Ну же, пожертвуй всем ради безумного веселья

Стол. Лист. Бумага. Чернила. Перо. На данный момент это было все, что нужно было человеку, сидящему за столом в темном здании, в которое не проникали лучи света. Он достает перо из чернильницы, медленно проводя им над стопкой бумаг он продолжает писать на старом жёлтом листе. План, он составлял план здания и пути как проникновения, так и отступления. Тишина, которую никто не способен потревожить, его покой, охраняемый духами тьмы и зловещей атмосферой. Никто не посмел бы отвлечь его, ибо этот человек стал бы считаться безумцем. Что-то капает… Должно быть крыша опять протекает. Одновременно с каплей, которая уже накопилась и с похожим на бульканье звуком падает вниз единственный присутствующий в комнате человек поставил точку на вдоль и поперек исписанном листе. Впереди ещё целая стопка бумаг, поэтому на смену той бумаге, приходит другая. Уже с погнутым краями и местами рваная. Время абсолютной тишины, те самые моменты уединения души и тела. То время, когда можно спокойно поразмыслить на интересующие вопросы, или просто пребывать в меланхоличной состоянии. Конечно, этим всем можно заниматься в такой темной комнате, если вам не будут мешать. Из-за двери раздается стук, быстрый и торопливый. Сначала идут три быстрых удара костяшками, а потом начинается череда безочередных ударов, которые уже не получится сосчитать. Человек в комнате—Федор. Он медленно оборачивается и смотрит в сторону двери, мысленно уже зная, кого увидит. Его взгляд прошел насквозь, это видно по его не очень довольному лицу. Снова мешают, отвлекают и всячески стараются нарушить ход его мыслей. Нужно что-то ответить, иначе по его двери будут долбить целую вечность. Он вздыхает, смирившись со своей учестью и всё-таки произносит это фразу: —Да-да, заходи.—Эту фразу, после которой начинается беспредел и хаос. Глаза Достоевского меняют свое направление взгляда, от двери и на стопку бумаг в углу стола. Ждать, снова ждать. После того, как в комнату перестают ломиться и наступает затишье, все напрягается. Обычно после этого случается какой-то взрыв или что-то подобное, обитатели этого дома прекрасно это запомнили. Теперь нужно всего-лишь быть готовым ко всему, и это не так-то сложно, но лишь на первый взгляд. —Я жду, можешь заходить.—Федор тихо произносит слова, зная, что его услышат в любом случае. Ведь эта тишина появилась потому, что ждут его, и только его ответа. Не проходит и десяти секунд, как дверь со скрипом открывается, и на пороге комнаты оказывается сам Николай. —Та-дам! Федор, дай угадаю, ты ждал меня? —Гоголь с удивительной проворностью оказывается возле Достоевского, заговорщицки улыбаясь, он еле сдерживает восторг от одного вымученного вида своего друга. Он смеётся, смеётся, ведь считает себя гением, ибо только ему можно так бесцеремонно врываться в личное пространство самого дьявола. Хотя ему никто не разрешал, да ему и не требуется разрешение, он сам создаёт для себя правила. Вид Федора не столько вымученный, сколько уставший и меланхоличный. Достоевский мысленно переживает за свои бумаги на столе, потому что с ними может произойти что угодно, если рядом появился Николай. И его предчувствия его не обманули. —Значит так, я придумал нам новую игру, —Гоголь резко приближается к самому лицу Федора, всматриваясь в его расслабленные, темно—фиолетовые глаза, заставляя того резко отодвинуться назад.—а это мы уберем! —Одно ловкое движение рукой в сторону стола, и все расчеты и планы летят на пол. Достоевский перемещает взгляд на собеседника, чтобы увидеть его радостное лицо. Лучше бы он его не видел, так спокойнее. —Дос-кун, ты же помнишь, что ты давал мне книгу почитать? Ну ту, которая про стратегии? —Николай активно жестикулирует, продолжая ходить кругами вокруг кресла Федора. —Да, помню. Ну так что, ты нашел там то, что я тебя просил? —Достоевский ожидает, видя как потупился взгляд Гоголя, он прекрасно понимает, о чем дальше пойдет речь. Его взгляд вроде-бы немного теплеет, теперь это только усталость. —Аэ… Нет, но я нашел кое-что лучше! Настольная игра на плане замка! —Николай с ликованием проговорил все это на распев. Он поставил обе руки на стол так, чтобы быть на одном уровне с Федором.—Пожалуйста, мы должны попробовать! —Казалось, что такую просящую фразу стоит говорить скромно, тихо и аккуратно, но никак не с хитрым лицом, явно задумав что-то. Здесь даже не играет роли то, что он попросил, они будут играть, и будут лишь потому, что каждый здесь видит свой вызов, и никто не может отказаться, ибо тогда это будет проявлением трусости. План Николая поистине хорош, вполне обдуманно, сразиться со своим лучшим другом в настольную «игру», которая даже не является игрой. «Он должен принять мое предложение, должен!"—вертится в мыслях Гоголя. Ах, как же долго приходится ждать ответ, ведь Достоевский любит мучать, чтобы люди уже молили о том, чтобы им сообщили итоговое решение. Главным таким объектом был сам Николай. —Хорошо, мы можем попробовать, —Федор специально растягивает слова, говоря как можно тише, но это устраивает всех присутствующих.—но почему ты предлагаешь мне играть в такую детскую и скучную игру? Неужели у тебя нет вариантов поинтересней? —Достоевский подливает масла в огонь, зная, что портит все, в прах стирая все планы своего друга. Интересные игры—те, в которых он имеет вес, большой вес. Но многие откажутся играть в такую игру, зная летальный исход. В глазах Николая появляется еле видный огонек, азарт, что ждёт своего часа, чтобы разыграться. Страсть к азарту—их общая большая болезнь, одержимость, с которой они не в силах справиться. Гоголь до безумия любит смотреть на власть Федора, ощущать ее. Достоевский так редко проявляет свои эмоции, именно поэтому Николай готов делать все, что угодно, чтобы увидеть их на его лице. Это будто бы выделяло его среди остальных, «Он—единственный, кто видел эмоции самого дьявола» эти слова эхом раздавались в его голове, представляя себе общую картину его превосходства. —Эта игра ничего не изменит, а тебе нужны мои чувства и эмоции, тебе хочется увидеть их, запечатлить в своей памяти навсегда. Это доказывает нашу дружбу, я готов уступить. Придумай игру, в которой проявив эмоции я проиграю. А ты победишь, если сможешь.—Федор улыбается, улыбается как самый настоящий демон. Если ещё буквально несколько минут назад он был спокойным и уставшим работником своего коллектива, то теперь он азартный игрок, поставивший на кон чуть-ли не душу. —Хорошо, если ты так хочешь, я могу предложить тебе игру.—Зрачки Гоголя сужаются и быстро начинают бегать по комнате, в поисках чего-нибудь подходящего. Его подловили, снова. Снова поняли его желания, задумки и прочитали его, словно книгу. Это так приятно и в то же время так противно, что кто-то имеет доступ к твое душе. Но если этим «кем-то» является Дос-кун, он готов терпеть. Ведь их связывает нечто большее чем дружба. Они связаны, связаны канатом. Они легко понимаю чувства друг друга, больше, они дополняют друг друга. В нашем мире это называется «Душевная связь». —Для того, чтобы осуществить мой новый план, нам нужно спуститься в подвал, к камерам для заключённых эсперов, которых поймала наша организация.—Николай убылается, но эта улыбка больше не безобидна, кажется Федор перестарался. Ведь он единственный знает все одержимости Гоголя, его слабые точки. Достоевский мысленно рассуждает. Нет, он осуждает себя за то, что так увлекся. За то, согласился на игру, ту самую жестокую игру, в которой пострадает чья-то психика. Но с другой стороны, никто не просил Николая приходить к нему и навязывать свои предложения. У Федора чисто теоретически нет совести, что бы он не сделал, она не будет его мучать. Но это другое дело, этого человека он считает своим другом, родственной душой. Он оправдывается перед собой всем, чем только можно. И в конечном итоге он конечно же переубедит свой разум в правильности своих действий. —Хорошо, я могу это устроить, но ты должен помнить о том, чтобы никто не пострадал.—Федор ухмыляется, сегодняшний день испорчен, будут жертвы. Один из них будет безумствовать. Они переглядываются, думая об одном и том же, пытаясь перехитрить друг друга. —Хаха, тогда прошу.—Николай на сей раз аккуратно слезает со стола и направляется к двери. «Удивительно, как быстро могут поменяться люди. Это ещё одна их странность"—подмечает Достоевский. Перед ним открывают дверь, Николай все ещё идёт впереди. Каждый из них имеет доступ к так называемому «складу», так называется подвал, где держат пойманных эсперов, которые в свою очередь могут быть полезны Небожителям. Впереди лестница, старая, темная и скрепящая. Обычно они играют в мирные и спокойные игры, но этот раз сильно отличается, терпение закончилось у обоих. У Гоголя одержимость эмоций, только из-за того, что Достоевский не похож на остальных людей. Другие могут спокойно плакать, злиться, быть счастливыми и прочее. В то время как на лице Федора появляются лишь намеки на какие-либо эмоции, или подделка. Ещё буквально несколько пролетов и они будут на складе. Стук каблуков по ступеням отлично слышен. В старом доме, где они временно находятся, хорошее эхо. Но жителей там относительно мало, из-за этого, каждый может спокойно перемещаться по особняку. Впереди склад, их отделяет от нее только одна дверь. Николай уже продумал все исходы своей задумки, он будет победителем, любой ценой. Гоголь уже давно считает, что Достоевский свободен, у него нет ничего, что ограничивало бы его свободу и сковывало рамками. Если Николай победит его, то станет свободным и независимым, но это лишь теория. Немногие понимают, что в этом мире не у кого нет свободы, все заключены в своих телах, и только после смерти душа обретает свободу. —Дос-кун, прошу. Готовьтесь проиграть, мой дорогой друг. Вы не устоите.—Для многих это показалось бы весьма устрашающим, и Федор не исключение. Впервые он слышит такое от своего коллеги. —Проиграть значит? —Достоевский все же немного удивлен. Опасности это заявление не представляет, лишь возбуждает интерес.—Я готов быть побежденным.—На его лице распускается улыбка, улыбка сводящяя всех с ума. Ради такого, все бы одолели его. Невинное выражение лица, вот его секрет. Он не любит изображать театральные эмоции, но все хоть иногда стоит попробовать. —Уже готов? Может сдашься? —Гоголь продолжает входить в азарт, понимая, что его только подзадоривают на дальнейшие действия. Он прищуривает глаза, получается довольно пугающая ухмылка. Достоевский хочет допустить Николая к доминирующей роли, чтобы видеть его детский восторг и чувство власти. Они перешагивают дверной проем, старые половицы скрепят, Федор начинает думать о том, что стоило-бы их заменить. Оказавшись в не менее темной комнате с разлагающимися стенами и камерами для «заключённых» их эмоции были весьма смешанные. «Как в таком месте можно играть в игру? Мой интерес возрастает"—Продолжая всматриваться в темный туннель, ведущий далеко вперёд, Достоевский невольно проникается интересном к их новому, но временному занятию. В то время как Николай пытается сконцентрировать свои мысли на точной цели, видимо несмотря на все свои приготовления он забыл главное, номер камеры их последнего пойманного эспера. —Если я не ошибаюсь, последняя наша жертва—эспер связанный с небом, он может считывать информацию из мира духов? —Гоголь поворачивается в сторону друга, давая понять, что он забыл. Напрягая мозги, чтобы вспомнить, он в уме персчитывал всех найденных одаренных по порядковым номерам. —Вроде-бы он был к камере под номером… —74, у меня есть ключ.—Достоевский кивает, запуская руку в карман и доставая связку ключей. Это был своеобразный набор из ключей, отмычек, скрепок и шпилек на все случаи жизни. На цветных бирках ключей, было указано кодовое место, номер и комната. Всего их было штук 10 на вид. Этой связкой можно было открыть любые двери в этом особняке, даже те, доступ в которые был запрещен, или попросту засекречен от посторонних пользователей. Копий этих ключей не существовало, посколько созданы они были одним одаренным, способность которого могла изменить форму предмета при попытке копирования. В ключах также была информационная «начинка», позволяющая просвечивать дверь, в которую вставлен ключ. Они достались Федору очень дорого, он вложил в них большую сумму денег, что в принципе было не важно для него самого. Достоевский взял ключи так, чтобы их можно было легко забрать, на что он и рассчитывал. —О, благодарю. Это как раз то, что мне нужно! Теперь я прошу следовать за мной и не отвлекаться.—Последние слова звучат смазанно, из-за того, что Гоголь попытался произнести их нараспев. К потолку привязаны фонари, они уже долго здесь светят. Ближе к концу туннеля становится холоднее, сырости здесь больше чем на всех других этажах. Но слышно лишь цоканье каблуков по деревянному, скрепящему полу. Скоро, уже очень скоро они прибудут на место. Заполненных камер все меньше, как и света. Собствено перед началом игры нужно обговорить несколько точных правил, по которым будет идти игра. Но здесь некоторые вещи так и остались без упоминания. Например: на что они играют? Всем понятно, что процесс игры—это хорошо, а выигрыш лучше. В данном соревновани, в процессе можно следить за сменяющимися эмоциями, но что тогда является выигрышем? Что собственно они ставят на кон? Этим вопросом в данный момент задавались оба. В голову лезет всякая чушь о том, что станет с проигравшим, Николай готов предположить то, что проигравшего стоит убить очень жестокой смертью, но он воздерживается от того, чтобы произнести это в слух и продолжает молчать. Соответственно, если об этом не заговорит первый, заговорит второй, верно? Именно по этому подлому правилу, пиалог начинает Федор. Снова он, слишком правильный, но в то-же время слишком неправильный. По мнению некоторых, ему стоило промолчать тоже. —А на что мы играем? —Голос Достоевского эхом разноситься в мертвой, отслаивающейся тишине. Николай тоже об этом думал, и он прекрасно знал, что рано или поздно об этом зайдет разговор. Это заставляет его немного притормозить, но к счастью, до камеры нужного эспера осталось буквально несколько метров. Маленьких, невинных метров, которые вмиг стали огромным расстоянием, сравнимым с несколькими километрами.—Я уже давно думаю над этим вопросом, может ты поможешь? —Мне хватит игры, мы можем играть просто, для азарта. Не хотелось бы ставить что-то на кон, ведь проиграть будет не очень выгодно.—Гоголь делает пару шагов и останавливается рядом с так называемой «клеткой», напротив Достоевского.—Все таки сегодня будет поставленно на кон нечего большее, чем просто выигрыш. Это будет прекрасное чувство, знаешь, что-то наподобие свободы…—Взгляд Николая приобретает своеобразную меланхолию и становится мягким и гнущимся. Последнее слово было произнесено настолько тихо, чтобы никто не смог расслышать его. Но все пресудствующие прекрасно догадывались о его существовании, о его значении. Достоевский всерьез не ожидал такой увлечённости, он слишком далеко зашел, слишком далеко. Отступают только слабаки, а он и не отступает. Он всего-лишь перебирает возможные события, ведь исход никому не известен, кроме Гоголя. Николай—единственный человек, которого не так-то просто было прочитать, поэтому в некоторых случаях он представлял собой довольно-таки большую проблему. Он мастерски быстро меняет маски шута, вместе с эмоциями. Он носил их настолько долго, что они приросли к его лицу, теперь его настоящие эмоции и чувства стёрты, о них не помнит никто, и это напрягает больше всего. Никто не грустит о данной потере, даже сам Гоголь, хотя он в первую очередь должен задуматься об этом. Но по нему видно, он задумается об этом позже, когда останется наедине с прохладным чувством сырости, грязи в душе, которую невозможно вымыть, соскрести, убрать. Он будет сходить с ума и задаваться вопросами до самой своей смерти. А его диагноз будет такой: «Он умер из-за того, что его сердце не выдержало эмоциональной нагрузки». По-моему, от этого никто ещё не умирал, но он будет первым. Смеяться, смеяться в лицо самому себе не осмелился никто, поэтому он поплатится за это. За всю ту ложь, рассказанную другим. За решеткой был человек лет 30—35, явно напуганный. Видимо к нему не так часто являлся дьявол, собственной персоной, так ещё и шут Гоголь, хотя среди простых людей он считался опаснейшим эспером. Мужчина пребывал с грусти, ему явно не по душе была обстановка в «тюрьме». Заслыша шаги, он даже не поднял голову. Отчаянное желание смерти читалось в его глазах, ему уже не дорога жизнь. После всего, что произошло с ним, фраза: «хуже не бывает» действительно обретает смысл. Он понуро сидел на старом стуле, прямо рядом со своей грязной кроватью. —А вот и звезда нашего шоу! Дос-кун, что скажешь?—Николай хлопает в ладоши от восторга, сумасшедшего восторга, присущего всем шутки. Его глаза начинают сильно блестеть при свете ламп, а тонкие губы изгибаются в усмешке. Должно быть он умнее северного дьявола, что смог придумать такое, не подвластное анализу. Федор предпочитает молчание, пожалуй, он скажет свое мнение потом. Поняв его настрой, Гоголь заходится в громком, звонком смехе, крутя ключи на пальцах.—Значит тебе уже не терпится преступить?—Большим пальцем он ловко ловит всю связку ключей, и перебирает их некоторое время, чтобы найти нужный 74 номер. Все бирки разные, разного цвета, формы, фигуры. 74—белая, треугольно—квадратная, но при этом без углом. Сложно представить такое, да? Но на деле все гораздо проще. Ключ молниеносно быстро оказывается в скважине, два звонких щелчка раздаются в абсолютной тишине. И только после этого, мужчина в камере устало вздыхает. —Ну привет, сегодня ты—наш гость. Готов повеселиться?—Изображая интерес, Николай поворачивается к своему другу. Протягивая руку внутрь камеры, Гоголь жестом приглашает Достоевского следовать за ним.—Приступим.—Тон его голоса быстро меняется на какой-то безжизненный, хриплый и заржавевший, как многолетний металл, пролежавший столетия под дождем. —Итак, Дос-кун, ты ничего не говорил про пытки людей, поэтому мой способ может показаться тебе иррациональным. Надеюсь, что ты готов.—Улыбка крайней иронии проскальзывает на лице Гоголя. Его сердце учащяет ритм, чувствуя, что приближается к самому приятному чувству. Сложно описать то, что чувствовал в этот момент сам Достоевский, эта новость поразила его, поразила настолько, что его глаза шикоко распахнулись, а брови сдвинулись к переносице, выражая непонимание. Он догадывался, догадывался о том, что Николаю очень нужны его эмоции, каждая, но не до такой степени, это уже выходило за все возможные рамки. Хотя свобода—это и есть выход из всевозможных рамок, принятых обществом. —Ты же не собираешься этого делать?—Федор прекрасно понимал, что стоит делать, но азарт был превыше всего. Слишком интересно играть в игру без правил. Игру, в которой не обговаривается ничего, кроме того факта, ради чего собственно они играют. Все уже было предрешено, поэтому опасаться нечего, угрозы нет. Почти. —Ну чтож, Дос-кун. Могу задать тебе первый вопрос: что ты скажешь, если я сделаю так?—Нож, у Гоголя в кармане уже заранее лежал нож. Чертов клоун так хорошо подготовился. Самое главное, что он начал свое шоу не как обычно, а медленно, растягивая все моменты. Холодное, жесткое лезвие быстро оказывается в его руке. Будто бы изучая, Николай глазами проходится по всей длине ножа, подробно рассматривая его. Этим лезвием убили немало человек, это заметно по еле видному красному очертанию металла, видимо это кровь, которую уже невозможно было отмыть, она припечаталась навсегда. Но в этом были и свои плюсы, у этого оружия был так называемый "скилл", так что можно считать его своим верным товарищем. По настоящему верным товарищем. Беря нож своими длинными пальцами, Гоголь аккуратно прикладывает его к шее заложника, ожидая реакции. И вот на этом моменте Федор допускает ошибку, одну единственную ошибку. Он берет эмоции в свои руки, в глазах видится безразличие к происходящему, а тонкие губы становятся простой полосочкой. Он с отвращением смотрит на камеру, где находится, на своего коллегу, заложника и лезвие, лезвие ножа, что так близко к горлу того эспера. Лучше бы он в этот момент показал удивление, пусть и ненастоящее, но показал-бы. Николай слишком отчётливо видит его эмоции, он понимает, что Достоевскому все равно, и его это ужасно раздражает. Его игра не принята, чтож, он добьется своего. —Коля, прекрати. Это не твой личный одаренный, его совместно поймали сообщники Небожителей, поэтому ты не можешь сейчас распоряжаться его жизнью. Иначе тебе придется отчитываться перед штабом, лично.—Достоевский уже мысленно решил, что такими темпами Гоголь не добьется от него не единой эмоции, а он в свою очередь будет соблюдать хладнокровие и отстранённость от ситуации. Николая это подзадоривает ещё больше, по мнению Федора, он не способен рисковать, но он докажет ему обратное. То, что он опаснее всех других, что только он может быть таким безжалостным. Он готов пойти на все, чтобы доиграть эту партию, партию с самим дьяволом, что так снисходительно относится к нему. Ведь по счету они большие друзья, даже больше, связанные судьбой навеки. —Ну хорошо, а что ты скажешь, если я его убью?—Обновременно со словами, Николай быстрыми рывками нанес несколько порезов по шее пойманному эсперу, тот лишь зашипел в свою очередь. —Почему он не сопротивляется?—Федор всегда считал, что люди должны делать свободы и жизни, но этот мужчина даже не поднял готовы, в то время как на его шее были кровоточащие раны. Алая кровь медленно вытекала из порезов и стекала прямо на одежду, оставляя мокрые, темные следы. —Потому, что у него нет сил, он отравлен.—Гоголь с лёгкой усмешкой провел пальцем по лезвию, на котором скопилось много крови, вытирая.—Значит ты никак не реагируешь?—Немного обиженным голосом повторяет Гоголь.—Я попробую ещё.—Теперь он снова сбросил ту фальшивую, актерскую маску, давая увидеть свои настоящие чувства. Ещё несколько свеже—ненесенных ран остались на коже эспера. Видя слишком молчаливую реакцию Достоевского, Николай начинает действовать жёстче. Теперь он проходится ножом с явным напором. Разрезая плоть на куски, заставляя истекать кровью. Теперь он в том самом блаженном чувстве, чувстве убийцы, дарующем свободу. Теперь он смотрит на это мир поистине безумно, его зрачки уменьшились и почти не дрожат, почти. Его широкая улыбка преобрела неестественный оскал. В эти минуты он был готов убить не только всех вокруг, но и себя в том числе. —Ну же Дос-кун, скажи что-нибудь! Неужели тебе все равно?!—Гоголь уже кричал, это был крик души. Отчаянье, слишком сильная эмоция, как жаль, что он мазохист. Ему уже было все наплевать, смотрят или нет, его чувства, так надёжно скрытые под маской шута, нашли выход. Безумец, вот кто он. Настоящий безумец, от сильного напряжения, глаза начинали слезиться, и не долго думая, по щекам побежали прозрачные слезы. Это придавало картине ещё более страшный вид. Увидев Николая сейчас, можно было подумать, что он маньяк или серийный убийца. Взгляд Достоевского оставался неподвижным, он даже не мограл. Он молча пронзал своего друга взглядом и холодно осматривался по сторонам. Из-за этого, отчаянье Гоголя становилось все ярче, заставляя сердце разрываться, и срывать голос до тех пор, пока обычное состояние не вернётся. Это должно было случиться, но могло бы и при других обстоятельствах, но не так. —Если тебе настолько все равно, пусть будет так!—Николай делает одно резкое движение, и паралельно с этим движением, голова заложника отделяется от тела и падает на пол. Кровь, выделяющаяся из места отсечения медленно окрашивает пол в темно-красный цвет. Гоголь заходится в громком смехе, говоря что-то не понятное.—Я его убил! Я!—В своем припадке, он падает на колени. Прямо в лужу крови рядом с трупом. Теперь он смотрит на Федора снизу в верх и может увидеть изменения в его лице. Наконец, его зрачки сузились, а глаза распахнулись шире, придавая его лицу удивления. Было отлично видно, что он не доволен. Вот оно выражение лица дьявола, тот холод, от которого морозит всех, видящих его. Этот взгляд, уничтожающий, он останется в памяти на долгие годы. —Дос-кун, ты проиграл!—Гоголь смеётся, но это больше похоже на крик, на вопль. А между тем, лужа крови продолжает разрастаться. Пока она вся не вытечет из трупа, ее поток будет прибывать. Федор ещё раз смотрит на кровавую смесь вместе со своим другом, и повернувшись на каблуках направляется к выходу. Остановившись в дверном проёме, он всё-таки огрядывается. —Это не я проиграл, а ты. Ты собственными руками убил человека, который мог дать тебе свободу. Нет, он знал все о ней, все о том потустороннем мире духов. Ты собственными руками убил его, твоя кара тяжела. Прощай, я хотел-бы поговорить с тобой, когда ты придешь в нормальное состояние.—Звуки его удаляющихся шагов ещё долго были слышны. Федор оставил дверь открытой, так мило с его стороны, но лучше бы он закрыл ее, вместе с Николаем. —Дос-кун!—Гоголь тяжело дышит, кажется, что в лёгких не достаточно воздуха. Вместе с осознанием сделанного, его начинает бить дрожь.—Нет, нет, нет!—На последних словах, его голос срывается на крик, исчезая в пустой темноте камер большого подвала.—Этого не может быть, только не это!—Николай смотрит на потолок, поднимая руки к небу, но там лишь лампа. Необдуманные решения—большая потеря, к сожалению очень часто страдают и другие. Продолжая проклинать себя, Гоголь падает в лужу крови, к сожалению не своей крови. Конечно, Достоевский простит ему это, обязательно. Но это был слишком сильный порыв эмоций, бешенства, сумасшествия. Такое будет повторяться снова и снова, только этому нужно накопиться. Николай скоро потеряет сознание, слишком много сил было израсходованно, а когда он проснется, все уже будет хорошо. И никто никогда не узнает, что произошло тогда. Только нужно заставить дьявола молчать, но это просто...