Когда расцветёт цикламен.

Тёплый летний ветерок баловано играл с белоснежными волосами, и некому было его устыдить, побудив успокоиться. Не было сил протянуть свою руку, пригладить торчащие пряди, убрать чужие волосы с глаз и аккуратно заправить их за ухо. Их владелец молчаливо и печально смотрел вдаль, и Скарамучча невольно проследил за этим взглядом. Но в пустоте он не увидел ничего, кроме тоски, застывшей в очах его любви. — Наше последнее лето... Так, значит? — промолвил Кадзуха. Глаза Скары едва заметно расширились, но в горле встал ком, не дающий вырваться наружу даже шёпоту. Он впервые заметил, как близкий ему человек так грустит... или злится. Обычно весёлый и жизнерадостный Каэдэхара сейчас с негодованием сдвинул брови к переносице, поджав губы и сжав руки в кулаки. Он не смотрел на Скарамуччу, будто ему это противно. — Ты не мог сказать об этом заранее? Почему... Почему я узнаю об этом только сейчас?.. — А я разве знал? Сказал как только смог, что тебе опять не нравится?! — темноволосый не стерпел этой эгоистичности, ведь в чём виноват он? Взорвавшись, он едва подавил желание ударить Кадзуху, но одна оставшаяся капля здравого смысла остановила его от этого поступка. — А цветы? — Какие к чёрту цветы? — Цикламен. Мы ведь собирались вырастить их вместе... — То есть, единственное, что беспокоит тебя сейчас – цветочки? Ты хоть понимаешь, что несёшь?! Я должен был предупреждать тебя ради того, чтобы ты смог достаточно погрустить над цветами? — Ты дал мне обещание! Пообещал, что будешь со мной, пока они не расцветут, что не уйдёшь от меня! — Кадзуха наконец повернулся к другу, всего парой фраз выплеснув всю свою обиду. Из его глаз необыкновенно легко прыснули слёзы. Ничего не сдерживало их, ничего не мешало им своевольно катиться вниз по щекам. Даже суровый взгляд темноволосого не остановил этот невольный плач. Слова Каэдэхары о цветах принудили Скарамуччу окунуться в воспоминания, воспроизвести в памяти те самые моменты, когда он со всей серьёзностью обещал оставаться рядом с другом ровно до того момента, как распустятся чудесные цветы цикламена. В тот февральский день Кадзуха с необыкновенной радостью и воодушевлением распахнул дверь в квартиру, держа в красных от мороза руках пакет. — Скара! Пожалуйста, помоги донести сумку до кухни! — крикнул он, кое-как попытавшись разуться. Парни на тот момент жили вместе, ибо оба были на мели; их тогдашние отношения нельзя было целиком назвать дружбой, скорее просто товарищеской близостью. Из-за недостатка доверия друг к другу между ними сразу были распределены не только обязанности, но и территория. Было принято считать рабочим кабинетом белобрысого кухню, а вот его соседа – балкон. Именно поэтому в редких ссорах фраза "место бабы у плиты" против Кадзухи практически работала. Нехотя откликнувшись на этот отчаянный зов, Скарамучча из спальни выглянул в коридор, недоверчиво рассматривая соседа и его "улыбку до ушей". Поднеся пакет к Скаре, Каэдэхара миловидно хмыкнул, взглядом умоляя ему помочь. — Чего тебе? — с недоумением спросил темноволосый, упрямо поворачивая голову в сторону от Кадзухи, будто бы это было знаком отказа. — Пожалуйста, отнеси пакет на кухню. — повторился тот, не замечая недовольства со стороны — Мне нужна твоя помощь. — Ну и за какие заслуги я должен тебе помогать? — возмущённо фыркнул Скара, встав в позу "руки в боки" — Я даже не знаю, что там. Вдруг ты собираешься заставить меня работать? — Ни в коем случае не собираюсь, что ты! Лишь хочу укрепить наши связи и сделать наши отношения более доверительными. Будь добр, донеси пакетик, — улыбнулся Кадзуха, сунув пакет прямо в руки знакомого. Скарамучча, немного поразмыслив, принял тот факт, что помочь своему соседу лучше, чем стать объектом его навязчивых уговоров или даже злости, которую он прежде никогда не видел. С пустым "Ну ладно" парень крепко ухватил пакет и потащился на кухню – практически запретную зону для него. Всякий раз, когда он пытался соваться туда без причины, либо же по собственной минутной прихоти, Кадзуха сразу же прогонял его оттуда, оберегая холодильник, посуду, в особенности – ножи. "Новые нынче стоят как крыло самолёта, а помочь заточить мне здесь никто не хочет. Еду съедаем, а вот тупой нож в желудок не сунешь..." — тихо бормотал Каэдэхара, когда Скара неосторожно резал хлеб или подобные мелкие продукты, приготовлением которых сам Кадзуха не занимался. Скарамучче и самому не нравилась эта атмосфера на кухне, поэтому лишний раз он туда не ходил. Слишком много разных приборов, досок, посудин, кастрюль и сковородок, в которых он ничего не смыслит – и "не обязан" смыслить. Но как бы он ни оплошал, беловолосый никогда не психовал, не кричал на него, а если и выглядел сурово, то дальше строгого замечания ничего не заходило. Слишком добрый, слишком человечный. Смотреть, что же в пакете, Скарамучча не стал. Это не его дело, не его забота, ведь его попросили лишь отнести – а дальше всё не за ним. Полный уверенности в своём умозаключении, темноволосый двинулся к выходу из кухни, как его остановил Кадзуха – мягким, непринуждённым тычком в плечо; глаза его наивно светились, уже не умоляя остаться, а "приказывая" сделать это. С вопросительным взглядом Скара повернулся обратно к пакету, и Каэдэхара потихоньку начал вытаскивать оттуда купленные вещи: пластиковые одноразовые стаканчики, какую-то – как показалось Скарамучче – землю в пакетике поменьше, но самое главное – упаковка с семенами, о которой Кадзуха сразу же постарался пояснить: — Это, Скарамучча, семена цикламена. — Цикламена? Это ещё что такое? — Цикламен персидский. Вырастим его вместе, как знак нашей дружбы. — Дружба? Погоди, ты что-то попутал. — Скара скривился, пытаясь с преувеличением показать, что не собирается выращивать какой-то цветок с непонятным и незнакомым названием, о котором он впервые слышит. И уж точно не в знак близости с кем-то, кому он даже не до конца доверяет. Но Кадзуха, кажется, думал по-другому, а потому выражение его лица не изменилось совсем, оставив прежнее радушие и доброжелательность. — Ты не понимаешь, это же ведь только лучше для нас. К тому же... — беловолосый замялся, и впервые скрытая за неловкой улыбкой неуверенность пробилась в его взгляде — Вряд ли мы пробудем вместе достаточно долго, чтобы стать друг другу реально близкими людьми. Именно поэтому я хочу оставить при себе что-то, что будет постоянно напоминать мне о нашем знакомстве. Я думал, что если мы вместе вырастим такой цветок, как яркий и пёстрый, необычный цикламен, то это для нас обоих станет связующей нитью... — Я конечно рад, что ты придумал такой романтичный способ нам не забыть друг о друге, но ты уверен, что я захочу в этом участвовать? — Скарамучча прервал соседа, наблюдая, как тот в недоумении поднял брови, и янтарные глаза с интересом расширились — Сам посуди. Я простой человек, который любит затянуть сигарету на балконе, а ты весь такой молодец и трудяга, воодушевлённый своими желаниями и их исполнением. Так с чего бы мне вдруг будить в себе интерес к такому поднимающему дух занятию? Я не тот, с кем занимательно делить эти самые интересы. Уж точно не тот, кто любит поработать и знатно потрудиться ради какого-то цветочка... Я не умею ухаживать за этими растениями. И на своём балконе ни одно такое точно не стерплю. Кадзуха вдруг умолк и задумался, и Скара уж было решил, что его слова – отличный повод для соседа оставить свою недавнюю идею. Однако через минуту долгого и напряжённого молчания Каэдэхара вдруг начал разъяснять инструкцию к выращиванию, будто бы Скарамучча перед этим ни слова не вставил. — Семена... Прежде чем высадить их в грунт, нужно произвести скарификацию, но лучше не увлекаться, сильно вредить оболочке не стоит. Так рости цветку будет легче. В пакете грунт для фиалок, он подходит для выращивания лучше, чем другой доступный. Он уже готов, нужно только провести термообработку, поэтому приготовь кипяток, пожалуйста. — Кадзуха обратился к Скарамучче, кивая в сторону электрического чайника, а затем снова перевёл взгляд на семена, вспоминая недавние слова про механическое повреждение их оболочки — И подай наждачную бумагу, тоже пригодится. Противиться Скара не стал, на последок лишь нехотя протянув что-то типа "Ладно". С какого момента возразить беловолосому для него стало тяжёлой задачей? Он мог бы стараться ради этой горячей благодарности в искренних глазах своего товарища, ради его сладкой речи, наполненной самыми разными формами слова "спасибо", но понимал, что скоро и сам привяжется и будет избалован чужой добротой. Он давно усвоил, что высокий болевой порог – во всех случаях хороший щит. И если сердце будет на славу защищено толстыми стенами, главные хорошие последствия будут по массе своей перевешивать все минусы отрешённости. Скарамучча не будет уязвим, если не станет привыкать к нежностям от соседа, посему отрицать любой приятный стук и трепет его сердца для него плёвое и привычное дело. Он знал, что время, проведённое с Кадзухой, влияет на него несколько "хуже", чем должно: например, допускает мысли о том, что великодушие по отношению к каждому из людей – признак доброго сердца и благих намерений, а значит знак, по которому отличают хороших личностей – неплохой способ расположить к себе общественность и обеспечить себе лучшую жизнь. Естественно, что Скара недолюбливал каждого из людей, поэтому добрых поступков совершать не собирался, но постепенно такая доброта начала казаться ему нормой, которую стоит соблюдать. И сколько бы он ни хватался за голову, пытаясь выбить из своего сознания подобные рассуждения, его отношение к обществу смягчалось, а собственный эгоизм давил на нервы сильнее Кадзухи. С того дня, как Каэдэхара начал выращивание цикламена, он не мог и на пару дней расстаться с несчастной парой стаканчиков, в которых еле-еле пробивались маленькие, молодые, зелёные ростки. Порой Скарамучча тоже вглядывался в грунт, который с таким трепетом охранял его товарищ, однако не видел ничего, что могло бы напоминать "чудесный цветок". Одна земля была перед ним: коричневая, неинтересная, безыскусная даже для него. Кадзуха постоянно говорил: "Цикламену нужно много времени, чтобы вырасти. Ростки и корешки ещё очень хрупкие, они развиваются медленно. Но пройдёт два, три месяца, и мы сможем пересадить цветок в горшок. Пока что ему нужно тепло и уход, а нам – терпение". Скара слушался и ждал, следил и пытался анализировать все изменения, однако перед его глазами всегда были лишь ярко зелёные, сочные, однако вечно одноцветные побеги. Парень замечал, с каким наслаждением наблюдал даже за такими скучными, немыми проростками сам Кадзуха. Его отношение к простому цветку ясно давало понять, насколько он дорог для юноши. Беловолосый не скрывал своего восхищения природой, а его любовь к флористике для Скарамуччи уже вовсе не тайна, однако отчего парень вдруг постоянно вздрагивает, когда до его ушей доносится этот шёпот благоговения перед парой цветочков? Почему каждый раз, когда Кадзуха воспевает о своей любви к нежным бархатным лепесткам, хрупким стебелькам и чудесным живым бутонам, которые распускаются и умирают прямо на глазах, то для Скары это звучит как самое дорогое откровение, доверенное одному только ему? Всегда, когда он ложится спать, в его голове звучит ласковый лепет Каэдэхары. Но парень раз за разом прокручивает в своём сознании вовсе не монолог о цветах, а сердечное признание ему самому. Он знает, что беловолосый ни за что и никогда бы так не сказал. Ни одно из всех этих воображаемых мягких слов, сказанных с заботой, не сорвётся с языка настоящего Кадзухи, однако Скарамучча продолжит мечтать, впиваясь в свою подушку, будто бы это был его единственный друг. Сосед неправильно действует на его психику. Слишком добрый, слишком человечный. *** Скарамучча начал чувствовать, что с ним тоже что-то не так. Кадзуха, как это было всегда, постоянно уходил из дома на учёбу и работу, однако теперь Скара воспринимал его отсутствие намного чувствительнее. Он практически не спал по ночам, но на утро боялся лишний раз взглянуть на Каэдэхару; тоска за весь день брала его настолько, что теперь без чужого присутствия голова шла кругом. Несколько раз юноша в отчаянии обращался за помощью и объяснениями к белобрысому, однако любой ответ, каким бы он ни был, не приносил ему спокойствия. «Как сладкая ложь, о которой человек жалеет после раскрытия его греха, так и самое приятное и тёплое одиночество сводит с ума. Если бы мы не встретились, то ты и дальше бы не ведал привязанности и людского тепла. Могу ли я звать себя твоим спасителем?" — улыбался Кадзуха, будто бы это могло утешить несчастного Скарамуччу. Темноволосый в ответ только закрывал лицо руками, боясь показать окружению, как же он боится что-либо менять. Он никогда не ждал и не жаждал изменений. Он запрещал себе меняться, аргументируя это тем, что потраченные старания ради создания всего его маленького мирка придётся пропустить даром. Он запрещал себе смотреть по сторонам; в его жизни впервые появился человек, который насильно, но лишь из хороших побуждений поворачивал его голову направо и налево, открывал глаза и показывал всё вокруг. Кадзуха не знал, что на Скарамуччу это начнёт действовать слишком сильно, интенсивно развивая в нём новую, непохожую, непривычную психологию. Беловолосый и правда был благодетелем. Он не давал парню чувствовать себя одиноко, он был единственным, кого Скара никогда не ненавидел. Когда Каэдэхара уходил, весь свет от жизни покидал Скарамуччу вместе с ним. Покидал на весь день, возвращаясь лишь под вечер, когда глаза уставали и отекали от слёз отчаяния и непринятия себя. Иногда Скарамучча пытался остановить Кадзуху, провести с ним хотя бы на денёк больше, заглянуть в его глаза хотя бы ещё раз, услышать его поддержку и успокоения хотя бы на грамм сверх нормы. Но какой же ответ он мог получить, кроме как мягко сказанное, будто бы с опаской и боязнью задеть чужие чувства произнесённое "нет"? Скара отчаянно старался изо дня в день. Постепенно каждая его тихая мольба накаляла обстановку, а Кадзуха становился всё серьезнее; он начинал хмуриться, только заслышав шаги темноволосого с утра. Скарамучча не мог понять, что с ним не так. В его сознание и быт вернулись самые жуткие страхи, которые, казалось бы, с возрастом забылись и далеко затерялись. Он боялся начинать разговор, посему всегда лишь молча впивался взглядом в соседа, будто бы боялся не налюбоваться за короткие промежутки времени. В конце концов, Кадзуха не выдержал: — И долго ты будешь выглядывать что-то во мне? — слегка неуверенно, осторожно спросил Каэдэхара, когда с утра темноволосый вновь попытался поздороваться, однако без слов застыл посреди комнаты. В ответ послышалось одно только молчание. Юноша вновь подал голос, однако в этот раз он звучал твёрже. — Скара? — Да?.. — Чего ты от меня хочешь? — Кадзуха, оставив все приготовления, повернулся к другу. Сейчас в его глазах читалось скрытое, но вполне заметное, искреннее негодование. Брови были сдвинуты к переносице, взор необычно строг, а на лице ни тени привычной улыбки. Разве это тот парень, которого знал Скарамучча? — Я... Не хочу, чтобы ты уходил. — Чёрт возьми, мы столько раз это обсуждали... — Но я правда не хочу! Я понимаю, что ты занят, но что мне делать без тебя? Объясни, как мне жить, пока тебя нет. — Настоящий ты никогда бы так не сказал. Ты не такой. Что с тобой, я не понимаю? Ты стал другим, я не вижу моего Скарамуччу. Был бы ты им, то передо мной сейчас бы стоял... Да, высокомерный, лицемерный, но вечно уверенный в себе и вечно чёрствый Скара. Он нравился мне намного больше, чем ты. Я не понимаю, почему ты изменился. Ты перестал быть таким живым и настоящим, каким был раньше. Ответь мне. — Просто... Ты стал моим другом. Я не хочу отпускать тебя, ты... Единственный, кто дорог мне. — Я понимаю, что тебе может быть грустно или тоскливо без меня, но я не могу разорваться и остаться с тобой. Я не хочу оставаться в этой дыре, проседая деньги, но не зарабатывая их. Я хочу прожить жизнь, чувствуя её, чувствуя себя, чувствуя мир и свои желания. Я думал, мы сможем справиться со всеми трудностями вместе. Я думал, что смогу поставить тебя на ноги и воодушевить работать над собой, но ты так ничего и не понял. Ты... Специально не хочешь ничего замечать? Скарамучча приоткрыл рот, пытаясь что-то вставить, однако почувствовал себя рыбой на суше, которая не может выдавить ни слова. Рыбой, которую какой-то мальчишка из реки выкинул на берег, считая это шуткой. Нет, не просто какой-то мальчишка... А Кадзуха. — Так ты всё это время говорил обо мне?.. — наконец прошептал темноволосый, указывая пальцем на себя — И всё настоящее, связанное со мной – дыра? Это ты хочешь сказать? — Извини, Скара, но да. Ты... Вообще хотя бы чем-то занимаешься? Делаешь хоть что-то? Помогаешь мне? Ты хотя бы разговариваешь со мной нормально, а не как с каким-то неземным приведением? — Пойми, этому есть причина... — Ну и какая? — Каэдэхара, покачав головой, ненадолго прикрыл глаза. Скарамучча успел увидеть его тонкие, длинные морщинки под глазами. Впервые заметил, насколько прозрачными выглядят его глаза на свету. Впервые заметил, насколько печальный вид парню придают маленькие, внешне даже суженные значки. — Просто... Ты мне... Я... — Скара слишком загляделся на своего друга, а потому, поглощённый своим минутным восхищением, вновь потерял дар речи. Неловко улыбнувшись, он наклонил голову вниз, будто бы то, что он собирался сказать, было нелепой шуткой — Я тебя... Понимаешь, я... Кадзуха застыл на месте, но взгляд его остался прежним: жёстким, сухим, чёрствым. Он явно всё понял, но от соседа ожидал продолжения начатого предложения. Когда Скарамучча всё же поднял голову, не сменив своей растерянной улыбки, то увидел лишь Каэдэхару, который вновь повернулся к нему спиной. Если бы в тот момент он видел лицо беловолосого, то отчаяние вновь постигло бы его раньше ответа. — Я подумаю. — промолвил Кадзуха, и Скарамучча наконец осознал, с каким сухим пренебрежением была брошена эта фраза. Это отказ. Добрый, заботливый юноша не мог бы принять чужие чувства с такой ненавистью. — Над чем?.. — Над тем, чтобы уехать. — парень ненадолго задержался около Скары, но в глаза тому не смотрел. То ли из отвращения, то ли из удивления он не был многословен, и взгляд его сам за себя говорил о том, что для Кадзухи такая любовь – не норма. — Я с самого начала заметил, что ты необычен. Я думал, это самая обыкновенная мизантропия, которая со временем пройдёт. Если кошку каждый день кормить с рук, она перестанет шарахаться тебя... Так я думал. Но я не знаю, что теперь отталкивает меня от тебя. Понимаешь, я... Я ведь не хочу, чтобы ты расстраивался. Не хочу разбивать тебе сердце, никому такого не хочу... Но как же мне по-другому... Прости меня, Скара. Каэдэхара склонил перед соседом голову в знак извинения, посчитав, что словами утешить Скарамуччу не выйдет – это прозвучало так бесстрастно, будто всё сказанное им сорвалось с уст для одной только галочки в бланке вежливости. Подолгу Кадзуха около друга стоять не стал, надев на плечо сумку и направившись к выходу из квартиры. Темноволосый успел опомниться слишком поздно, чтобы перед его уходом крикнуть что-то более существенное, чем внезапный вскрик о цветке цикламена. Точно... Цикламен. Что с ним сейчас? — Подожди, Кадзуха! — как можно громче выдавил из себя Скарамучча, оборачиваясь так резко, что в шее что-то неприятно стрельнуло — Цикламен! Сколько ему осталось расти? — Около года. — и Кадзуха, хлопнув дверью, вышел в подъезд. "Около года"... Получается, чудесное растение зацветёт только в следующем мае? А как же... Обещание... *** С того дня прошло около двух месяцев, и Кадзуха постепенно начал смягчать своё отношение к Скарамучче. Часто случалось и так, что он с неловкостью во взгляде просил прощения за былые обиды и даже грубость, но ТОГО Кадзухи уже не было. Тему чувств они больше не заводили, как будто заново настраивая свои отношения на положительный лад. Но что бы ни случилось, Скара всё равно был неравнодушен к своему соседу, пускай теперь этого не показывал. Из своего опыта он вынес, что смотреть на любимого стоит скромнее; говорить стараться связаннее; следить за каждым своим словом, чтобы ненароком не вылетела тайная правда. И Каэдэхара, кажется, не замечал этих усердных стараний Скарамуччи скрыть истину. Это означало, что со своей задачей он справлялся. Однако прошло три недели, четыре, а темноволосый начал серьезно задумываться по поводу поиску работы, которая смогла бы приносить доход на жизнь. Он понимал, что вечно висеть на шее соседа не сможет, ибо когда-нибудь они расстанутся и, вероятно, не встретятся больше никогда. От родственников поддержки не было ни грамма, а денежные средства без трудов не получишь никак. Именно поэтому Скарамучча начал поиск источника дохода, что и заставило его раньше времени покинуть Кадзуху. Его высшее профессиональное юридическое образование – единственное, чего он добился за годы своей жизни. Единственное, что успел, что сумел себе позволить. И даже несмотря на то, как убеждали его пойти работать с такими хорошими показаниями, дальше он пробиться не смог. Так и закончилось на окончании учёбы его продвижение в сфере юриста. Теперь же всё иначе. Он сделает это... Если не для себя, то для Кадзухи. Он готов страдать столько, сколько заслуживает. Лишь бы его не оставил единственный человек, которого он не считает чудовищем... Лишь бы его не покинули, лишь бы он вновь не остался один. Лишь бы ему не пришлось вновь справляться со всем в одиночку. Лишь бы не пришлось молчать. Лишь бы не пришлось рыдать. Лишь бы не пришлось затыкать себе рот. Лишь бы не пришлось резать себя. Лишь бы не пришлось винить себя. Лишь бы не пришлось убить себя. Да, Скарамучча смог достигнуть желаемого. У него вышло устроиться специалистом по социальной работе в Санкт-Петербурге, и он не верил своему счастью, когда после отправления резюме его заявку всё же приняли. В северной столице у парня проживала тётка, которая согласилась приютить его ненадолго. Разумеется, пока Скара не устроится в городе, а затем потихоньку начнёт снимать квартиру на свои деньги. Заработная плата, понятное дело, не пятьдесят тысяч, однако на первое дело пойдёт – так рассуждал Скарамучча, успокаивая себя после мыслей о переезде. Отдел профилактики безнадзорности – не самое романтичное место, как это понял юноша. Однако что ещё "неромантичнее" – расставание с Кадзухой. Скара долго и усердно рассуждал на эту тему, однако не понимал, как помягче предоставить эту информацию. Близилось начало августа – практически конец тёплого, нежного, солнечного лета. Долгий световой день; яркие, цветастые закаты; шелковистый ветерок, будто ласковые ладони Каэдэхары... Всё это ему предстояло потерять. •|~~~~~~~~~~|• И вновь сознание вернулось к этому ужасному дню. Начало августа, значит... Кадзуха пытался отдышаться, вытереть щёки и глаза от слёз, устаканить дыхание, проглотить тяжёлый, острый ком в горле. Скарамучча смотреть на него и сам готов был задохнуться. За долгое время и он в первый раз накричал на любимого им человека, за это чувствовав вину. Бедный, бедный Кадзуха. Наверняка, ему сейчас намного хуже. Чёртов цикламен, чёртова квартира... Если бы они никогда не встретились, то сейчас бы не стояли около подъезда многоквартирного дома, размазывая по лицу слёзы. Кажется, Кадзуха успокоился. Он перестал дёргаться, сейчас только изредка всхлипывал, закрыв глаза руками. Опустив голову вниз, к самой земле, беловолосый не произносил ни слова. Он явно был зол, явно обижен и глубоко расстроен, ведь до этого не представлял ухода Скарамуччи по-настоящему. Будто понарошку он решался на собственный шаг к из расставанию, однако не смог. Но сейчас... Сейчас всё зависит совсем не от него. — Гм... Скара... — прошептал он, наконец отрывая ладони от лица. Он исподлобья глянул на друга, больно, мучительно больно сглотнув. В горле что-то кольнуло, будто сейчас он проглотил иглу. — Д-да, Кадзуха?.. — сразу же откликнулся Скарамучча, набирая в грудь побольше воздуха. Ему же казалось, будто кислород в его лёгких кончается быстрее и обильнее былого. — Скара, ты... Забирай цикламен, пожалуйста. В глазах Скары мелькнуло изумление, страх, нерешительность, жалость, нежелание. В конце концов, ему не хотелось. Они двое так долго выращивали этот цветок, пускай время его цветения ещё даже не приблизилось. Кадзуха так улыбался, трогая расточки. Он с таким воодушевлением рассказывал обо всём Скарамучче. Он так восхищался их работой... Всё это было, всё это произошло, но почему теперь ему самому предстоит закончить это дело? Закончить всё в одиночку... — Пускай наш цикламен будет для тебя памятью обо мне. Я не смогу смотреть на него, что уж тут говорить о том, чтобы его выращивать... — А я разве смогу? — отчаянно воскликнул темноволосый, едва ли не поперхнувшись — Ты думаешь, мне будет лучше? Или хочешь спихнуть всё на меня? — Ты сильный, Скара. — Кадзуха лишь покачал головой в ответ, медленно, тяжело вздохнув, будто сейчас кислород был для него чем-то массивным, весомым — Я ведь знаю, что ты сможешь. Тебе только кажется, что ты не справишься. Тебе нужно признать себя. Я не смог и не смог бы сделать это за тебя. Извини. Вот значит, как... Сильный. Нет, он ошибается... В одиночку... Сам... Снова один... Скарамучча хотел бы вскрикнуть о том, как тяжело ему жить в одиночку. Насколько тяжело всегда держать всё в себе, каждый раз вставать, отталкивая всех тех, кто искренне хочет помочь. Но Кадзуха... Он ведь другой. У него доброе сердце, красивая душа, глубокие и заботливые глаза. Невинные фразы слетают с его языка, а слова звучат, будто мелодия, песня, которую не смог бы спеть ни один человек на этой земле. Он один единственный, единственный и неповторимый. Вероятно, последний.