В твоей стране его не отмечают

Утро не может быть добрым. Все девушки, ведущие красивые, эстетичные блоги в социальных сетях, врут. Нет никакого солнышка, оранжевым лучом падающего на твою постель. Нет полезного, красивого на вид завтрака, который ты сделала сама. Нет приятного ощущения удовлетворённости от сна и насыщенности энергии. Это всё ложь. Потому что им не надо никуда рано утром идти. Есть лишь пассивное желание убить. Есть мягкая тёплая постель, манящая в свои приятные объятия. Есть горький крепкий кофе, который пытается тебя разбудить. Есть ненавистная беготня, потому что вечером ты слишком устала, чтобы собирать всё заранее. И всё сопровождается непреодолимым желанием спать. Что может быть лучше вставания рано утром? Да всё, что угодно! Но всё, все ужасные, противные минусы немного сглаживаются, когда вместо писклявого будильника на телефоне тебя будит мягкий родной голос. — Осаму, — Достоевская, присевшая на край кровати, тихо зовёт её, рукой мягко поправляя пушистую чёлку на лбу. — Осаму, вставай, ты опоздаешь. Удивительно, Достоевская, хоть и не надо никуда идти с утра, всегда встаёт раньше. Но при этом часто поздно ложится, из-за чего Дазай на неё сердится. Как при этом Феодоре получается высыпаться, непонятно. Секрет суровых русских. — Федя, — сонно тянет Дазай. — Пощади! Сдалась мне эта работа. — Давай вставай, ленивая жопа, — ворчит Феодора, но беззлобно. — Ну Федя! — Дазай приоткрывает один глаз и с укором смотрит на девушку. — Никаких «ну Федя», — отрезает та под чужое хныканье. — Ты меня совсем не любишь! — Дазай, уже почти вставшая, искажает голос, делая его похожим на правдоподобное хныканье. Русская лишь тихо вздыхает. Дазай — капризный ребёнок, хотя и не требует, чтобы ей купили куклу, не начинает истерику, не получив желаемого, хотя и не ребёнок вовсе. Но по-ребячески обижаться умеет отменно. Но это совсем не раздражает. Наоборот… — Что ты такое говоришь, — Достоевская, наклонившись, оставляет на лбу девушки нежный поцелуй. — Конечно же я тебя люблю. Но то, что тебя надо вставать, увы, не я решаю. Так что вставай, я тебе кофе сделала. Дазай, ещё раз слабо хныкнув, всё же садится на постели, сонно мограя. Феодора, улыбнувшись уголками губ, встаёт с кровати и направляется в сторону дверного проёма. — Кофе? Как щедро, — Дазай потягивает, красиво выгибаясь. — И в честь чего же ты такая щедрая? — Так праздник же, — немного удивлённо бросает Достоевская перед тем, как скрыться в коридоре. Но Дазай её уже не слушает, громко зевая и потягиваясь по-другому, чтобы хоть немного проснуться, а потом, всё же встав, медленно шлёпает босыми, от того холодными ногами в ванную.

***

Кофе и правда стоит перед ней на столе. От чашки поднимается пар, смешанный с приятным мягким запахом. Сверху нежная пенка цвета ореха, которая прикрывает сам напиток. Обыкновенный растворимый кофе, но Дазай приятно, что Федя потратила время заодно и на неё и сделала кофе так, как Дазай любит. Тут в голове Осаму щёлкает, и она вспоминает причину проявления дополнительной заботы. — Федь, а какой праздник-то? Достоевская, оторвавшаяся от кофе, выглядит немного удивлённой. — Ну, сегодня же восьмое марта. — И? — Дазай вообще редко злится. Сейчас тоже не злится, ей просто интересно, почему Федя ходит вокруг да около. Вроде бы лишь Дазай присуще оттягивать. У неё переняла? — Что «и»? Сегодня восьмое марта, если ты ещё не проснулась, — Феодора, неопределённо пожав плечами, возвращается к своему кофе. Но ответ Дазай так и не получила. Довольно непривычно для неё чего-то не понимать, но сейчас она серьёзно не понимает, что такого в сегодняшнем дне и почему Федя считает такой расплывчатый ответ вполне достаточным. — Федь, возможно, ты удивишься, — проще уточнить, чем гадать. Её девушка обычно не сердится на тупые вопросы, — но мне это всё ещё ни о чём не говорит. Достоевская, поставив чашку на стол, смотрит крайне удивлённо. — Сегодня восьмое марта — Международный Женский день. — Федь… — Дазай почему-то чувствует себя провинившейся, но… — Я первый раз слышу о таком празднике. А ты же знаешь, я рассказывала, сестрица Коё трепетно относилась к культуре, так что список важных и известных праздников я почти наизусть знаю… Достоевская всё ещё смотрит удивлённо, но потом хмурится и хватает свой смартфон. Дазай уже открывает рот, чтобы спросить что-то, но та тут же прерывает её, махнув рукой. Осаму замолкает и смотрит, как девушка что-то быстро печатает, её аккуратный маникюр изредка стучит по экрану. Феодора, прекратив печатать, что-то смотрит, а потом, громко хмыкнув, откладывает смартфон. — Представляешь, Осаму, в твоей стране этот праздник не отмечают, — Дазай приподнимает брови. — На самом деле я об этом раньше и не задумывалась, но я и предположить не могла, что его где-то не отмечают. — В твоей стране его отмечают? — Достоевская молча кивает. — Что это за праздник? — Это государственный праздник, день женщин, — просто объясняет Феодора. — Традиции… кстати, особых каких-то традиций нет. Но часто женщинам в этот день дарят цветы. Обычно тюльпаны. Я как-то была в торговом центре в этот праздник, так там женщинам раздавали цветы. — Классно… — тихо тянет Дазай. — Жаль, что у нас его не отмечают. — Ты просто хочешь ещё один выходной, — категорично отмечает Достоевская. — А что такого? Кто бы отказался от выходного посреди недели? — И от подарков? — с ухмылкой добавляет Феодора. — Подарков? — Дазай немного теряется. Сказать по правде, подарки для неё не очень-то важны. Приятно их принимать, но когда их дарит по-настоящему любимый человек, которого, иногда кажется, ты не заслуживаешь, становится как-то неловко. Да и нет чего-то, что бы она хотела достаточно сильно. — Зачем мне подарки? Я ведь даже не знаю, что просить. Достоевская пару мгновений смотрит на неё прищурившись, но потом тонкие губы растягиваются в усмешке. Глаза насыщены ярким пурпуром и поблёскивают перламутром. — Знаешь, я придумала, чем могу тебя порадовать. Она встаёт и, приблизившись к Осаму, складывает подбородок на её плечо. Её горячее дыхание обдаёт жаром бледную кожу шеи. — И как же? — совсем тихо спрашивает Дазай, невольно задерживая дыхание. Хотя ответ она и так знает. — Ну… — Достоевская покрывает невесомыми поцелуями линию челюсти. — Я могла бы порадовать тебя в постели тем, что ты любишь. — В постели, да? И как же? Ты и так всегда меня ублажаешь. — Я могла бы… — голос Достоевской низкий и сексуальный, — купить тебе новую игрушку, милая. У Дазай перехватывает дыхание. Феодора обычно не использует прозвища, обращаясь — хотя это совсем не хуже — по имени, но когда дело касается постели или просто ласк, с её языка может слететь «милая» или «красавица» с игривой ноткой. Это всегда вызывает у Дазай желание стыдливо сжать ноги, заводит до безумия. Ещё и чужое предложение… Осаму чувствует, как внизу живота зарождается жар. Но… — Только после работы, — добавляет Достоевская, отлипая от чужого плеча. От неожиданности и явного разочарования Дазай теряется, но тут же жалостливо умоляет: — Как я теперь на работу пойду? — Дазай многозначительно смотрит на девушку. — После твоего предложения я же весь день буду об этом думать! — Повод закончить работу побыстрее. И… ладно, это неплохая мотивация. Но Дазай всё равно обиженно дует губы. На её действия Феодора лишь усмехается и, потрепав её по голове, от чего у Дазай больше не получается дуться, уходит из кухни. Осаму, проводив её взглядом, лишь почти бесшумно вздыхает, допивая свой кофе. Иногда она поражается, откуда в Феде столько непоколебимости.

***

Она и правда закончила работу чуть раньше обычного. Но, несмотря на это, день был немного… напряжённым. Это всё Федя. В голову Дазай так и лезли мысли по поводу её слов, и она… представляла. По телу расползался жар, и она подавляла в себе желание пойти в маленький туалет агентства. Но вскоре Йосано стала на неё подозрительно коситься, поэтому с большими усилиями пришлось прекратить. Но Федя умудрилась удивить в этот день ещё раз. — Это… правда суши с крабом? — Ну, да, — не только для Дазай, но и для самой Достоевской такое поведение непривычно, поэтому на бледных щеках розовеет неяркий румянец. Обычно они устраивали что-то лишь на чей-то День Рождения и на Новый Год. — Хотя в твоей стране и не отмечают восьмое марта, но я решила, что можно как-то отметить… Поэтому и суши. Я знаю, что ты любишь с крабом, а мне без разницы, так что… Можешь сказать, если это слишком… — Да нет, нет, — Дазай медленно берёт девушку за руку, переплетая их пальцы. — Я не против. Тем более, ты же знаешь, — она слабо пожимает плечами, — я люблю, когда появляется повод выпить и поесть чего-то вкусненького. Достоевская тихо фыркает, но не хочет шутливо обвинить Дазай в приземлённости. Ей просто приятно, что Дазай не сочла это «слишком». Наверное, всё же хорошо, что они чем-то похожи. А ещё приятно смотреть, как Дазай, довольно растягивая губы в улыбке, поедает суши одно за другим. Феодора сама съела лишь парочку — она не привыкла есть слишком много, — но видеть, как с удовольствием ест Дазай, не вызывает неприятного аппетита, просто приятно. — Ух, — Дазай, довольная, откидывается на спинку стула. На тарелке ещё остались суши, но это будет приятным сюрпризом утром. — Это было очень вкусно! Спасибо. Федя, я… Но ей не дают договорить. Феодора, резко встав и приблизившись к ней, целует в губы. Сначала это просто поцелуй, соприкосновение губ, приятный, как они любят, но один из многих. Но потом всё меняется, когда Феодора легко кусает чужую нижнюю губу и лижет её языком. Дазай, прикрыв глаза, приоткрывает рот, впуская туда чужой язык и позволяя ему сплестись со своим. Осаму складывает руки на чужие плечи, притягивая Достоевскую ближе к себе. Комната наполняется громким дыханием девушек. — Надеюсь, — Достоевская, разорвав поцелуй, низко шепчет в чужие губы, — ты не забыла, что я говорила утром. Рот Дазай сначала вырисовывает почти идеальное «о», но потом расплывается в ухмылке. Она с ехидством на лице так же тихо отвечает «конечно же нет», и Достоевская, бросив ухмылку в ответ, тащит её в спальню. Шторы не задёрнуты, поэтому мягкий свет вечера накрывает комнату холодным полумраком, когда девушки падают на кровать. Достоевская, нависая, снова целует Дазай и просто не может оторваться от неё. Губы Дазай мягкие, их приятно целовать, рот очень горячий, наполненный чувствительными местами, которыми она сейчас злоупотребляет, заставляя Дазай трепетать в своих руках. Руки — благо, теплее, чем обычно, — между тем забираются под большую домашнюю футболку. Тонкие пальцы гладят впалый живот, цепляясь за шрамы. Раньше Дазай носила бинты и дома, считая, что её шрамы отвратительны, и никто не сможет смотреть на них слишком долго, не чувствуя омерзения. Но Феодора доказала, что это не так, сначала под красные щёки Дазай поцеловав каждый её шрам, а потом неожиданно подходя и целуя шею, просто покрывая лёгкими поцелуями странгуляционную борозду, которую Дазай считает самой отвратительной. Пальцы летают по телу под футболкой, легко касаясь нежной кожи шрамов и надавливая на чувствительные места, заставляя Дазай громко выдыхать в поцелуй. Ладони ложатся на грудь, немного сжимая её вместе с чашечками бюстгальтера, и от этого Дазай выгибает спину, пытаясь подставиться под прикосновения ещё больше. Костяшки пальцев, сжимающих покрывало, белеют. Достоевская разрывает поцелуй. Дазай выглядит просто чудесно с припухшими из-за поцелуя губами и ярким румянцем. Но ещё лучше она будет выглядеть без одежды. — Приподнимись, пожалуйста, я сниму с тебя футболку. Дазай, кивнув, полностью залезает на кровать и садится. Достоевская, залезая за ней, садится напротив и помогает Дазай снять футболку. Ненужная теперь вещь кидается куда-то на кровать. Теперь ей открывает вид — пожалуй, один из самых любимых — на Дазай с голым торсом, если не считать простого белого бюстгальтера. Чудесный вид на её бледную кожу, очерченные ключицы, впалый живот и на яркую талию. А без бюстгальтера будет ещё лучше… Достоевская не может сдержать и припадает к чужой шее, оставляя на молочно-белой коже маленькие засосы, которые потом скроются под бинтами, но дома ими можно свободно любоваться, испытывая чувство удовлетворения. Дазай запускает пальцы в мягкие чёрные пряди, перебирая их и невольно сжимая. Феодора под чужой удивлённый вздох переходит на чувствительную область под челюстью, пока её руки, по пути огладив кожу плеч и спины, легко и быстро наощупь расправляются с застёжкой на бюстгальтере. К сожалению, Феодоре приходится ненадолго отвлечься от пятнания чужой шеи, чтобы снять с Дазай бюстгальтер и откинуть его в сторону. Теперь-то ей ничего не мешает наслаждаться видом голого торса Дазай, но она лишь возвращается к шее, теперь ставя засосы в другом месте. Но это не значит, что она не может наслаждаться по-другому. Дазай не может сдержать тихого стона, когда чужие ладони ложатся ей на грудь, а пальцы сжимают соски. Она выгибается, а ноги невольно стискивают бёдра Достоевской. Та тихо усмехается — Дазай чувствует её смешок на своей коже, — проводя языком мокрую дорожку от ключиц до линии челюсти. А Дазай не может не постанывать, когда пальцы на её сосках сначала нежно, почти невесомо обводят ореол, а потом быстро теребят кончик, иногда осторожно прохаживаясь по нему ногтём, заставляя затвердеть. Достоевская, отлипнув от шеи, на которой разцвели хаотичным венком красноватые пятнышки засосов, целомудренно целует Дазай в губы и, ухмыльнувшись, спускается ниже. Сухие губы обхаживают ключицы, Феодора даже немного покусывает выпирающие косточки, легко — след не остаётся — и уж тем более не до крови. Руки на сосках останавливаются, пальцы просто поглаживают кожу груди. И Дазай догадывается о её следующих действиях за секунду до того, как Достоевская, убрав руку, резко накрывает губами один из сосков. Во рту Достоевской очень горячо, юркий язык обводит ореол, прежде чем надавить на твёрдую бусину, заставляя Дазай крупно вздрогнуть и обхватить чужую талию ногами, прижимая девушку ближе к себе. Пальцы на руке, лежащей на груди, возвращаются к ласканию другого соска. Дазай не может прекратить постанывать, чувствуя, как её трусики намокают. Свободная рука Достоевской, огладив чужие рёбра и живот, легко забирается под мягкую резинку домашних штанов и надавливает на лобок. Дазай вздрагивает, а Феодора совсем её не щадит, начиная поглаживать клитор сквозь ткань трусиков. Осаму стонет в голос, и Достоевская с улыбкой приподнимается, убрав руки с чужого тела. — Какие милые звуки ты издаёшь, — Достоевская нежно целует её в щеку и отстраняется. — Приподними ноги, пожалуйста. Дазай послушно приподнимает ноги, и Феодора снимает с неё домашние штаны, откидывая их к футболке. Взгляд мажет по чужим красивым ногам, но Достоевская, нахмурясь, неопределённо щёлкает пальцами. — Сейчас, подожди. Дазай с лёгким беспокойством, смешанным с любопытством, наблюдает, как Феодора сползает с кровати и идёт в сторону шкафа. Дверь с зеркалом мягко отъезжает в сторону и возвращается на место, когда Достоевская что-то берёт из шкафа. Она разворачивает, и Дазай может видеть, что в её руках простой пакет. Прежде чем дойти до кровати, она кидает его в руки Осаму. Дазай достаёт из него коробку и тут резко поднимает взгляд на Достоевскую. В её глазах так и читается вопрос «это то, что я думаю?» Феодора, снова залезшая на кровать, кивает, улыбаясь уголками губ. Дазай, сияя, быстро раскрывает коробку и выуживает от туда новый фаллоиметатор. И… ох. Он достаточно длинный и толстый, как они обе любят, просто прекрасный, чтобы доставлять удовольствие. Но… не только это. Он не гладкий, а пупырчатый. И Дазай уверена почти на все сто процентов, что он вращается, чтобы, глубоко погружая его, эти небольшие полусферы на его поверхности надавливали на все чувствительные места. — Вау, — тихо шепчет Дазай, вертя фаллоиметатор в руках. Достоевская тихо усмехается. — Знала, что тебе понравится. Но это потом. Дазай, понимающе кивнув, с лёгким сожалением откладывает фаллоиметатор в сторону и снова плюхается на подушки, показательно раздвигая ноги. Но только Достоевская хочет вернуться на своё прежнее место, Дазай жестом останавливает её. — Разденься, пожалуйста, — тянет она. Достоевская смотрит на неё недоумённо, и Осаму тихо цыкает из-за того, что надо объяснять. — Ты же знаешь, я люблю любоваться тобой. Феодора, пожав плечами, решает согласиться и быстро стаскивает с себя футболку, отправляя её к вещам Дазай. За ней в небольшой полёт отправляются штаны, а следом — бюстгальтер и бельё. Хоть сейчас Достоевская и ведёт, у Дазай, на которой все ещё остались трусики, имеет более выгодное положение. Но никто об этом не думает. Дазай заворожена голой Феодорой. Бледная, почти белая кожа, на которой так ярко видны засосы, поэтому Дазай очень любит их ставить. Упругая грудь, меньше, чем у неё самой, но идеально ложащаяся в ладонь, с более чувствительными, чем у неё, сосками. Гладкая кожа без каких-либо изъянов, которую приятно просто целовать. И голос, чудесный голос, звонкий, когда Достоевская стонет. Дазай очень хочется поменять их местами, повались Феодору на постель и опробовать новую игрушку сначала на ней. Но раз уж Феодора это и начала, пусть бразды правления будут у неё. Пока… Они обе любят получать удовольствие от секса, но также для них особой вид наслаждения — принести удовольствие партнёрше. Не всегда, но часто они стараются устроить всё так, чтобы они получали удовольствие одновременно. Одна делать другой куни, пока другая меняет режимы на вибраторе, находящемся в ласкающей её девушке. Трахать друг друга пальцами. У них даже есть страпон с вибрирующей вагинальной пробкой, чтобы девушка, скачущая на страпоне, могла менять режимы вибрации вагинальной пробки, доставляя удовольствие другой. Но так они делают не всегда. Как сейчас, например. Достоевская наклоняется, чтобы поцеловать Дазай в коленку, заставляя ту избавиться от всех посторонних мыслей. Феодора спускается ниже, покрывая нежными поцелуями внутреннюю сторону бедра. Одна из рук опускается на другое бедро, мягко его сжимая. Дазай, шумно выдыхая, подрагивает и хватается за покрывало. У Дазай прекрасные бёдра, Достоевская их очень любит. Худые, но мышц в них не так много, поэтому мягкие. Кожа тоже мягкая, хотя и не лишена шрамов, но они почти не дотягиваются до их внутренней стороны, где кожа всегда нежная и горячая. Феодора любит эту часть, любит целовать её или просто гладить пальцами. А ещё бёдра — одно из самых чувствительных мест Дазай. Оставив пару засосов на мягкой коже, Достоевская садится. Руки, оторвавшись от бёдер, гладят живот и опускаются на трусики. Дазай приподнимает таз, помогая ей стянуть с себя бельё. Снятые трусики отправляются к уже внушительной горе одежды. Достоевская, невольно улыбнувшись на пару мгновений, мокро облизывает пальцы и проводит по складкам, легко их сжимая. Дазай крупно вздрагивает и стонет, когда пальцы надавливают на бугорок клитора. Достоевская гладит клитор, медленно проводя по нему влажными пальцами, заставляя Дазай хныкающе стонать и дёргать тазом в попытке получить больше удовольствия. Но у них нет в привычках долго дразнить другую, не давая получить больше удовольствия. Поэтому пальцы, немного поигравшись с набухшим клитором, опускаются ниже и входят во влагалище. Сразу два, иначе Дазай будет ныть, что ей мало. А такое количество пальцев для начало идеально. Стенки Дазай сжимают её пальцы, окутывая жаром и мягкостью. Дазай уже очень мокрая, поэтому пальцы легко погружаются глубже, до самых костяшек. Дазай выглядит бесподобно, когда не может не стонать от того, как Феодора шевелит кончиками пальцев, надавливая на чувствительные места. На лице ярким пятном разползся румянец. Ноги подрагивают. Достоевская улыбается. Она обожает смотреть на такую Дазай, получающую удовольствие и кажущуюся беззащитной и открытой. Милая. Пальцы двигаются туда-сюда, не очень быстро, но глубоко, поглаживая чувствительные мокрые стенки, вынуждая Дазай выгибаться и постоянно постанывать, иногда тихо вскрикивая. Она вынимает блестящие пальцы под разочарованный стон Дазай, но тут же прижимает ко входу три. Осаму невольно двигает тазом, пытаясь насадиться самостоятельно, но получается плохо. Поэтому Достоевская делает это сама, медленно погружая все три пальца под протяжный стон Дазай. Это уже ощущается хорошо и сильно, Осаму сильно сжимается на чужих пальцах. Достоевская знает, что девушка не испытывает дискомфорта, лишь мысли в голове перемешиваются, позволяя телу действовать самостоятельно. Темп стал более рваным, пальцы, резко входя, задевают все заветные точки. Дазай громко стонет, крупно дрожа в чужих руках, но… — Ах! Фе-едя! — Дрожащим голосом вперемешку со стоном зовёт Дазай. Достоевская останавливается, не вынимая пальцев, и целует её сначала в щёку, потом в уголок губ. — Что такое, Осаму? — М-можно… — пальцы внутри сильно отвлекают, но Дазай заставляет себя открыть глаза и более-менее осмысленно посмотреть на Феодору. — Я хоч-чу… игрушку. Достоевская улыбается. — Конечно, Осаму. Достоевская, оставив на её губах успокаивающий поцелуй, вытаскивает пальцы. Они очень мокрые; мутноватые капли собираются на коже, грозясь стечь ниже. Феодора изо всех сил подавляет в себе желание облизать пальцы — Дазай вкусная, к тому же такие действия обычно заставляют её краснеть ещё больше. Но их стоит использовать для кое-чего другого. Достоевская берёт в руки фаллоиметатор и водит по нему мокрыми пальцами. В их первые разы она ещё неуверенно пыталась предложить использовать смазку, но Дазай смогла доказать и показать, что её собственной смазки вполне достаточно. — Можно, Осаму? — поцеловав её, спрашивает Достоевская, приставляя конец фаллоиметатора ко входу. Конечно, Дазай сама попросила, поэтому в ответе она не сомневается, но не спросить не может. Дазай, довольно улыбаясь, кивает, находя чужую свободную руку и переплетая их пальцы. Достоевская слабо кивает в ответ и двигает фаллоиметатор, медленно и плавно погружая его в Дазай. Осаму, откидывая голову назад и прикрывая глаза, тянуще стонет. Она правильно поняла по его внешнему виду: он просто идеальный, как раз тот размер. Из-за полусфер ощущения немного странные и непривычные, но приятно, очень приятно, потому что уже сейчас игрушка давит на чувствительные точки. Всё тело нещадно дрожит, поэтому подрагивает и горло, из которого вырываются стоны. Пальцы сжимают чужие, не больно, но ощутимо. Достоевская, введя фаллоиметатор до конца, теперь просто легко касается твёрдого основания, давая Дазай время привыкнуть. А Дазай уже ничего не соображает от удовольствия. Она уверена, что даже если игрушку оставить так, не трогая, она всё равно будет довольна. Потому что она идеально касается всех заветных точек и давит на внутренности. Но всё меняется, когда Феодора, что-то для себя решив, нажимает на одну из кнопок на основании. Дазай полностью чувствует, как фаллоиметатор начинает вращаться. И… это очень странные ощущения. Совершенно непохожи на вибрацию игрушек, которые они использовали прежде. Но всё, что может сейчас застрять в голове Дазай, — это осознание того, что это очень-очень приятные ощущения. Дазай вскрикивает, сильно выгибаясь и сильнее сжимая чужую ладонь. Полусферы поглаживают и надавливают одновременно на все нужные точки, и это непередаваемо. Она лишь может громко стонать, даже не пытаясь контролировать нещадно дрожащие ноги. Глаза невольно слезятся. Феодора улыбается. Дазай, ощущая в себе новую игрушку, выглядит просто очаровательно. И достаточно мил тот факт, что Дазай вовсе не забывает о её существовании, сильно сжимая её ладонь. Но Феодора не звалась бы крысой и демоном, если бы не действовала, как крыса и демон. Поэтому она изменяет скорость вращения на более высокую, почти одновременно с этим начиная вынимать игрушку и резко толкать обратно. Это положение для Дазай теперь как лезвие ножа. Она почти кричит от каждого движения игрушки внутри. Вместе со вскриками из рта вырывается громко имя Достоевской. Та незаметно для Дазай закусывает нижнюю губу. Она чувствует, как от вида стонущей и кричащей от удовольствия Дазай, она возбуждается сама. На низ живота давит жар, и она ощущает, как становится мокрой. Такого темпа для Дазай достаточно, чтобы быстро упасть с лезвия этого невидимого ножа вниз, в пучину оргазма. Тело неконтролируемо дёргается, когда Дазай, громко простонав, подрагивает в оргазме. Достоевская, выключив, вытаскивает блестящий от естественной смазки Дазай фаллоиметатор, чтобы не подтолкнуть к ненужной сейчас сверхстимуляции, и откладывает на ненужный пакет из-под него. Дазай шумно дышит, всё ещё иногда вздрагивая, отходя от оргазма. Но подрагивающие губы расплываются в неровной улыбке: она вполне довольна. Достоевская тоже слабо улыбается. — Ты в порядке, Осаму? — мягко спрашивает она, быстро целуя её в губы. — Угу, — немного невнятно отвечает Дазай, поворачивая голову, чтобы словить чужие губы и тоже поцеловать. Неожиданно Дазай всем телом наваливается на неё, заставляя Достоевскую лечь, пока она нависает сверху. Глаза озорно блестят. Её бы не называли Дьявольским Вундеркиндом, если бы она не действовала соответствующе. — Теперь моя очередь.