Осень

Дни бывают самые разные. Бывают такие, которые хочется оставить аккуратной заметкой в глубине старого дневника и беречь как зеницу ока, нежно вспоминая каждый раз. Бывают и другие, бурные, вереницей идущие и сносящие с ног чередой событий. Они яркими вспышками потом всплывают в сознании, иногда напоминая полотна сюрреалистов. Есть и такие, которые хочется вычеркнуть из всех календарей мира, забыть навечно, удалить из памяти любыми способами, лишь бы только какая-нибудь незначительная деталь не заставила переживать все эти эмоции вновь. Не то чтобы Романов не был знаком со всем этим. В разные периоды приходилось проходить через каждое из этих состояний. Да что уж греха таить, бывало и в сотню раз хуже, ничего, выстояли. А всё-таки так хочется, чтобы в смутное время рядом был кто-то, кто не даст снова опуститься на дно. Погода давно оставляет желать лучшего, да и что с неё взять — осень. Пора меланхоличная, самое время для того, чтобы укутаться в плед, где-то в дальнем углу квартиры, и перечитывать стихи Ахматовой или Блока, потягивая тёплый чай из фарфоровой кружки. Под мерные капли дождя за окном такое занятие становится почти медитативным, даря такой редкий покой внутри. Привычная тишина разбавляется протяжным звонком в дверь. Иногда в голове Александра проскакивала мысль заменить звук трели на что-то более мелодичное, только вот руки всё никак не доходили. — Сегодня же только четверг, — вместо приветствия. Если привычная встреча на выходных была передвинута на целый день раньше, значит повод действительно был весомый. Возможно, стоило бы обеспокоиться, только промокший насквозь Михаил, больше теперь походящий на ощетинившуюся кошку, не вызывал ничего, кроме смеха. — А ты прогноз погоды у себя видел? Дождь не прекращается уже вторую неделю, — стоило смотреть правде в глаза: меланхоличное настроение Петербурга действительно не давало просыхать бедному асфальту, а заодно и людям, которые не могли просто так оставаться дома. — Осень, — равнодушно протянул Саша, развешивая промокшие вещи Московского на вешалки. Неужели нельзя было захватить зонт? Ну или хотя бы на такси приехать. К чему такая спешка? Или специально выделывается? Чёрт его разберет. — Я знаю. Поэтому я и здесь, — бросает Московский, проходя, наконец, вглубь квартиры. Кухня удивительным образом подходит этому человеку. Она не такая большая, как в апартаментах самого Михаила, и не такая пустая, а потому по-своему уютная. К тому же у Романова, в отличие от одного блондинистого идиота, в холодильнике мышь не повесилась, а в воздухе всегда витал запах тёплой выпечки. И всё же даже со всей своей богатейской напыщенностью, о которой кричала каждая деталь образа Миши, он подходил этому месту может даже и больше хозяина квартиры. Удивительно. — Ахматова? — Московский делает маленький глоток кофе, осматривая находку. Действительно она, да ещё и в переплете таком, который кажется что тронешь, и он развалится в труху. Пожалуй, у Саши половина книг на полках были именно такими: с пожелтевшими страницами, состарившимися корешками и стёсанной кое-где краской. Хоть музей устраивай или библиотеку какую диковинную. Ценителей точно много найдётся, а обзоры и самому хозяину впору проводить. — Наблюдательно, — Романов наблюдает за проезжающими по Невскому машинами, за барабанящими по стеклу каплями дождя и снующими туда-сюда людьми, — Решил освежить в памяти некоторые любимые стихотворения. Знаешь, когда-то приходилось учить наизусть, на случай, если заберут, — погружаться в воспоминания Союза совершенно не хотелось, но что-то постоянно толкало к этому. Возможно, развеянные повсюду отголоски того времени. Просто иногда он мог с ними мириться, а иногда проигрывал в войне с внутренним голосом. И Миша прекрасно понимает, что подразумевал под этими словами Александр. Знал, потому что слышал об этом из уст самого Сашеньки, пьяного вдрызг, отгрызающегося, орущего почти благим матом, но рассказывая всё, что произошло за забытые года. Он тогда слова выплёвывал почти, выпуская их словно пули, и каждая - точно в цель. Но если бы не такие откровения, добиться которых уже было большим успехом, вряд ли им удалось вновь построить собственные взаимоотношения. Они редко поднимали эту тему, просто потому что оба терпеть её не могли. Тем не менее, иногда она всё же сквозила в случайно брошенных фразах, отдавая яркими вспышками где-то на подкорке сознания, вспоминаясь запахом пороха и гнили, зелёным стеклом бутылок и безграничной жаждой чего-то. Саше не нужно никаких слов, он не хочет снова слышать извинения и мольбы о прощении, ничего из этого. Романов простил уже давно. Он и не жалуется даже, просто вспоминает прошедшее. Но руки, легшие на плечи, а после нежно приобнявшие со спины, как и невесомые поцелуи в шею, сейчас кажутся такими уместными, такими правильными, что даже дернуться страшно — вдруг исчезнут? Если вспомнить, то именно эти руки когда-то вытащили его из дерьма девяностых, снова отогрели и дали хоть какую-то надежду на стабильность, которой он тогда так жаждал, заливая в глотку дешёвое и не очень спиртное, и прокалывая собственные изящные предплечья. Следы потом ещё долго не сходили, оставаясь мерзким напоминанием о собственной слабости и заставляя идти за новой дозой, лишь бы не думать. Именно Мишины руки играли немалую роль в том, какой он есть сейчас. И именно их он готов изучать бесконечно, проводя тонкими и длинными пальцами по шершавой коже чужих ладоней, вырисовывая причудливые узоры и созвездия, известные лишь ему одному. Иногда это оказывало эффект получше любого снотворного и тогда губы Романова трогала нежнейшая из улыбок, какую только можно вообразить. Да и когда ещё можно увидеть столицу спящей, если 70% потребляемого кофе в стране вливает в себя именно Михаил Юрьевич? Пожалуй, рядом с ним всегда есть кто-то такой, кто сможет вытащить из омута собственных воспоминаний, не дав утопить себя в боли прожитых дней. И имя ему — Миша.