Memento peccatorum

      — Где я?       Вокруг темнота, всепоглощающая и безвыходная. Она словно смотрит на тебя, видя твою душу насквозь, отчего тело содрогается от леденящего кровь ужаса. Джисон пытается хоть что-нибудь разглядеть, но не видит даже собственных рук.       — Подонок!       — Что?       Откуда-то эхом доносится голос, принадлежащий отцу Юми. Хан осматривается, пытаясь увидеть мужчину или хотя бы что-нибудь — что угодно, лишь бы не этот мрак. Но ничего.       — Это ты виноват в смерти моей дочери!       — Нет, это не так. Я просто…       — Убийца!       Взгляд бегает туда-сюда, но всё по-прежнему неизменно. Джисон до сих пор ничего не видит, однако слова мужчины эхом доносятся до ушей парня, становясь всё громче и громче. Это становится невыносимым, и Хан просто закрывает ладонями уши. Но всё ещё продолжает отчётливо слышать эти болезненные слова. Убийца. Убийца. Убийца. Убийца. Убийца. Убийца. Убийца. Убийца. Убийца. Убийца. Убийца. Убийца. Убийца. Убийца. Убийца. Убийца. Убийца. Убийца.

УБИЙЦА!

      Хан не выдерживает и срывается на отчаившийся крик — Прошу, хватит! — и тишина.       Прошло какое-то время, прежде чем он медленно убрал ладони от ушей, желая убедиться в том, что голос в самом деле стих. Но тут из-за спины доносится какой-то странный звук, похожий на падение чего-то тяжёлого в воду. От этого напрягаются все мышцы, кровь леденеет, а губы дрожат. Осторожно, неспеша повернув голову, он видит её.       Девушку, которую так сильно любил и которую погубил. Её мертвенно-бледная кожа как клякса белой краски на чёрном фоне. Чёрные локоны как будто живые змеи вырисовывают волнистые узоры, пока тело находится в неестественной позе. Столь любима раньше, сейчас она навевала ужас. Вглядываясь в аккуратные черты её лица, ноги подкашиваются и он падает на водную гладть, отползая назад. Он точно видел, как она перевела на него взгляд безжизненных карих очей. И в самом деле. Она продолжала неотрывно смотреть на него. — Ю… Юми? — голос, как и само тело в целом, дрожит от страха перед происходящим кошмаром. — Из-за тебя… — хриплый, совсем не похожий на ласковый и звонкий голосочек Юми доносится до ушей Хана. — Из-за тебя я умерла… Это всё твоя вина… — Нет, я просто. Просто забыл, и с телефоном что-то произошло. Я правда хотел тебя встретить. — Ложь… Ты погубил меня… — Юми, я… — Ненавижу…       Ему хочется что-нибудь сказать, хочется подняться и убежать прочь, но он не может. Он просто замирает в одном положении не в силах что-либо сделать. Он даже не замечает, как начинает погружаться в эту тьму, что затягивает его, будто болото, окутывая своими липкими и холодными лапищами, заполняя лёгкие в желании причинить жгучую боль и страх, не позволяя при этом самому Хану погибнуть.       Он хватается за шею, раздирая кожу в кровь из-за агонии, жаждая сделать глоток воздуха, но вместо этого впускает глоток отвратительной на вкус тёмной жидкости, которую он так чётко ощущает в своих лёгких. Они словно вот-вот разорвутся на части, и, казалось бы, сейчас Джисон наконец перестанет мучиться, но нет. Он так и продолжает содрогаться в желании жить. Но разве достоин он жить, если из-за него погибла его любимая?       "Нет".       Ответ приходит сам собой, после которого Хан перестаёт бороться, позволяя тьме заполнить себя и поглотить полностью, без остатка.

***

      — Что ты ему показываешь? — появившись из угла стены, грех подходит ближе к койке, на которой сейчас лежит Джисон, что ворочается из стороны в сторону, успев покрыться холодным потом, и чьё лицо находится в постоянном напряжении. Взгляд поднимается на рядом сидящего брата, чья правая рука кружит над головой Хана, впуская в неё тёмную энергию.       — Так, небольшой сон, — губы Гордыни вытянуты в самодовольной ухмылке в наслаждении от мучений сосуда. — Значит, ты решил всё же принять участие в осквернении сосудов, — осуждающий взгляд карих очей переводится на появившегося греха. — Уныние?       — Бинни сказал мне, что ты наконец начал действовать спустя восемь лет. Вот я и заинтересовался, — отвечает Сынмин, проигнорировав вопрос Гордыни.       — Ха, Чревоугодие всегда любил обсудить мои способы осквернения сосудов. Но в этот раз он даже тебя смог вытянуть в мир людей.       — Я не задержусь тут надолго, — подойдя поближе к койке, Уныние чуть наклоняется к лицу Джисона: — Бедолага. Не повезло ему стать твоей жертвой.       — Ты уже несколько тысячелетий не осквернял сосуды, даже для тебя это слишком, — черты лица посуровели, тембр голоса стал ниже, а вокруг начала собираться угнетающая аура.       — Скучно, — Уныние ответил быстро и легко, что не устроило Гордыню.       — И на такое ничтожество, как ты, я потратил столько сил.       — Раз я так ничтожен, может, тогда заключим спор? — выпрямившись, Ким смотрит на брата, что убирает руку от головы Джисона, позволяя ему передохнуть от кошмаров.       — И что за спор ты хочешь устроить?       Натура пороков такова, что каждый из братьев слаб перед спорами. Для них это ещё один способ разнообразить своё скучное пребывание в мире людей, добавив огонька. Особенно споры интересны тогда, когда дело касается осквернения души, поэтому каждый из грехов зависим от этих игрищ, словно наркоман от новой дозы.       — Три месяца. Оскверни эту душу за три месяца, начиная с этого. Но при одном условии.       — И при каком же?       Леность задумывается, посмотрев куда-то в сторону, после чего вновь встречается с надменным взглядом алых глаз старшего брата:       — Пускай эта душа узнает, что с ним пытаются сделать.       — Хочешь, чтобы я раскрыл ему свою сущность? — пальцы рук начинают темнеть, в то время как тёмная энергия всё больше собиралась около порока Гордыни.       — Успокойся, брат. Пускай твой сосуд просто будет знать про своё осквернение, а остальное — не важно.       — Уныние, неужели ты хочешь увидеть его жалкие попытки противостоять мне? — не сразу, но атмосфера проясняется, и ранее проявленные изменения в теле Минхо сходят на нет.       — Почему бы и нет? — пожал плечами Ким. — Всё же, когда душа знает, что с ней хотят сотворить, она пытается избежать этого, тем сложнее становится её осквернение.       — Тогда я должен буду получить что-нибудь в случае своей победы.       — И чего же ты хочешь, Гордыня?       — Твой глаз.       От этих слов Сынмин напрягся:       — Это слишком. Ты ведь знаешь, что в наших глазах заключена большая часть наших сил.       — Поэтому я и возьму лишь один глаз.       — Я… — но пороку Уныния не дали договорить, перебив его.       — Посмеешь отказаться — я коснусь твоего ядра настолько, что отправлю тебя в небытие на целые века.       В мире людей есть общая, доступная для любой нечисти тёмная энергия. Появляется она из-за прегрешений рода людского, отчего с каждым веком её становится всё больше и больше. Обычный человек никак не может ощутить или увидеть эту тёмную энергию, но зато её прекрасно чувствует, видит и даже использует вся остальная нечисть.       Однако, у каждой твари с момента своего появления есть ядро, в котором находится их собственная энергия, и у семи смертных грехов оно тоже имеется. Чтобы использовать свои способности на душах, они объединяют свою неземную энергию с тёмной энергией мира людей, тем самым получая возможность полностью влиять на человека. Но если ядро будет задето неземной энергией чужой нечисти, оно треснет, и тогда пребывание в мире людей будет проблематично и опасно. Поэтому нечисть с треснувшим ядром возвращается в преисподнюю, укрываясь в ней до тех пор, пока трещина не залечится. И для каждого ядра требуется определённый срок.       Стоит только Гордыне коснуться своей энергией ядра Уныния, второму придётся спешно вернуться в Геенну для залечивания повреждения. И для каждого из семи смертных грехов повреждение этого ядрышка куда страшнее, чем потерянные глаза, ведь со временем ядро сможет восстановить прежнюю силу. А получив повреждение ядра, любая нечисть рискует погибнуть без возможности возродиться. Иными словами, если Минхо заденет своей энергией Сынмина, его ядро может не просто треснуть, а разбиться, и тогда грех Уныния считай, что умрёт.       — Ты переходишь все границы, — на стенах палаты появляются трещины, пока глаза Лености наполняются золотом.       — Границы? О каких границах идёт речь, Уныние? Даже если твоё ядро будет уничтожено, ты всё равно не исчезнешь навсегда. Люди никогда не перестанут увязать в грехах и поэтому твоё повторное появление будет лишь вопросом времени. Просто в этом случае ты уже не будешь собой, — губы растянулись в хищном оскале, зрачок наполнился цветом крови.       — Значит, либо я соглашаюсь и ставлю свой глаз, либо отказываюсь и тогда возвращаюсь на несколько веков в царство тьмы с треснувшим ядром.       — Всё именно так.       — Как ни посмотри, я нахожусь в невыгодном положении. С каких пор ставки стали так высоки?       — С тех самых, как только ты решил перестать осквернять души. Или думал, что я просто так оставлю это? — поднявшись со стула, Гордыня подходит ближе к брату. — Я потратил свои силы на тебя не для того, чтобы ты стал бесполезным существом. Даже бесы приносят больше пользы, чем ты сейчас.       — Меня не было всего несколько тысячелетий, но при этом ты хочешь, чтобы я поставил часть своей силы в споре.       Атмосфера между двумя грехами начала накаляться, но в противостоянии энергий Уныние был куда слабее своего старшего брата, не в силах бороться с подавляющей силой Гордыни.       — Ты стал бесполезен. Сейчас тебя сможет победить даже самый низший демон, а я не потерплю слабаков в нашей семье. Мне не составит труда избавиться от тебя прямо сейчас, но всё же я даю тебе шанс.       — Без глаза я стану ещё слабее, а раз так, я должен получить что-то достойное в случае твоего проигрыша.       — Получишь.       — И что именно?       — Душу моего сосуда.       — В таком случае, ты всего лишь отправишься в Геенну на тысячу лет.       — Согласен, это не такая уж и большая цифра, но его душа стоит того, чтобы согласиться.       — Он что, особенный? — взгляд золотистых очей рассматривают лицо Джисона.       — Захлопни свою пасть, — Гордыня рыкает на брата, отчего тот рефлекторно делает пару шагов назад. — В этом мире нет особенных душ и никогда не будет. Все они лишь Его жалкие создания, в которых он продолжает верить. Кучка насекомых и только. Ещё раз услышу — вырву твой поганый язык.       — Тогда в чём причина? — Уныние игнорирует последние слова брата, хотя и не пропускает их мимо ушей.       — У него непростая душа. Поглотив её, сможешь поравняться с силой Феликса.       — И ты готов поставить такую душу на спор?       — Сомневаешься во мне?       — Ха, я ещё хочу жить.       Хмыкнув, Ли рассеивает свою энергию, следя за тем, как младший брат не спешит повторять действия Гордыни из опаски, на что Минхо ухмыляется:       — Три месяца, одно условие. Я ставлю душу своего сосуда, ты — свой глаз, — Гордыня делает порез появившимся когтем на внутренней стороне своей правой ладони, после чего протягивает руку Лености.       — Три месяца, одно условие. С тебя душа, с меня глаз. Спор есть спор, — повторив за Лино, Сынмин делает такой же порез на левой ладони своей руки и берётся за руку Гордыни.       — Спор есть спор, — после того, как порок Гордыни повторяет данные слова за Унынием, их сжатые руки на пару секунд окутывает тёмная энергия, после чего она бесследно исчезает. Отпустив ладонь младшего брата, Ли смотрит на свою, на которой теперь растянулся шрам. — Да начнётся развлечение, — подняв взгляд на Сынмина, радужка шатена сменяется с алого цвета на карий. — А теперь сгинь с глаз моих долой.       — С удовольствием прощаюсь с братом, — и вот, Уныния уже и след простыл.       Хмыкнув, Ли подходит назад к другу, садясь на край койки, и буквально через пару секунд брюнет наконец приходит в себя.       — Юми! — резко вскочив, парень чуть ли не задыхается от кошмара, что ему снился.       — Джисон, приляг, — Минхо заботливо опускает брюнета назад на койку. — Ты потерял сознание, поэтому работники принесли тебя в палату. Я переживал за тебя, как ты?       — Лино, я… — он осекается, заметив синяки на шее друга. Джисону хотелось бы поделиться, что ему снилось, как он себя чувствует, но разве может он вот так жаловаться после того, как поступил с Минхо? Нет, это будет слишком эгоистично. — Всё нормально, я уже чувствую себя лучше.       — Это хорошо.       — Твоя шея…       Прикоснувшись пальцами к горлу, где проявились следы от удушья, Ли мягко улыбается:       — Пустяки. Но хватка у тебя что надо. Тренировался втайне от меня?       — Сильно болит?       Но Минхо лишь поджимает губы в улыбке, что заставляет Хана чувствовать себя неуютно.       — Я позвонил твоим родителям, рассказал им о случившемся. Они хотят, чтобы ты приехал к ним, да и я думаю, что тебе будет полезно побыть с ними.       — А как же ты?       — Мне надо доделать статью и собрать оставшиеся вещи. Ещё написать заявление об увольнении.       — Прости.       — Хэй, не извиняйся. Ты ни в чём не виноват. В конце концов, кто знает, что могло бы произойти, будь вы в тот момент вместе.       Казалось бы, обычные слова поддержки, но Ли знает, что нужно сказать, чтобы надавить на больное. В конце концов Хан начал размышлять: смогла бы выжить Юми, если бы он тогда встретил её? Возможно, итог мог быть совершенно иным, и сейчас его невеста могла быть жива.       — Джисон!       — А? — он растерянно смотрит на друга, у которого взволнованный вид.       — Джисон, я понимаю, что тебе больно. Я тоже это чувствую, ведь Юми была мне дорога, как сестра. Но пойми вот что: её уже не вернёшь, поэтому нет смысла думать о том, что произошло, если бы она всё же дозвонилась до тебя и ты её встретил. Так что постарайся отдохнуть.       — Ты уже уходишь?       — Мне тоже надо поспать, — Ли смотрит в сторону окна, за которым только-только начинает светать, после чего возвращает своё внимание на брюнета: — Постарайся поспать ещё немного, у тебя слишком измученный вид. Хорошо?       — М, хорошо.       — Тогда я пойду. Звони, если вдруг что.       Поднявшись с места, Минхо похлопывает Джисона по плечу и после выходит из палаты, оставляя Хана наедине со своими мыслями, пока сам решает направиться в сторону компании, в которой они оба работают. В конце концов, пора начинать вторую стадию осквернения души.       Покинув больницу, Ли вызывает себе такси, чтобы не терять времени зря и сразу направиться на место своей работы. Как только машина приезжает, он садится в салон и, назвав адрес, позволяет себе немного вздремнуть. Точнее, делает вид, что задремал.       "Феликс, ты мне нужен".       Грех Алчности тут же появляется рядом с Минхо, но при этом водитель на него даже внимания не обращает, словно и не видит.       — Звал?       "Мне нужно, чтобы ты сыграл на чувствах руководителя компании, где работает мой сосуд".       — Но как чувство жадности сыграет роль в осквернении души твоего сосуда?       "Тебя это не должно волновать. Просто сделай своё дело, когда я скажу, а с остальным сам разберусь".       — Понял.       "Почему ты ещё тут?"       — Зачем тебе глаз Сынмина?       "Алчность, не испытывай моё терпение. Я не обязан отчитываться перед тобой".       — И всё же я хочу знать, почему ты нацелился именно на глаз Минни.       Хмыкнув, губы Минхо вытягиваются в загадочной улыбке, а сам он открывает свои глаза, смотря на блондина.       "Понадобится для одного дела, да и будет хорошим уроком для Уныния на будущее".       — Лино, ты собираешься осквернить его душу, используя нашу суть?       "Почему ты так думаешь?"       — Смерть его невесты вызвала в нём тоску, он теряет смысл жизни. Полагаю, на работе ты хочешь вызвать в нём чувство злости. И что-то мне подсказывает, что его родителей ты тоже попробуешь использовать.       "Ты всегда был довольно догадлив. Это мне в тебе и нравится".       — Значит, я прав?       "Узнаешь, как и все остальные. А теперь исчезни, мне надо всё продумать".       Как только порок жадности испаряется, Лино просит водителя остановить машину на той улице, где они сейчас проезжали. Заплатив полную цену, парень выходит из авто и, немного размяв плечи с шеей, идёт в сторону какого-то переулка, в котором после и исчезает.

***

      Когда Минхо ушёл, Хан ещё какое-то время смотрел на дверь, за которой скрылся его друг, после чего решил всё же попробовать уснуть. Сознанием он чётко помнил свой кошмар и боялся вновь увидеть его, но телом был слаб и утомлён, отчего сопротивляться сну попросту был не в силах. Но, к счастью, эти пару часов он спал спокойно, не видя ни снов, ни кошмаров.       Джисона будит медсестра, что пришла проверить его состояние после произошедшего вчера вечером в отделении морга. И, хоть внешне парень выглядит всё ещё не очень хорошо, каких-то проблем со здоровьем не обнаружено, так что его могут отпустить домой. И Джисон решает не задерживаться более в больнице, тем более тут находилась она.       Он вызывает себе такси и, назвав адрес водителю, всю дорогу смотрит в окно. Как только поездка была завершена, он находит пару купюр в своём кошельке, после чего выходит из авто перед жилым зданием. Как оказалось, это был адрес улицы, где проживает Хан. А точнее он и Юми. Какое-то время Джисон не мог решиться подняться в квартиру, в которой ему всё будет напоминать о своей погибшей невесте. Но всё же он набирается сил и заходит внутрь здания.       Стоит переступить порог квартиры, как в нос ударяет парфюм Юми, который до сих пор витает в воздухе. Нахмурившись, Хан, не разуваясь, проходит в гостиную, где царил полнейший беспорядок. Она никогда не убирала за собой вещи, да и сам Джисон тоже особо не поддерживал порядок, но всё же они оба старались содержать квартиру в чистоте и уюте. Только сейчас Хан чувствует лишь горечь от этих воспоминаний.       Пройдя в спальню, он смотрит на мягкую игрушку мишки, с которой иногда любила спать девушка. Именно эту игрушку Хан подарил ей в старшей школе, когда они только начали встречаться. Пройдя к кровати и сев на её край, он берёт игрушку в руки, поднеся к своему лицу. Она пахнет ей. Завалившись на постель, Джисон настолько сильно прижимает к себе медвежонка, словно это сама девушка, которую он боится отпустить.       — Ха-ха, Сонни, ты чего застыл на месте? — радостно улыбаясь, тёмноволосая девушка смотрит на Хана.       — Юми, это правда ты? — он не верит своим глазам.       — Конечно я, а кто ещё? Что за вопросы такие?       — Прости меня, Юми. Прости, во всём виноват я, — из глаз текут горькие слёзы, что оставляют после себя мокрые дорожки на щеках парня.       — Сонни, за что ты извиняешься? — девушка подходит к Джисону, вопросительно смотря в его каре-зелёные глаза, в красоте которых можно утонуть.       — Из-за меня ты погибла, всё это произошло из-за меня. Я так виноват перед тобой. Прости, что не смог сберечь тебя. Прости.       — Сонни, — девушка прикасается к лицу любимого, ласково вытирая его слёзы, — не вини себя. На всё воля Бога, так что тут нет твоей вины. Поэтому давай встретимся с тобой в следующей жизни и обязательно будем счастливы, хорошо?       Посмотрев на улыбку, что наполнена любовью, Хан находит в себе силы улыбнуться ей в ответ:       — Хорошо. В следующей жизни мы обязательно будем счастливы. Обещаю.       Открыв глаза, Хан оказывается в своей спальне, всё так же крепко прижимая к себе игрушку Юми. Переведя взгляд в сторону, он видит рядом сидящего Лино, что ласково проводил пальцами по его лицу, убирая выступившие слёзы.       — Лино.       — Я приехал в больницу, но мне сказали, что ты ушёл. Так и знал, что найду тебя тут, — убрав руку от лица друга, старший осторожно интересуется: — Ты улыбался во сне. Тебе снилось что-то хорошее?       — Мне снилась Юми. Мы пообещали друг другу, что будем счастливы в следующей жизни.       — Хорошо, что вы смогли увидеться с ней в последний раз. Но не забывай, что её уже нет в этом мире, а ты всё ещё жив, — слабо улыбнувшись, Ли поднимается с кровати, собираясь уйти из спальни.       — Как ты попал в квартиру?       Остановившись, Минхо вопросительно смотрит на Хана:       — В смысле?       — Я заснул, но точно закрывал за собой дверь. Тогда как ты попал внутрь?       — Ты же сам мне давно давал ключи от своей квартиры на всякий случай. Я всегда ношу их с собой.       — Да? — Джисон садится на край кровати, взявшись за голову. — Не помню такого…       — Разве сейчас это имеет значение? Тебя надо привести в порядок, да отвезти к твоим родителям. Они уже ждут, так что ты иди прими душ, а я приготовлю что-нибудь перекусить, — после чего Ли покидает спальню, сразу помрачнев в лице.       Джисон слушается друга и, оставив игрушку на постели, уходит из спальни, на пару минут задержавшись в гостиной, глядя на Минхо, что уже начал хозяйничать на кухне. Устало выдохнув, брюнет проходит в ванную комнату, где незамедлительно начинает принимать тёплый душ. Всё же он не хочет показывать родителям своё убитое состояние, чтобы те не волновались за него так сильно.

***

      — Хан-и? — Лино стучится в дверь ванной комнаты, откуда его друг не выходил длительное время. — Еда уже готова, у тебя всё нормально?       — Да, всего лишь задумался. Я уже скоро выйду.       — Можешь не торопиться, еду всегда можно разогреть. Просто хотел сказать, что мне сегодня позвонил господин Пак. Он хочет забрать вещи Юми.       — Что?       — Он хочет забрать её вещи в ближайшее время и… Как бы сказать.       — Говори как есть.       — Он хочет, чтобы лично я передал её вещи.       — Вот как… — Хан прикрывает веки, опираясь рукой о стену, желая, чтобы вода сейчас смыла все его негативные чувства, чего увы, не происходило. — Хорошо, тогда пускай он заберёт её вещи, когда я буду у родителей.       — Прости.       — За что? Этого хочет господин Пак, так что всё нормально, — и пускай на самом деле Джисону неприятно от этого, он не может винить друга в том, чего хочет отец Юми. Но с другой стороны, внутри пробуждается какое-то негодование по отношению к самому мужчине. Неужели он настолько его теперь ненавидит, что не хочет даже сталкиваться с ним? Он ведь жених его дочери. Точнее, бывший. Разве так плохо, что Хан захотел немного выпить с другом перед его скорейшим отъездом? Разве он виноват в случившемся? Нет. Но, кажется, господина Пака это не волнует, и от этого Джисон даже начинает на него злиться.