Его дом

      Губы прокладывают бесконечно медленную и сладкую дорожку поцелуев по его спине, и Нил лениво щурится, приоткрывая глаза. — Ты здесь, — сипит он хриплым ото сна голосом. — Нет, это твоя галлюцинация.              Он кожей чувствует дразнящую улыбку и, не в силах больше сдерживаться, разворачивается, отпинывая в сторону смятое одеяло. Он смотрит, смотрит, смотрит. Почти не моргая, боясь, что, закрой он глаза хоть на секунду, Эндрю исчезнет. Они виделись на Рождество, и это, кажется, было целую вечность назад. Дни, ночи, недели и месяцы ледяного осколочного одиночества. Эндрю замирает над ним, молчит, позволяя рассматривать себя. А Нил… Нил не может отвести взгляда. Он впитывает, изучает, вспоминает. Бледная, всегда такая бледная, кожа. Маленькие крапинки позолоты в карих глазах. Длинные ресницы и россыпь веснушек, ставших по весне еще отчетливее. Немного отросшие волосы, теперь завивающиеся на кончиках.       Знакомый.       Красивый.       Родной.       Эндрю опирается на руки и склоняется над Нилом. И тоже смотрит. Нил не знает, что тот видит, по ощущениям он не сильно изменился, не стал приятней на вид, да и шрамы от ожогов теперь чуть четче выделяются на загоревшем под майским солнцем лице, но Эндрю смотрит так, словно перед ним произведение искусства, что-то очень ценное, что-то, что вызывает восхищение. Что-то, что хочется оберегать. Под этим взглядом Нил плавится и растекается сладкой-сладкой карамелью. Он задирает подбородок и мычит не то в мольбе, не то в требовании. Эндрю, будучи самодовольным засранцем, чуть отклоняется и выгибает бровь: — Используй свои слова, спящая красавица.       Солнце светит прямо в глаза, но Нил упорно держит их открытыми. Он скучал. Черт, как же он скучал! Это расстояние между ними сводило с ума. Профессиональная карьера уже дважды подкидывала Эндрю разные команды, отправляя его все дальше и дальше от Южной Каролины. От Нила. И теперь – теперь! - они, наконец-то, будут вместе. Плевать на то, что говорит Кевин. Плевать на советы Дэн и Ваймака. Плевать на всё рациональное и выверенное. Нил выберет ту команду, которая будет ближе к Эндрю. Он может играть везде. Он может забивать везде, совершенствоваться и зарабатывать деньги, достаточные для Ичиро. Он вытащит любую, даже самую ужасную команду со дна турнирной таблицы. Но он уж точно не сможет вытащить самого себя со дна удушающего отчаяния, если проведет еще хоть один день вдали от Эндрю. Этих унылых, одиноких месяцев на расстоянии нескольких штатов и тысяч-тысяч миль между ними было достаточно.       Он выпускается, сегодня он получит не особо-то и нужный диплом, пожмет руки всем, кому должен, рассмотрит, в конце концов, приглашения от профессиональных команд, которые игнорировал в течение нескольких недель, и выберет то, что приведет его домой.       Потому что за последние годы он понял, чем именно был его дом. Кем он был. — Поцелуй меня, Дрю, — сбивчивым шепотом просит он и успевает сделать лишь краткий вдох, когда на него обрушиваются теплые, мягкие и такие желанные губы.       Месяцы тоски, бессонницы, сомнений в себе и в будущем. Всё это сейчас не имеет никакого значения. К черту нервные срывы, случавшиеся в последнее время все чаще и чаще. К черту нависший над ним еще на первом году обучения топор в виде Ичиро Мориямы и его вкрадчивого голоса, напоминающего, кому и чем он обязан. К черту каждое «что, если?», каждое «а вдруг?».       Всё, что имеет значение, это тихое мурлыканье Эндрю, переплетение их тел, одно на двоих дыхание и ощущение правильности. За много-много недель он впервые ощущает себя на своем месте. Эндрю опускается на него и трепетно обхватывает лицо ладонями. Подрагивающими пальцами очерчивает полосы шрамов, принося привычное успокоение. Их языки жарко сплетаются в хорошо заученном танце, и все, что Нил сейчас ощущает, это сладость момента, покой и принадлежность.       От Эндрю пахнет кофе и шоколадом, которым он, вероятно, заедал стресс от полета. И тот факт, что он прилетел сюда, сорвавшись сразу после матча с Айдахо, чтобы быть рядом в день выпускного, заставляет Нила рассыпаться на крохотные искрящиеся частички. От счастья, от заботы, от нежности.       Он это заслужил? Вопрос не впервые назойливым стуком отдается в голове, но на этот раз, Нил его затыкает. Быстро, беспощадно. На это ушло много времени и куча сеансов с Бэтси, которые он перестал превращать в пересказ статистики каждой команды округа. Это было не всегда ровной дорогой, но к этому моменту Нил может с уверенностью, которую не ощущал никогда в жизни, сказать. Да, он, мать его, заслужил это!       Заслужил, выстрадал, отбил у блядской якудзы, у своего ублюдочного отца и у жестокой вселенной, которая с детства не давала ему ничего, кроме страданий и страха.       Но с этим покончено. Было покончено еще в тот момент, когда ему в руку вложили ключи, когда было произнесено первое «да или нет?», когда поцелуи на крыше, ночные поездки по Пальметто и одна на двоих сигарета стали их обыденностью.       Нил скользит руками под футболку Эндрю и оглаживает крепкую спину, прижимаясь еще ближе. Поцелуй не стремится стать чем-то бо́льшим, им некуда торопиться. У них впереди вся вечность. И еще немного, если Нилу позволено решать. — Эн-дрю, — отрывисто бормочет он между поцелуями и обхватывает ногами его бедра, ему хочется быть как можно ближе, слиться, впечататься, соединиться. Так чтобы между ними больше никогда-никогда не было чертового расстояния. — Кто-то скучал, — усмехается Эндрю, но его дыхание предательски сбивается под губами Нила, смазывая весь эффект. — Скучал, — признаёт Нил, целуя Эндрю в нос, — скучал, — звонко чмокает в лоб, — скучал, — искренне шепчет он в ухо, прикусывая очаровательно-пунцовую мочку.       В ответ раздается удовлетворенное собственническое рычание. Ладони Эндрю скользят вниз, прослеживают торс Нила, большие пальцы мучительно медленно оглаживают выпирающие тазовые косточки и переплетения мышц. Его губы, уже греховно-опухшие и яркие-яркие, осторожными касаниями помечают ключицы Нила, замирая на ямочке между ними. Язык уверенно опускается в нее, облизывая, посылая цунами мурашек по коже Нила, и заставляя его дрожать от возбуждения.       Он скулит от желания и не может найти ни малейшей крохи стыда за это. Он двигается, толкается, прижимается, и даже этого недостаточно. Его ноги скрещиваются на бедрах Эндрю, и он вцеловывает свою страсть в блестящую от пота кожу. Он целует все, до чего может дотянуться. Предплечье, сгиб локтя, кадык, подбородок. Ощущение легкой щетины под чувствительными от долгих поцелуев губами вырывает из него очередной нуждающийся всхлип. — Нетерпеливый, — смеется Эндрю ему в шею и поднимает голову.       Нил умирает. Не от рук отца, не от лезвий Лолы. Даже не от пули, пущенной ему в лоб Мориямой. Нет. Он умирает от мягкого свечения на лице Эндрю. От теплоты его взгляда. От улыбки, которую тот и не пытается скрыть. Такой Эндрю все еще немного непривычен. Расслабленный, свободный, позволяющий себе быть счастливым. Это всё еще процесс, он все еще созванивается по видеосвязи с Би дважды в месяц и иногда теряется в собственной голове, но прогресс очевиден. Для всех. И особенно, для Нила.       Нил гордится тем, что с ним Эндрю чувствует себя достаточно комфортно, чтобы отпустить, ослабить те цепи самоконтроля, которыми он сковывал себя на протяжении многих лет. Это дар, к которому Нил никогда не будет относиться легкомысленно. — Эндрю, — неожиданно робко бормочет он, цепляясь за плечи парня и отстраняясь достаточно, чтобы заглянуть ему в глаза, — Эндрю…       Он не знает, как это сказать. Как выразить всю чудовищную лавину чувств и эмоций, которые он испытывает? Как сложить в слова то фундаментальное и безусловное нечто, пожаром разгорающееся у него в районе солнечного сплетения? Ни один язык в мире неспособен в полной мере раскрыть то поразительное тепло, которое разливается внутри него при одной только мысли об Эндрю. О том, что этот удивительный, сильный, непостижимый парень рядом. Что каким-то неведомым образом он увидел что-то в Ниле, он выбрал его, решил, что он, Нил, достоин защиты. Достоин дома.       Это так много чувств, путающихся в его голове яркими нитями. Так много слов, рвущихся наружу и так и не находящих выхода. Он открывает и закрывает рот, глупо хлопая ресницами и чувствуя, как в уголках глаз собираются слезы. Слишком много эмоций, которые он не может облечь в нормальную речь. Но Эндрю все понимает. Как понимал всегда. Как понимал, возможно, с самого первого дня. Он опускает свой лоб на лоб Нила, бережно стирает одну-единственную слезинку, скользнувшую-таки по разгоряченной коже, и смотрит так, будто может прочитать его безо всяких слов. — Я знаю, — прерывает молчание Эндрю и целует Нила в висок. — Я тоже.       И Нил выдыхает, прикрывая глаза и больше не боясь, что Эндрю исчезнет, стоит ему их открыть. Слова для глупцов, решает он. Они устраиваются на смятых простынях. Солнце светит в окно, но теперь это не так раздражает. Настенные часы скрипят сдвинувшейся стрелкой, напоминая, что все это время, пока они терялись друг в друге, день продолжал неизбежно двигаться вперед. Но пока у Нила есть несколько часов до церемонии, и он удобно устраивает голову на груди Эндрю. — Вчера был хороший матч, кстати, — зевая, улыбается он и хихикает, когда Эндрю слегка щипает его за бедро. — Это Айдахо, — фыркает тот, — их обыграет даже младшая лига.       Нил чувствует, как пальцы Эндрю принимаются вырисовывать круги на его коже, скользя по спине плавно и убаюкивающе. Он закрывает глаза, полностью отдаваясь ощущениям, и вслушивается в спокойный, уверенный ритм биения сердца Эндрю. Сердца, ставшего его домом.       Уже засыпая, он думает, что это хорошие слова. Возможно, однажды он даже сможет произнести их вслух. Но пока… пока им достаточно и этого — тихого знания, понимания, что они на одной волне, уверенности в себе и друг в друге и будущего. Общего для них двоих.