используете внешность Лино, но совершенно не похожи друг на друга. Тот, что был раньше, жесток, и цвет его глаз напоминал золото. Ты же спокоен, и глаза твои словно кровь.       — Надо же, вроде бы человек, а обратил внимание на такую маленькую деталь, как глаза. Похвально.       — Раз ты пришёл ко мне во сне, значит, тебе что-то нужно.       — Как ты понял, что это сон?       — Время. Часы на стене просто сходят с ума, — и в самом деле стрелки часов шли не только быстро, но и двигались в противоположные друг от друга стороны. — Не знаю почему, но, видимо, это контролировать вы не можете.       — Ты прав. Время — единственное, что неподвластно даже таким существам, как мы. Как ни старайся, а во сне время всегда сходит с ума вне зависимости от прибора.       Нахмурившись, Хан достал телефон из кармана джинсов, и брови поползли вверх. Часы быстро двигались назад, в то время как минуты спешно бежали вперёд. Но вот он уже с презрением смотрит на существо перед собой.       — Странно, что ты рассказываешь мне это, но что тебе нужно? Не поболтать же пришёл.       — Хм-м... — взгляд неспешно опускается к руке сосуда, что держал в ней телефон. — Этот шрам на твоей ладони так уродлив. Я решил избавиться от него.       — Что? — взяв телефон в другую руку, Хан смотрит на ладонь, где раньше был шрам. Нахмурившись, он смотрит на левую ладонь, где также ничего не было. — Это какая-то шутка? Ты пришёл сюда ради шрама? — он смотрит на порока, что продолжает сохранять спокойствие и невозмутимость.       — Нет. Я пришёл, чтобы лицезреть твою душу. Кое-кто всеми силами пытается оберегать тебя, что мешает осквернению.       — Неужели...       — И не только она.       — Она умерла, не морочь мне голову.       — Тело — лишь оболочка для души. Разве твой друг тебе не рассказывал про это?       — А я погляжу, всё-то вы знаете.       — Мы видим души, а они хранят в себе историю жизни. Для нас вы, люди, как открытая книга, которую мы можем пролистать за секунды.       — Зачем ты мне всё это рассказываешь? Какой-то ты чересчур дружелюбный.       — Дружелюбный? — слышится смешок, которого хватает, чтобы Джисон почувствовал напряжение, будто кто-то слишком сильно натянул струны. — Я просто заинтересован твоей душой. Находясь в процессе осквернения, она умудряется противостоять моей энергии, которую я вливаю в неё. И ведь дело не только в посторонней помощи.       — Так, значит, это ты — тот, кто оскверняет меня?       — Именно. Я тот, кто принесёт тебе погибель. Первый порок — Гордыня.       — Надо же, я удостоился такой чести, — саркастичный тон вызывает лёгкую улыбку на лице греха.       — Разве тебе не интересно узнать, почему твою душу так сложно осквернить?       — Можно подумать, ты мне всё выложишь.       — Почему бы и нет? Тем более твой друг тоже способствует этому.       — А Лино тут при чём?       — Помимо души твоей невесты, что упорно продолжает оберегать тебя, несмотря на твою сексуальную тягу к другу, тебе также помогают мольбы твоих родителей и твоя зависимость от друга.       По озадаченному взгляду Гордыня понимает, что Хан хочет услышать разъяснение его слов, но явно не горит желанием так открыто интересоваться.       — Недоверие — это хорошо, — начинает грех, — но мне нет смысла тебе врать, потому что я люблю сложности. Начнём с твоих родителей, что почти каждый день молятся Ему, и, как ни странно, мольбы их доходят до небес, и это имеет свой эффект.       — Ему? Ты говоришь про Будду?       — Вы, люди, называете Его по-всякому. Но ты верно мыслишь. Что же говорить про твою зависимость, то тут всё необычно даже для меня. Твоя привязанность к другу началась ещё в школьные годы, но лишь сейчас она переросла в зависимость от него. Ты буквально жаждешь быть всегда рядом с ним. Хотя нет, ты скорее жаждешь, чтобы он был только твоим. И это твоё чувство является одной из вещей, что мешает осквернению. Это настолько поразительно, что ты даже смог заинтересовать меня как человек.       — Бред.       — Согласен. Но такова правда. Интересно ещё и то, что из всех моих братьев над тобой больше всего властно чувство похоти и жадности. И пускай твоим осквернением занимаюсь я, даже для меня это проблемно. Кто бы мог подумать, что соблазны моих братьев станут помехой. Похоть, может, и развеселится, услышав всё это, а вот Алчность обозлится.       — Плевать я хотел на тебя, твоих братьев и на всю эту чушь.       — Так тебя больше волнует, правдивы ли слова моего брата насчёт твоего друга?       — Ты...       — Я же говорил. Душа — это книга для нас. Если тебе так интересно, я могу ответить. Но верить мне или нет, тебе решать.       Закусив нижнюю губу, Хан отводит взгляд в сторону, после чего вновь смотрит на грех взглядом, наполненным страхом. Он боялся услышать правду, что может причинить ему боль, но всё же любопытство было сильнее. Гордыня довольно хмыкнул.       — Человеческое любопытство такая интересная черта, — приблизившись к лицу сосуда, что словно окаменел, с уст срывается насмешливое: — Ложь, — Ли принимает обратно позу, в которой ранее сидел, в это раз перекинув ногу на ногу. — Всё, что он сказал тебе, было ложью. В смерти твоей невесты виноваты мои братья. Да и если уж раскрывать все карты, то во всём, что с тобой происходит, виноваты все мои братья.       — Так, значит, это всё из-за вас... Всё, что со мной произошло, всецело ваша вина...       Кровь ударяет в голову, перед глазами начинает всё плыть, а мысли вихрем наполняют голову. Тело охватывает лёгкая дрожь, пока вены начинают набухать. На лице появляется оскал, и из-за напряжённых мышц слышен даже скрип зубов, что забавляет Гордыню, который продолжал спокойно наблюдать за брюнетом.       — Бесполезно злиться на меня, ведь как бы мне того не хотелось, я всё ещё не смог повлиять на твоё осквернение должным образом. Злись только на моих братьев.       — А ты тогда невинная овечка среди них?!       — Почему бы и нет? — до ушей сосуда доносится хмык. — Разве ты успел зазнаться перед кем-то? Чувствовал себя выше остальных? Считал других недостойными твоего внимания? Конечно же нет, а ведь именно это чувствуют сосуды при моём осквернении. Как ни противно признавать, но осквернение началось исключительно из-за влияния моих братьев.       "Лучше бы вы все сдохли".       — Поосторожнее с мыслями, а то кто знает, что может случиться с твоими родителями и другом.       Переполняющее чувство злости тут же отступило, позволяя беспокойству за дорогих ему людей взять над ним верх. Джисон понимал, что это было не просто предупреждение, а угроза.       — Засиделся я с тобой. Пора бы мне взяться за работу.       — Стой! У меня есть вопрос, ответишь на него?       — Правда ли, что если сорвать осквернение, мы исчезнем из мира людей? Да, это правда. Но мы исчезнем не навсегда, но на довольно длительное время. Этого хватит, чтобы наши силы ослабли.       — Тогда...       — Именно. Если тебе всё же удастся спастись, я вернусь в свой мир. Но этому не бывать, не тешь себя надеждами. Может, твоя душа и необычна, даже это тебе не поможет. Я всё равно добьюсь своего. А нет, так натравлю своих братьев на твоего друга.       — Не смей!       — Хан-и? Ты чего?       Тяжело дыша, брюнет переводит взгляд на Лино, что смотрел на него обеспокоенным взглядом. Посмотрев на часы, Джисон понимает, что больше не спит. Нервно выдохнув, он накрывает лицо руками. Почувствовав заботливое прикосновение к своим волосам, Хан сквозь пальцы смотрит на старшего, у которого лежал на коленях.       — Долго ты так сидел?       — Достаточно, но ты так мирно спал, что не хотелось беспокоить твой сон. Но, похоже, тебе снился кошмар...       — А, это, — Хан убирает от лица руки и, поднявшись, неловко улыбается: — Не совсем кошмар, так что всё нормально. У тебя, наверное, ноги затекли.       — Я больше беспокоюсь за постельное бельё, которое уже давно постиралось и до сих пор находится в машинке.       — Ох, прости, я сейчас всё сделаю, а ты пока ноги разомни, — встав, Джисон направляется к лестнице, ведущей на второй этаж, пока позади слышен лёгкий смех, что отзывается теплом в сердце младшего.

***

      — Ты поспал всего ничего, а энергии в тебе хоть отбавляй, — Минхо смотрит на друга, что с интересом рассматривает ночные улочки Лас-Вегаса, ведь именно в ночное время суток этот город живёт и "цветёт".       — Просто тут всё такое яркое и шумное, вот я и сам зарядился энергией. Прости, что вытянул тебя из дома.       — Всё нормально. Я всё равно хотел прогуляться с тобой, чтобы ты посмотрел на улицы, среди которых я вырос. В прошлый раз я ведь только в клуб тебя привёл, и то немного неудачно.       — Ой, давай не будем об этом. Даже вспоминать не хочу, — от этих слов Лино посмеялся, что заставило Хана улыбнуться шире. — Слушай, а на каких именно улицах ты вырос?       — На тех, которые я не хочу тебе показывать. Там нечего делать.       — Всё настолько плохо?       — Хан, давай не будем об этом. Я не хочу говорить и тем более показывать то, что окружало меня в детстве.       — Лино, пожалуйста, поделись со мной. Ты даже не позволил мне помочь тебе, когда твоих родителей не стало. А я ведь хочу тоже оказывать тебе свою поддержку, как это делаешь ты.       Остановившись, Ли хмурится, но уже через пару секунд черты лица расслабляются. Взяв друга под руку, он отводит его в сторону переулка, между зданием казино и отелем, мимо которых проходило не такое большое скопление людей.       — Мои родители умерли из-за передоза. Ещё тут они подсели на наркотики, но слезли с них благодаря вмешательству отца Хёнджина. Не знаю, когда они снова стали колоться, но по итогу полностью отказаться от наркоты так и не смогли. Их зависимости хватило, чтобы моё так называемое детство стало для меня кошмаром. Поэтому я не хочу, чтобы ты знал ту часть меня. И дело не в том, что я тебе не доверяю, просто это та часть моей жизни, которую я уже давно похоронил.       Пару секунд Хан молчит, смотря себе под ноги. Лино не хотел говорить о том, что с ним произошло, но своими уговорами Джисон вынудил его и сейчас сильно жалел об этом.       — Прости... Мне стыдно, что я настоял...       — Всё хорошо, я понимаю твоё желание узнать о моём детстве побольше. Но давай не будем больше поднимать эту тему, хорошо? Хватит и того, что тебе рассказал Хёнджин.       — Он не...       — Хан-и, я знаю его. Тем более он был пьян, так что спокойно мог что-то да и рассказать. И этого достаточно, — Джисон поник, что не ускользнуло от Минхо. Взъерошив волосы друга, старший широко улыбнулся: — Пошли, покажу тебе кое-какие достопримечательности, если их так можно назвать.       Взяв брюнета за руку, Ли потянул его за собой, а Хан, как собачка, с радостью последовал за другом.

***

      — Феликс, сколько мы ещё должны заниматься распространением этой энергии? Разве тех стран, где она и так есть, недостаточно?       — Чем больше, тем лучше. Прекрати отлынивать и займись делом, — Алчность смотрит на брата, что недовольно цокнул языком. — Он уже знает, кто стоит за действиями Уныния?       — Похоже на то. Но странно, что он ничего не предпринимает, а лишь продолжает заниматься осквернением сосуда.       — А у самого есть предположения?       — Я думаю, что это Чонин или ты.       — Я? И почему же?       — Слышал, ты виделся с Сынмином перед тем, как он выкинул глупость.       — Чонин и рассказал об этом брату, тогда почему ты подозреваешь и его тоже?       — Потому что ты такой же преданный Лино пёс, как и Чонин. А раз на такое мог пойти ты, значит, и он тоже. Преданность вообще мало чего стоит, но иногда значит куда больше, чем просто слово.       — Забавно что-то слышать про преданность от того, кто постоянно метается из стороны в сторону.       — Не вижу ничего плохого в этом. Но, как и говорил Чан, боюсь, в этот раз даже у меня не получится отсидеться в стороне.       — И за кем же ты тогда будешь?       — За тем, кто останется на вершине. Кстати, я слышал, что ты поссорился с Чаном? — золотистые очи перемещаются на блондина, что равнодушно хмыкает.       — Небольшая стычка и только.       — Ты совсем не умеешь врать, Ликс.

***

      — И как долго ты собираешься следить за мной?       Уныние смотрит в пустоту, где вскоре появляется фигура Гнева.       — Уже закончил с осквернением? — Бан перемещается на ветку чуть выше той, на которой лежал Ким.       — Зачем спрашивать, если и так всё видел.       — Кто тебя надоумил пойти против Гордыни?       — Я сам решил пойти на это.       Усмехнувшись, Чан выпускает поток своей энергии, на что Сынмин кривится, чувствуя из-за этого боль.       — Говори, кто надоумил тебя пойти против Гордыни? Это в самом деле был Алчность?       — Даже если он, что ты сделаешь? Ты, может, и силён, но недостаточно.       — А ну заткнись! Не тебе говорить что-либо о моих силах, слабак. Если бы не твоё треснутое ядро, я бы отправил тебя в наш мир на долгое время.       — Как скажешь, — Сынмин лениво потягивается, комфортнее устраиваясь на ветке дерева в лесу, желая отдохнуть от людской суеты и от удачно прошедшего осквернения, пускай и тяжёлого.       — Подумать только, поставить свой глаз на спор, проиграть его и ещё получить повреждённое ядро в придачу. И несмотря на всё это, ты продолжаешь вести себя как ни в чём не бывало.       — Не вижу смысла метаться. Только энергию зря потрачу.       — Почему не вернёшься назад для залечевания ядра?       — Три месяца, таков срок спора. Пока Лино продолжает осквернение, спор действует, и я не могу вернуться назад.       — Разве он уже не получил твой глаз?       — Если осквернение сорвётся, я не только верну свой глаз, но и поглощу душу его сосуда. Поэтому мне остаётся только ждать и не рыпаться, чем я доволен.       — Неприятно это признавать, но Гордыня был прав. Ты и правда стал бесполезен.

***

      — Интересно, когда это целью Гордыни успел стать я? — Чанбин переводит взгляд на рядом стоявшего Чонина, что наблюдал за террористическим актом.       — Не переоценивай себя, ты не являешься его целью. Просто Джинни сейчас находится под присмотром Феликса, поэтому теперь я буду находиться рядом с тобой.       — Тебе не надоело быть в ногах Лино?       — Ещё как надоело, но иначе нельзя.       — А что, если бы тот, кто надоумил Сынмина пойти против Лино, смог бы сместить его?       — О-о, тогда это станет переворотом не только для нас, но и для Геенны. Подумать только, первый порок, появившийся раньше всех высших демонов и послуживший падению Денницы, был свергнут с первенства.       — Да-а, новость и правда будет неожиданной, — Чревоугодие довольно усмехается, наконец заинтересованно переводя взгляд на террористов в школе.       — Рано или поздно он должен потерять свою власть над нами.       — Чанбин, — появившийся Гнев резко останавливается, как только ловит на себе взгляд Зависти. — Так, значит, он и правда приставил к нему тебя.       — И тебе привет, Чан-и.       — Чан, ты что-то хотел? — подойдя поближе к брату, Чревоугодие поглядывает на Зависть, что вновь наблюдает за происходящим в школе. Довольно улыбнувшись, Чанбин возвращает своё внимание на порок Гнева. — Так зачем ты здесь?       — Новости есть.       — Можешь говорить, всё нормально.       — Кажется, Сынмина в самом деле подтолкнул на предательство Феликс. Он, конечно, не сказал это прямо, но и отрицать не стал.       — У-у, какая неожиданность. Один из преданных псов укусил кормящую его руку.       — Когда это я успел стать его преданным псом? — Ян подходит к братьям.       — А разве нет? — Со с интересом смотрит на реакцию Зависти, в которой так и читается отвращение. — Тогда, получается, что и вторая рука Гордыни укушена.       — Если дела в самом деле обстоят так, то Гордыня может быть свергнут куда раньше, чем он успеет завершить осквернение сосуда, — предполагает Гнев, на что Зависть начинает смеяться. — Чонин, тебя это так веселит?       — Ещё как. Представить только, тот, благодаря кому мы появились, будет низвергнут кем-то из нас. Ну не забавно ли?       — В самом деле забавно, — поддерживает Со, на что Чонин лишь удовлитворительно хмыкает, пока Бан с подозрением наблюдает за пороком Зависти.       — Ой, да брось Чан. Ты в самом деле подозреваешь меня в этом?       Но Гнев лишь молча исчезает, что вызывает смешок у проигнорированного им Чонина. Порок Обжорства кладёт руку на плечо брата:       — Если это в самом деле ты, то я готов помочь тебе. Но в случае чего сольюсь. Уж извини, но Гордыня в гневе страшен, и я не хочу сталкиваться с таким им.       — Хах, Бинни, другого я от тебя и не ждал.

***

      Минхо проводил экскурсию для Хана по Лас-Вегасу до рассвета, рассказывая про казино, дорогие бутики и разные бордели, что за время его отсутствия стали открыто заявлять о себе, не боясь закона. Да и в целом про то, как тут всё устроено и что этот город представляет собой. Как он ничем не отличается от других городов и даже стран, также делясь на общество для туристов и местных. И если для первых всё красочно и богато, то для вторых — безобразно и бедно.       — Получается, даже тут есть места, где царит бедность?       — Хан-и, этот город — такая же испорченная конфета в золотой обёртке, как и другие места. Мне повезло родиться с серебряной ложкой во рту, иначе кто знает, что со мной было бы. И даже то, что я был на золотой середине этого социума, не помогло мне в тяжёлый период моей жизни. Поэтому я против того, чтобы ты видел улицы, которые когда-то испортили меня.       — Почему ты тогда захотел вернуться сюда? В Корее ведь намного лучше.       Ли видит беспокойство и озадаченность в глазах друга, но ни от первого, ни от второго не остаётся и следа, стоило старшему мягко улыбнуться.       — В Корее и правда куда лучше, но именно тут мой дом. Тут я родился и рос, тут всё началось и тут должно закончиться.       — Закончиться? О чём ты?       — Скоро узнаешь, — шатен взъерошивает волосы младшего, глядя на друга взглядом, наполненным мягкостью. — Это будет моим тебе сюрпризом ко дню твоего рождения.       После этого маленького, но приятного действия Хан чувствует наплыв небольшого смущения, которое больше не пытается скрыть.       — Оно же ещё не скоро.       — Этот сюрприз не может долго ждать. Поэтому прости, что устрою его раньше времени.       — Да ничего такого. Я в любом случае буду рад ему.       — Надеюсь на это, — переведя свой взор в сторону горизонта, Ли расслабил черты лица, чувствуя накатывающую на него усталость.       В первых лучах восходящего солнца глаза Лино сверкнули цветом ярко-красного каркаде, что не ускользнуло от взгляда Джисона, который ранее с упоением наблюдал за другом. Вначале брови поползли вверх от увиденного, но после сдвинулись к переносице. Хан хотел было проверить время на телефоне, но следующие слова Ли заставили его замереть.       — Я убил человека.       Он посмотрел на старшего, что неотрывно наблюдал за восходом, при этом жмурясь из-за слепящих лучей, что грели его лицо.       — Я тогда был ещё подростком. Меня посчитали невиновным, мол, это была самозащита. Но знаешь, до встречи с тобой я часто думал о том, что произошло. В тот момент, когда всё случилось, я будто отключился от реальности. Лишь раз моргнул, а он уже не дышал. Может, у меня был шанс помочь ему, а я просто стоял и ничего не делал, тем самым позволив ему умереть. И однажды меня посетила мысль: а что, если я хотел его смерти? Мне тогда было очень тяжело и даже поговорить не с кем было. А стоило переехать в Корею и встретиться с тобой, как я смог разобраться в себе и отпустить эту ситуацию.       Джисон молчит, не зная что и сказать. Он впервые сталкивается с такой историей из чьей-то жизни, и самое обидное, что это произошло с дорогим его сердцу человеком. Хотелось поддержать и утешить, но уместно ли? Стоит ли извиняться и сочувствовать? Хан не знал, что надо делать. Ли, кажется, понял это и быстро сменил тему.       — Кстати, ты заметно похудел, стоило нам переехать. В Корее был таким хомячком.       — Ты врёшь. Прошло всего-то ничего, я бы не успел убавить в весе. Но похудеть и правда стоит. А то выгляжу ужасно.       — А мне нравится.       — Прекрати врать.       — Я не вру, Хан. Для меня не важно, как ты выглядишь. Ты всё равно останешься дорогим моему сердцу человеком.       Джисон смотрел на Минхо, что улыбался ему, и казалось, что вот он, подходящий момент признаться. Как вдруг перед глазами наступает тьма и разум словно отключается.       — Ты совсем страх потерял, Гнев? — вокруг Гордыни появляется чёрно-красная аура, а взгляд исподлобья так и говорит об опасности.       Стоявший позади отключившегося сосуда порок Злости чувствует угнетающую ауру брата. Оно и понятно почему. Он помешал Минхо, поместив его сосуд в бессознательное состояние.       — Успокойся, Хо. У нас к тебе серьёзный разговор, не терпящий отлагательств, — Хван выходит из-за спины Чана, встав рядом с ним.       Недовольный хмык — и энергия Ли тут же исчезает, что позволяет Гневу расслабиться.       — Ну и что же это за разговор такой? — старший заботливо укладывает голову Джисона себе на колени, оставляя руку на его плече.       — Чан, — Хёнджин смотрит на брата, что делает шаг вперёд.       — Я должен сказать тебе кое-что важное.       — В самом деле? Мне?       — Да. Как бы подозрительно и странно это ни выглядело.       — Ну слушаю, — Гордыня опускает взгляд на бессознательно лежавшего на его коленях брюнета, играясь с его волосами.       — Думаю, это не Феликс надоумил Сынми...       Бан резко прерывается из-за того, что его отдёрнул Похоть. Посмотрев на того, Хван отрицательно покивал головой, после чего Гнев нахмурился.       — Ну так и что там?       — В общем, — Чан посмотрел на старшего брата, — это не Феликс надоумил Уныние пойти против тебя, а Чонин.       — С чего такие доводы?       — Он ведёт себя не так, как обычно.       — И с чего я должен тебе верить? — Минхо внимательно смотрит на реакцию Гнева, что уверенно заявляет.       — Может, я и пользуюсь уловками в спорах с тобой, но свергнуть тебя хочу сам.       — Так открыто заявляешь мне об этом. Смело. Ну а ты зачем тут? — взор перемещается на Похоть.       — Хочу подвердить это. Феликс усердно выполняет твой наказ по распространению тёмной энергии и даже мне спуску не даёт. Уверен, будь зачинщиком он, не стал бы так послушно выполнять твои приказы.       — И почему я должен верить твоим словам так же, как и словам Гнева? Вас ведь с Феликсом объединяют не только братские узы.       — Всё это уже в прошлом. Я заявляю это не как тот, с кем у него была близость, а как тот, кто хочет быть на стороне победителя.       — Ты не меняешься, Хёнджин.       — Как ни противно это признавать, Чан-и был прав. В это раз даже я не останусь в стороне и по большей части из-за тебя.       Слышится смешок — и вот губы первого порока раскрываются в желании что-то сказать, как вдруг Хан приподнимается, потирая глаза. Ли знал, что из-за хранившейся в теле сосуда энергии грехов Джисон становится менее восприимчив к их силе, но даже и не предполагал, что настолько.       — Лино, меня, кажется, вы...       — Джисо-он! — Хёнджин тут же кидается на Хана со спины, отчего младший удивляется.       — Хёнджин? Ты что тут делаешь?       — Просто проходил мимо и увидел вас. Ты как, в порядке?       Пока Хан отвлёкся на порок Прхоти, Гнев поспешил исчезнуть из-за угрожающего взгляда Лино.       — Кажется, погодка Лас-Вегаса не для меня, — младший осторожно убрал с себя руки Хёнджина, пересев на другую сторону рядом с Лино.       — Как грубо, а ведь мы...       — Хёнджин, лучше заткнись, — слов Минхо хватает, чтобы брюнет замолчал. — Хан-и, ты как?       — В порядке, не волнуйся. Может, лучше вернёмся домой?       — Давай. Тем более что солнце почти поднялось, и скоро температура повысится. А для тебя это не очень хорошо.       — А я? — влезает Хван.       — А ты направляйся по своим делам, — отрезает Ли, поднимаясь со скамьи.       Хан поднимается и следует за другом, прикусывая нижнюю губу. Оглянувшись на пару секунд назад, младший с недоверием смотрит на стоявшего на месте Хёнджина. Из-за того, что тот был в майке, Джисон заметил, что след от укуса исчез, хотя прошло меньше суток с их встречи, но он не стал что-либо говорить по этому поводу, молча последовав за другом.