bittersweet spell

3 августа, 2017

      Пятый этаж престижного агентства, продолжающего свою деятельность четвёртый десяток, пугает.       По одному только виду здания снаружи становится понятно, какой прибыльный бизнес цветёт в его стенах. Роскошь, богатство, припрятанное за чересчур чистым, почти что вылизанным интерьером. Мама Минхо всегда называла похожую обстановкой «искусственной». И Минхо с ней полностью согласен: на кафельном полу нет ни одной пылинки, а у него — вся обувь в грязи после летнего ливня. И шагать-то стыдно, оставляя следы после себя — в голове почему-то сразу всплывает возможная цена такого кафеля.       Минхо на одних цыпочках подходит к подозрительно-серому дивану и садится, тяжело выдыхая. Атмосфера тут убивающая, душащая и непонятно чем: то-ли из-за мыслей о том, что прийти сюда было импульсивным поступком, то-ли из-за пустых людей, которых он встретил, пока спускался за кофе на этаж стажёров. Натурально пустых, высосанных до самого дна. Он и сам помнит, каким был после танцевальных тренировок в несколько часов подряд, но его состояние не сравнится с состоянием стажёров, которых он встретил. Девушка, на вид намного юнее, лежала на кафельном полу коридора, трясущимися руками выпивая колу-зеро. Другая спала рядом с ней. Третий оказался мальчишкой, который, после того как закрыл дверь комнаты для практики, по звуку будто упал прямо на пол.       Он шагал по моргу с живыми трупами.       Но самое страшное: он сам повёлся на эту байку о популярности и признания общественности. Сам ведь сюда пришёл, зная, кто такие «стажёры» и «айдолы», в надежде на лучшее будущее. Минхо не готов становиться айдолом, но ему так хочется оказаться не в тени сцены, будучи подтанцовкой, а самому засиять, показать свои танцевальные навыки, отточенные десятком лет.       Глупо-глупо-глупо. Как же это глупо.       Минхо смотрит на куски грязи, что он оставил на кафеле, и думает о том, что он в этом агентстве — как и во всех других, из которых его прогнали — лишний, чужой, неидеальный. Он ценит свою свободу превыше всего остального, готов загрызть любого, кто попытается её отобрать, но собирается связать себя цепью по рукам и ногам контрактом, если его возьмут в стажёры и он получит дебют. Какой позор. Минхо ведь и не пел никогда в жизни — так, пару раз на уроках хора в начальной школе, о рэпе и говорить не стоит — он-то только в невероятно удачные дни способен скороговорку выговорить, не запнувшись на пустяке.       И внутри него такой ком тревоги. Он мечется меж двух огней: уйти прямо сейчас, не дождавшись итогов, и остаться простым студентом или остаться, возможно, получить стажировку, пересилив себя.              Минхо не врёт самому себе: хочется не только признания, но и денег. Хочется ведь, чтобы мать и отец ушли с работы в свой шестой десяток и обеспеченно прожили старость. Хочется получить что-то бо́льшее, чем простое закрытие базовых потребностей. Но мысль о том, чтобы стать айдолом, вызывает лишь напряжённость и обеспокоенность, но никак не удовольствие. Минхо был рядом с ними, Минхо знает, каково им. У них высушенное тело, которое в будущем не будет способно ни на что из-за колоссальных нагрузок; постоянный страх подвести, стать позором всей Кореи из-за любой выходки, которая не понравится общественности; зачастую — зависимости, чтобы скрыть перманентно засевшее в душе беспокойство.       Но Минхо устал оставаться в тени, устал быть позади, пока остальные блистают.       Он на эшафоте. Проблема в том, что любой исход для него — почти смертельный. Минхо не выдержит печальный взгляд матери по возвращению в Кимпхо и её коронной фразы: «ну я же говорила».       В пустынном и безликом коридоре воняет хлоркой.       Стук настенных часов бьёт по вискам.       Минхо всё ещё не зовут в комнату, где состоялось прослушивание, хотя прошло целых полчаса.       Он не смог?       Не получилось?       Стоит радоваться или расстраиваться?       Минхо вздрагивает всем телом, когда слышит чей-то звонкий смех, окатывающий ледяной водой, приводящий обратно в чувства. Он не открывает глаз, притворяется спящим, чтобы не трогали. Нет желания взаимодействовать с кем-либо, даже если это возможное будущее начальство. Если примут — поклонится и извинится потом.       — О, прости, не в курсе был, что прослушивание, — голос на слух, словно совсем недавно сломавшийся. Хрипотца выдаёт. Значит, кто-то юный. Раз уж он первый заговорил, стоит хотя бы поздороваться в ответ.       Минхо открывает глаза — видит взмокшего от пота паренька с пятнами на подмышках и грудине, всё ещё тяжело дышащего, держащего в руках свой смартфон. Одновременно обессиленный, но с ослепительной улыбкой и сверкающими глазами. Вроде бы и живой на вид.       Удивительно.       Юнец кому-то записывает голосовое сообщение: «не, ну ты представляешь! Эти сволочи кулер поломанный не могут заменить, в лифте снова кто-то застрял, я как баран пёрся на пятый этаж по лестнице». И не стесняется ведь, находясь на одном этаже с начальством. Не затихнул на прямом оскорблении, наоборот, повысил громкость голоса, показушно и по-бунтарски. Чтоб его точно услышали. Бесстрашный молодой человек.       Он подходит к автомату с газировками и снеками и, недовольно цокая, достаёт из кармана мелочь, покупая бутылку воды и жадно, за один раз, выпивая её до дна. Аккуратными и неспешными шагами, вопреки вызывающему поведению, он направляется к Минхо и садится рядом, сохраняя между ними расстояние для ещё одного человека.       — На самом деле я бы советовал тебе бежать отсюда нахуй, — хрипит мальчишка, откидываясь головой на стену. Минхо пугается, чувствуя, как голова заполняется ещё более гнилыми мыслями, — Эй, ну я же шуткую! Ну, или устраняю возможную конкуренцию… — посмеивается, звуча увереннее, чем до этого, — Тут хорошо, правда. Разве что, — он указывает пальцем на дверь директорского кабинета, — эти временами дурят. Но не пугайся так сильно: многим стажёрам нравится.       — Как у вас вообще остаются силы функционировать?       — Ну, со временем привыкаешь. Друзья, которых тут находишь, очень помогают!       Звучит он правдоподобно. Может, всё и вправду не так страшно, как думал Минхо. Они на пару минут замолкают. Юнец, судя по восстановившемуся дыханию и закрытым глазам, готов задремать прямо тут.       — Как тебя зовут-то? — спрашивает он, комично приоткрывая один глаз, чтобы бросить заинтересованный взгляд на своего собеседника. Минхо фыркает.       — Минхо.       — Джисон, — он протирает потную ладонь об спортивные штаны и протягивает руку Минхо для рукопожатия. Тот не брезгует ни капли — в жесте уважения сжимает его ладонь в ответ. — Так вот, Минхо. Хочешь, пока ждёшь результатов, услышать одну занимательную историю? — Минхо не особо горит желанием слушать и слышать сейчас, но решает, что сосредоточиться на болтовне Джисона приятнее, чем продолжать сидеть в мучительной тишине. — Мне было четырнадцать, когда я сидел на этом же диване. Давно это было на самом деле, — на пару десятков секунд наступает пауза, во время которой он поправляет растрепавшиеся пряди волос, — ко мне поднялся парень на пару лет постарше, тоже кулер у них на этаже сломался, — Джисон подмигивает и Минхо мгновенно осознаёт, что этот мальчишка знал о прослушивании. — И знаешь, он просто сказал мне: «ты будешь с нами». Просто посмотрев на меня. Поставил перед фактом, так скажем.       — К чему ты ведёшь?       — Ну, знаешь… — он закидывает руки за голову, удобно устраиваясь на диване полулёжа. Каков наглец. — Ты будешь с нами.       — Подожди, где? Кем? Я буквально ничего…       Стальной голос из-за двери бессовестно перебивает Минхо, оповещая, что он может зайти в кабинет за итогами. Джисон хохочет — так раскрепощённо, что невольно заражаешься его бунтовским поведением. Минхо на ватных ногах подходит к двери, напоследок глянув на собирающегося уходить стажёра, и зеркалит его улыбку.       Чувство благодарности разливается в груди. Становится спокойнее.

* * *

8 августа, 2017

      Минхо впервые заходит в двери агентства, гордо сжимая в руках пропуск, гласящий звучное «стажёр». Хотя ему и кажется эта затея всё ещё сомнительной, льстит-то понимать, что тебя выбрали среди сотен похожих парней.       У него расписание на сегодня, можно сказать, лёгкое: две пары вокала для начинающего, перерыв, тренинг-обучение правильного поведения, перерыв и час танцевальной практики.       Не признаваясь в этом самому себе, Минхо всё-таки желает встречи с тем таинственным Джисоном, который, судя по всему, пытался заманить его в секту несчастных стажёров, не иначе. Было в нём что-то цепляющее.       А если быть предельно честным, то не «что-то», а очень многое. Например, эти его смешные попытки в подростковый бунт, граничащие с настоящим нахальством; отказ от формальных обращений, хотя, Минхо уверен, Джисон понял, что он сам — младший; весь уставший, но всё ещё светящийся сильным стержнем изнутри. Минхо такие люди чисто по-человечески нравятся — он заряжается от них энергией и желанием творить.       Минхо поднимается на лифте на тот самый «этаж стажёров». В коридоре на этот раз пусто, ранним утром будничного дня трейни неистово трудятся.       Он оглядывает двери в поисках нужного номера, пока не чувствует себя так, будто находится под чьим-то пристальным наблюдением.       Минхо оборачивается — видит в нескольких метрах от себя Джисона, старающегося бесшумно шагать.       — Вот это у тебя шестое чувство развито, Минхо! — удивлённо восклицает мальчишка, смущённо поправляя кепку на голове. Точно напугать собирался, да не удалось.       — Для тебя «хён», если что, — Минхо решает позанудствовать, совсем чуть-чуть. Он эти формальные обращения как-никак считает важными, хотя бы первое время после знакомства. Тем более, этот юный бунтарь явно нуждается в заземлении.       — Ох, точно, — Джисон, правда, пытается выглядеть виноватым, но Минхо сомневается в том, что тот чувствует хоть каплю стыда. Его улыбка от уха до уха выдаёт. — Я почему пришёл-то… Твоё расписание на сегодня завершено.       — Нет, стой, подожди, оно буквально не началось, — его первый день стажёра нагло саботируют. А может тут действительно таким образом устраняют конкурентов? Уводят куда-нибудь, чтобы отдохнуть, а новенькие, сами того не зная, верят, но на самом деле прогуливают пары.       Джисон хватает Минхо за плечо и тянет за собой в сторону дальнего кабинета.       — Объяснения какие-то будут? Или ты просто уведёшь меня за собой? — возмущенно, повышая тон, восклицает Минхо.       — Второй вариант, если быть честным, был бы лучше, — сухо отвечает Джисон.       Нерациональная часть сознания Минхо уже сейчас хочет ввязаться в драку — мало ли что будет дальше. Начиная первым в сомнительных ситуациях, можно обезопасить себя от любого неожиданного удара.       Рациональная же часть прекрасно осознаёт, что этому хилому мальчишке в любом случае не хватит сил.       Поэтому Минхо позволяет себя увести.       Они заходят в небольшой, но уютный кабинет, обставленный зеленью. Окна зашторены, из освещения — гирлянды на противоположных стенах, стоящие на минимальном режиме. Небольшой стол с ноутбуком, да два длинных дивана по обе стены. Простенько, но выглядит живее, чем любая другая комната этого агентства.       Как только за ними закрывается дверь, Джисон слегка склоняет голову, готовясь объясняться. Ну, хорошо, что не ударил.       — Ладно, серьёзно, прости за это представление. Просто мы стояли в коридоре и болтали во весь голос, пока в аудиториях и комнатах для практик проходили занятия, — Джисон стягивает с волос кепку и устало раскладывается на диване. — Я… Ну, как бы помягче сказать… Дисциплина у меня на грани в этом месяце. Если бы учитель вышел и сделал замечание, кажется, меня бы выгнали.       Минхо беззвучно смеётся, продолжая стоять у двери. А он уж успел надумать, что его хотят побить или похитить.       — Знаешь, не буду лгать: я вообще не удивлён, — Джисон вторит его смеху, — Но вопросы всё ещё остались… Почему я освобожден от всех занятий, во-первых? Во-вторых, если действительно освобождён, то по какой причине?       — Да, точно… Я же говорил тебе, что ты будешь с нами. Добро пожаловать! Эта комнатушка — личный кабинет сформированной группы, готовящейся к дебюту и скорому шоукейсу для шоу на выживание.       Если бы Минхо сейчас пил любой напиток, он бы подавился и, вероятнее всего, умер от столь неожиданной новости. Вопросов после этой реплики Джисона меньше не стало, они, наоборот, выросли в геометрической прогрессии, заставляя Минхо моментально разучиться говорить.       Джисон без слов всё понимает и продолжает:       — Пару секунд, — он встаёт с дивана и включает в комнате свет. Первое, что бросается Минхо в глаза, — надпись на английском, выведенная кривыми буквами на противоположной стене аэрозольными красками: «Бродячие дети». Джисон смотрит на настенные часы и кивает сам себе. — У нас есть где-то минут десять, прежде чем все остальные придут. От занятий ты освобождён начальством из-за необходимости познакомиться с составом. Итак… — на секунду он задумывается, не зная, с чего начать. — Компания нуждается в дебюте мужской группы в кратчайшие сроки, чтобы захватить рынок следующего поколения. Заниматься они этим не особо желают — обленились, козлы, — Минхо бы фыркнул от этой реплики, если бы не находился в таком шоковом состоянии, — поэтому скинули эти обязанности на мальчишку-подростка, самого опытного среди всех стажёров. Сейчас наша группа состоит из восьмерых человек, но мы понимаем, что нуждаемся ещё в человеке из-за слабоватого дэнс-лайна и неорганизованности на отработках хореографии, — Джисон чешет голову, думая, не забыл ли он о чём-то. — Ну… Это вроде всё. Задавай вопросы, если есть, хён, — мальчишка мало того, что нахально-горделиво улыбнулся, так ещё и интонационно выделил «хён», не скрывая насмешки.       Минхо не знает, чего ему хочется больше: вдарить ему подзатыльника или по-братски пожать руку за смелость.       — Почему именно я? Никто из вас не видел, как я танцую.       — Чего ж ты такой наивный, хён? Как только ты прошёл самый первый отборочный этап, месяц назад, стафф скинул нам и твоё фото, и имя, и видео с твоих выступлений на международных конкурсах, — Джисон лукаво улыбается.       Только не это. Его возможная будущая группа видела эти позорные видео с причёской-горшком и спортивными штанами, которые не менялись ни на одном выступлении.       Минхо кидает на него предупреждающий взгляд, чтобы тот не вздумал озвучить вслух ни одну шутку. Джисон беззастенчиво прыскает.       — Раз уж вы так много обо мне знаете… Я бы сказал, слишком много… Вы должны быть в курсе, что я полный ноль в вокале и рэпе.       — Да, мы знаем, — Джисон беспечно пожимает плечами, — Это не проблема. Перед началом съёмок шоу на выживание всего месяц — пройдёшь быстрый курс, просто чтобы понять самые азы. Если получим дебют, первое время будешь брать простые строки, мы поможем, не переживай. Полноценно учиться потом будешь.       Минхо кивает головой и садится на диван, обхватывая волосы руками. Не рано ли ему? Ладно навыки, это не самое важное. Готов ли он морально появиться на экранах телевизоров, а впоследствии, возможно, дебютировать? Выдержит ли он без приличного срока адаптации?       А хочет ли он вообще этого дебюта?       Он ничего не понимает.       — У меня есть выбор? — задушенно спрашивает Минхо, прикрывая глаза.       — Хэй, хён, ты чего… — Джисон садится на диван рядом, в этот раз не оставляя между ними никакого расстояния, соприкасаясь коленями. Он, сомневаясь пару секунд, но в итоге решаясь, нелепо приобнимает Минхо за плечи, видя, как тот медленно начинает терять самообладание. — Да-да, конечно, есть.       А что ему делать-то с этим выбором?       Согласиться и, возможно, получить дебют в крупной компании и, судя по всему, не с самым плохим коллективом? Наконец засиять на сцене и получить столь желанный счёт на карте?       Отказаться и, возможно, больше такая возможность не предоставится? Ему скоро двадцать, следующая мужская группа этого агентства получит дебют только года через четыре… Слишком поздно.       Минхо думал, что у него будет время решить, пока он будет проходить время стажировки.       Почему он так быстро оказался в этой точке? Почему ему не дали больше времени?       — Блять, — выбор потяжелее, чем все его прошлые, — Джисон, так… ладно, всё нормально, — он ненавязчиво, стараясь не задеть мальчишку своей нетактильностью, скидывает его руку со своего плеча и причесывает пальцами волосы. — Минутная слабость, сам понимаешь.       Джисон молча кивает.       — До какой даты я должен сказать точный ответ?       — К следующей неделе, хён, — потеряв весь энтузиазм, понятия не имея, что творится внутри нового знакомого, отвечает Джисон. — Контракт для шоу на выживание будет подписан к следующему понедельнику.       Джисон на глазах сжимается — становится менее раскрепощённым, и вся его спесь куда-то убегает, оставляя после себя жалкое подобие улыбки.       — А ты-то сам почему раскис?       — Не знаю, — Джисон отодвигается к краю дивана, чуть подальше от Минхо, и включает смартфон, чтобы быстро напечатать пару сообщений. — Ты кажешься прикольным. И правда нужен нам.       — А какой у вас план действий, если я окажусь не самой лучшей личностью?       — Ты меня-то видел? — мальчишка звучит расстроенным. — Ничего, перевоспитали бы. Это не проблема.       Они вдвоём замолкают. Джисон продолжает сидеть, уткнувшись в телефон — его пальцы поразительно быстро летают по экранной клавиатуре. Минхо сидит и старается ни о чём не думать. Пару минут тишины важны для того, чтобы полностью перезагрузиться.       Им приходится вернуться в реальность, когда дверь скрипит и в маленькую комнатушку вваливаются семь парней-подростков, шепчущихся о чём-то между собой. Минхо подскакивает с дивана и начинает каждому кланяться в знак приветствия.       — В честь чего так официально? — спрашивает самый низкий из них, за что парень-блондин ловко толкает его в плечо.       — Помолчи сейчас, — звучит грозно. Да и выглядит, честно, так же, по мнению Минхо. Рослый в плечах и со стальным взглядом. — Присаживайся, всё нормально. Джисон ввёл тебя в курс дела?       Минхо кивает.       — Отлично, тогда нам всем стоит познакомиться.

* * *

14 августа, 2017

      Дрожащими руками Минхо подписывает контракт, тем самым соглашаясь на съёмку и участие в шоу.       Особо долго он не размышлял: на следующий же день, после того как познакомился со стажёрами, Минхо позвонил Чану и сказал, что согласен. Тот благодарил его так, будто бы Минхо спас всю планету от вымирания.       Парни, с которыми он познакомился, оказались своеобразными, не похожими друг на друга ничем — и не понятно ведь, как они собрались-то, образовав такую синергию. От их взаимодействия под ложечкой неприятно сосало — у Минхо, можно сказать, такого никогда не было; он со своей танцевальной командой был исключительно коллегами, Бродячие Дети же — само воплощение надоедливых друзей, которых ничего и никогда не разлучит.       С каждым он поговорил на прошлой неделе (с Феликсом с трудом, но удалось. Его корейский не особо блистал, но он в совершенстве владел матами. Удивительный). По ощущениям, даже нашёл общий язык, раз они в кабинете проболтали часов пять, не меньше.       И на каждого Минхо составил дилетантский психологический портрет. Ну, чтобы понимать, с кем будет иметь дело.       Чан был удушен ответственностью. Невооружённым взглядом на его шее виднелись те самые цепи, сковывающие его всего, от которых он добровольно не хотел избавляться, пока не доведёт свою команду до самого конца. Вот только конец был и всё ещё остаётся неизвестным: все вместе или лишившись кого-то? Минхо потребовалось пять секунд общения с ним, чтобы догадаться, что тот лидер, и шесть секунд, чтобы понять, что Чан сгрызёт глотку за каждого из них.       Уджин был безумным гением. В своём неумении держать язык за зубами, в своей настойчивости и желании спорить до победного он раскалывал Минхо, проверял его терпение на прочность, специально выводя на конфликт. Минхо не глуп — выдержал эту своеобразную проверку, не взорвавшись. Тогда старший и преобразился: заулыбался сразу, да потянулся потрепать по голове.       Следующий, Чанбин, ещё один разговорчивый (не затыкающийся ни на секунду), рассказывал про школу и стажёрство, про продюсирование и рэп, хоть Минхо и не спрашивал у него ничего. Зато какие шутки шутил! Да и позорные истории про каждого втихаря на ухо шептал, пока все остальные отвлечены были. Интересный он, жаль, жутко надоедливый.       У Хёнджина в тот день настроения почему-то не было, но он упорно пытался это скрыть, чтобы не испортить первую встречу с новобранцем. Сидел, вставлял пару слов временами и отключался, отправляясь в свой мир. Минхо ничего о нём не разузнал, кроме того, что однажды Хван обозвал учителя, пока тот стоял прямо за его спиной (Чанбин и вправду слишком много рассказал).       Феликс — ну каков проказник — делал вид, что на корейском три слова понимает, а потом гневно жаловался Минхо на девчонок-трейни, задиравших его без причины, не запнувшись ни в одном слове. Он имел какое-то своё очарование и знал об этом, раз так легко развёл Чана на ужин за его счёт.       Сынмин, на взгляд Минхо, — самый разумный среди них всех. Ну, а как по-другому можно назвать человека, который секунд за тридцать отговорил Уджина от внезапно пришедшей идеи пойти в караоке? Он будто отвечал за мозг и рациональность в их команде, и как же хорошо, что он был среди них.       За Чонина у Минхо болела душа; тот казался таким хрупким и мелким для такой индустрии. Но его стойкость поражала: по рассказам, он так много раз оказывался на грани во время ежемесячных оценок, столько раз его хотели выгнать, а Чонин самодовольно утирал всем нос. Снова и снова.       (Джисон на той встрече так до конца и не пришёл в себя. Сидел, трепал свои настрадавшиеся верёвки от капюшона толстовки и помалкивал. Минхо ничего у него не спрашивал).       В целом, да, Минхо точно согласился только из-за них. Они приняли его радушно, с распростёртыми объятиями — как можно было от такого отказаться?       Чан, глядя на то, как Минхо передаёт листы договора следующему, судорожно выдыхает, постукивая его по плечу:       — Спасибо тебе. Ты правда нас выручил, — шепчет Чан в самое ухо.       — Не за что, хён, — отвечает он в тон, сжимает его плечо и выходит из кабинета, не дождавшись остальных, чтобы посидеть в одиночестве в прохладном коридоре.       В конце концов, если Минхо поймёт, что ему не нужна эта карьера, он может просто постараться и вылететь с шоу, правильно?       Тогда ничего не случится.       Съёмки начнутся через четыре дня. Парни заранее предупредили его, что первое время будет безумно трудно.       Минхо думает, что сможет это пережить. Или, по крайней мере, постарается это сделать.       Из кабинета через пару минут вываливаются один за другим все остальные. Они, в отличие от самого Минхо, счастливые донельзя, чувствуют себя всесильными и всемогущими на пути достижения единой цели.       — Мне всё равно на мнение начальства, сегодня мы отдыхаем, — официально заявляет Чан, и семь парней радостно выдыхают, предчувствуя настоящее веселье. Восьмой, Феликс, крутит головой в поисках того, кто бы ему перевёл эту фразу — Сынмин помогает ему понять сказанное, в ухо шепча фразу на английском.       Феликс вскидывает большой палец вверх и улыбается.       — Курс держим на общежитие! — довольно кричит Хёнджин, потягиваясь, и обращается к одному Минхо. — Ты тоже с нами, если что. Не возражай.       Проницательный мальчишка. А то ведь Минхо уже собрался выдать десяток оправданий, чтобы никуда не идти.       Остаётся только кивнуть головой, соглашаясь.

* * *

      Общежитие, в которое он вступает, напоминает захламлённый лабиринт: свернёшь не туда — затеряешься в опасной куче одежды. Запах рамёна и грязных носков, стоящий тут во всех комнатах, любезно напоминает Минхо, что он находится в настоящем убежище четырех парней-подростков.       У них в прихожей — несколько картонных коробок, наставленных друг на друга, подписаны нежными руками разных женщин: «сыну». А внутри — самая разная еда, начиная со снеков и заканчивая полноценными обедами в контейнере.       У них чуть подальше, в коридоре, — наклеенные полароиды во всю стену. Минхо сразу замечает тот, который почти что в самой середине. На нём: совсем-совсем юные Чан и Джисон, улыбающиеся друг другу в студии. Подпись заставляет Минхо нежно улыбаться; она гласит: «мой первый бродячий ребенок, 2014».       У них один шкаф на всех, отчего Джисон и Хёнджин толкают друг друга, споря, кто же первый должен насмотреться на себя в зеркало в полный рост. Чан им за это отвешивает крепких подзатыльников, и те сразу же разбегаются в разные углы.       Какие же они все дети.       Как же Минхо нравится эта атмосфера.       Он помогает разгрузить Уджину и Чану пакеты с покупками для празднования: старшим — четыре бутылки соджу, младшим — пицца и газировки. Те, конечно, ныли нещадно, они ведь тоже хотят хотя бы немного, но Чан над ними не сжалился.       — Минхо, позови всех, пожалуйста, — просит Уджин, когда они втроём заканчивают перетаскивать стулья на кухню и накрывать стол.       — Сейчас, хён!       Минхо заходит в просторную гостиную с диким желанием расхохотаться от увиденного: Чанбин позорно проигрывает Чонину в Мортал Комбат. Кажется, Минхо только что воочию увидел ту самую позорную историю, которую потом расскажет Чану и Уджину.       — Давайте, подъём, — и его беспрекословно слушают. Какими бы проказливыми эти дети не были, старших стараются слушать всегда (ну, или почти).       Все рассаживаются вокруг столика, явно не рассчитанного на девятерых человек. Чонин, видя, что одного стула не хватает, не спрашивая, садится на колени Хёнджина, а тот даже не перечит и начинает трепать его за щёки. Уджин открывает пиццу; Чан разливает соджу; Минхо раздаёт колу.       — И не стыдно пить при младших? — впервые за весь день подаёт голос Джисон, до этого не изнывшись в магазине (от него до последнего скрывали, что покупается соджу, иначе он бы расстроился, по словам Чана).       — Да не особо, знаешь, — отвечает за всех старших Минхо, наконец усаживаясь за стул и откидываясь на его спинку. Джисон украдкой (как ему самому кажется, но Минхо это замечает) поглядывает на него время от времени.       А потом показывает ему язык и злобно-шутливо жмурится.       Сорванец во плоти.       — Ну, ребят, — Чан встаёт во главе стола, как ему и положено, и поднимает рюмку, начиная свой тост. — Я рад, что мы к этому пришли. Вы все — большие молодцы, — Минхо незаметно вертит головой из стороны в сторону, отрицая своё соучастие. Он ничего и не успел толком-то сделать, чтоб его хвалили. — Нет, Минхо, ты тоже. Ты ещё успеешь показать свои навыки на шоу и увидишь, как сильно нам нужен был такой танцевальный лидер, — Чанбин улюлюкает в паре с Джисоном. — Скоро начнутся съёмки, и я уверен, нам будет очень тяжело. Просто помните, что чтобы не случилось, я всегда буду рядом. Мы, все мы, всегда будем рядом, — кто-то всхлипывает, Минхо оборачивается, думая, что это либо Чонин, либо Феликс, но ошибается. Единственный, кто плачет — Сынмин. Неожиданно однако. — За Бродячих детей! За мечту и цель!       Девять парней одновременно в один голос кричат «файтин!», и каждый до дна выпивает свой напиток.       Минхо не может полностью проникнуться этой речью — он их всех всего неделю знает, но понимает, насколько это ценно для остальных; для тех, кто попал в этот состав не по случайности и особенному стечению обстоятельств; для тех, кому их деятельность действительно дорога.       Чанбин глотает соджу как не в себя. Конечно, он-то молодой, недавно ведь совершеннолетним стал. Для него этот напиток пока что — настоящая святая вода. Остальные на эти бутылки смотрят так жалобно, что Минхо не может устоять. Пока Чан и Уджин выходят покурить на балкон, он бесстыдно протягивает пятерым парням свою бутылку, грозя Чанбину пальцем, чтоб тот не проболтался.       Как же мало им нужно для счастья. Младшие хлестают соджу прямо из горла, передавая спиртное из рук в руки, а потом, как ни в чём не бывало, отдают абсолютно пустую бутылку Минхо. Он, может, и хотел бы поругаться на них, но не мог: пять парней смотрели на него, как на настоящее Божество.       — Спасибо, хён! — шепчет Джисон, вытирая рот от жидкости. — А теперь, может, кто-нибудь подскажет, как избавиться от запаха алкоголя изо рта? Чан ведь всё поймёт.       — Не тупи, пицца перед тобою, — в один голос гласят Чанбин и Хёнджин.       Минхо заливается хриплым смехом.

* * *

      Минхо стоит на балконе и морщится от неприятного летнего ветра, морозящего разогретое алкоголем тело. Выпил он больше, чем стоило, это правда — они умудрились послать Чанбина за новыми бутылками. Тот не скупился — купил ещё и младшим. Чан понудел, да свыкся с фразой: «лучше пусть алкоголь дома попробуют, чем за гаражами с незнакомцами».       Не обитающие в общежитии, в том числе и Минхо, переночуют сегодня тут. Негоже младшим возвращаться к матерям в пьяном виде.       Он берёт с подоконника пачку сигарет. Кажется, это Чана. Остаётся надеяться, что тот не обидится за одну украденную. Курит он редко и не особо любит это делать, но побаловаться, особенно сегодня, в последний выходной, хочется.       Минхо затягивается никотином, чувствуя расслабление во всём теле. Давно он не курил, для лёгких это вредно, а здоровые лёгкие, как известно, — залог правильного дыхания во время танцев.       Под воздействием алкоголя в общежитии начинается настоящее мракобесие, от которого Минхо и сбегает: Чан травит шутку за шуткой, показывая настоящего себя, пока менее пьяный Уджин заботливо обнимает его за плечо; Хёнджин, Сынмин и Чанбин милуются, говоря о ценности каждого в своей жизни (если напомнить им об этом с утра, они прибьют, не пожалев, Минхо уверен); Чонин, Джисон и Феликс засели играть в приставку (у них получалось криво-косо и еле-еле, но никто этого не озвучивает).       Минхо уже и не чувствует себя чужим в их компании. Никто ни разу не даёт повода.       Но чуть-чуть отдохнуть надо бы. Эти назойливые ребята ещё успеют ему надоесть.       — Я ненавижу запах сигарет, — язык у говорящего, конечно же, заплетается. Минхо сразу же узнает этот голос и пафосно недовольную интонацию. Так, среди всех Бродячих Детей, говорит лишь один.       Минхо демонстративно затягивается.       — Твои проблемы, — и пожимает плечами, улыбаясь.       Джисон весь заплыл, бедный: глаза затуманенные-затуманенные, на ногах стоять самостоятельно не может (придерживается за перилу балкона), зато какой счастливый. Сияет весь, улыбается ослепительно. Он подходит чуть ближе, глядя на вид ночного Сеула, открывающегося с балкона.       — Кажется, я слишком много выпил, — шепчет Джисон, опасно облокачиваясь на перила. Его бы сейчас по-хорошему на балкон и вовсе не пускать, мало ли что придёт на ум.       — Капитан очевидность, — Минхо снова затягивается, стараясь выдохнуть дым в противоположную от Джисона сторону, вдруг его блевать потянет. — Может, спать ляжешь, а, Джисон?       Правило, которого, как считает Минхо, должны придерживаться все подростки, пробующие алкоголь в первый раз, заключается в том, что рядом всегда должны быть старшие, готовые в нужный момент надавить, но уложить спать. Потому что после первой попойки зачастую и остаются самые неловкие воспоминания.       И он готов быть этим самым старшим для Джисона, даже если его придётся нести в кровать на руках.       — Не-е-ет, хён!       Минхо тушит сигарету, выкидывая её с балкона, и оглядывает Джисона повторно. Ему бы на самом деле в кровать и спать. Он тянется руками, чтобы обхватить его поперёк корпуса и насильно увести в комнату, но тот сопротивляется, хохоча, скачет по этому хлипкому балкону и не даёт Минхо ни шанса его словить.       Минхо сдаётся, смеётся вместе с ним и, выдохнувшись, садится на бетонный пол, протирая рукой вспотевший лоб. Джисон аккуратно, не зная, можно ли ему, садится рядом.       — Откуда в тебе столько сил?       — Не знаю, хён.       Они замолкают, и каждый думает о своём, глядя в усыпанное звёздами небо. Тут, на окраине мегаполиса, их видно намного лучше, чем в центре.       Джисон рядом с Минхо заметно ёрзает, нервничает.       — Минхо, скажи честно… Мы тебе не нравимся, да? — вот и причина его обеспокоенности. Минхо удивлённо поворачивает в его сторону голову, видит напуганные глаза. Появляется желание приобнять его за плечо в попытке поддержать, но он этого не делает.       — С чего ты взял, дурной?       — Ты… не хотел подписывать контракт… на съёмки, — Джисон икает, — Любой бы стажёр… продал душу за такое…       Ли хохочет — громко, почти что истерически. Какие же глупые выводы в голове у этого мальчишки. Зато, зная это, Минхо догадывается, почему тот неделю назад сидел как в воду опущенный.       — Нет, Джисон, — он тяжело выдыхает. До последнего ведь не хотел, чтобы остальные знали правду о том, почему он оказался в агентстве. Подумают лишнего, посчитают тщеславным и жадным. Но правду поведать Джисону нужно, иначе тот совсем себя сгрызёт сомнениями. — Я не уверен в том, что… Ну… Хочу этим заниматься, понимаешь?       Джисон хочет вскочить на ноги от непонятной радости, но почти сразу же падает, ударяясь затылком об твёрдую стену.       — Блять, — шипит он, потирая пострадавшую голову. — Я… я просто подумал, знаешь… Что ты посчитал меня сумасшедшим каким-то… и решил с нами не связываться. Ты ж… меня первым среди всех увидел… а я, кажется, не очень… адекватно себя вёл.       На этот раз Минхо не сдерживается, даже не пытается противостоять своему желанию — приобнимает младшего за плечи (тот удивляется) и укладывает его голову на своё плечо (тот, кажется, замирает, переставая дышать). Джисон такой глупец. И, оказывается, потерянный среди своей же семьи, вечно закрывающийся ото всех и вся, боясь, что его забудут где-то позади.       Его бунтарское поведение для Минхо после этих слов становится лёгко объяснимым.       — Господи, Джисон, нет. Почему ты так подумал?       — Не знаю. Мне кажется… я просто странный. Не такой. Дефектный, может? Мне… много кто такое говорил…       Минхо замирает. Последняя фраза его добивает, заставляет задуматься о том, чтобы набить лица всем, кто хоть раз говорил Джисону подобное. И не важно, что он его знает от силы неделю; и не важно, что они даже не друзья.       «Дефектный» — так говорит про себя восемнадцатилетний ребёнок. Восемнадцатилетний ребёнок, лирика которого поражала своей душевностью (Минхо успел ознакомиться, с чем им предстоит работать); восемнадцатилетний ребёнок, умеющий и петь, и рэповать; восемнадцатилетний ребёнок, оставивший родную семью и дом, уехавший в другую страну ради исполнения собственной мечты (пьяный Чан умеет не только шутить, но и выдавать всю подноготную. Оказывается, все Бродячие Дети болтливые).       Восемнадцатилетний ребёнок, который через пару месяцев будет транслироваться в десятках миллионах телевизорах на известнейшем канале, посвящённому музыке в Южной Корее.       Он даже не знает, что на это ответить. Как переубедить убеждённого в собственной неполноценности?       — Тогда я тоже «дефектный», — в тишину ночи мямлит Минхо. Не самое лучшее, что он мог сказать, но, судя по горящим глазам Джисона, его это полностью устроило. — Гордись этим, сорванец.       Джисон пьяно хихикает в его плечо.       Хрупкий. Трескающийся. Изломанный.       Минхо поворачивает голову, чтобы взглянуть ему в самые глаза, изучить всего изнутри, тот взгляд прячет, зарываясь лбом в футболку старшего.              Им руководит только алкоголь. Только жалость и искреннее сочувствие. Только желание близости. Именно так Минхо собирается оправдывать себя с утра.       Но ночь всё ещё продолжается, она в самом расцвете своих сил и ближайшие часа два никуда не уйдёт. Судя по всему, останется надолго и в воспоминаниях.       Минхо тянется пальцами к подбородку Джисона — тот и не думает сопротивляться, становится почти безвольным в его руках. Смотрит на Минхо из-под опущенных ресниц. Мило.       Он весь милый.       — Ты не будешь жалеть? — Минхо спрашивает серьёзно, в любой момент готовый отстраниться и сделать вид, что ничего не было; он не собирается пользоваться состоянием Джисона.       — Нет… блять, хён… Обещаю, что нет, — звучит выпрашивающе.       Он желает этого не меньше, чем сам Минхо.       Минхо притягивает Джисона за подбородок ближе и целует — нежно и робко, не позволяя происходящему выйти из-под контроля. Обращается с настоящим фарфором, боясь любым сильным движением доломать до конца. Поцелуй выходит детским, столь невинным и непорочным, что Джисон млеет и впутывает пальцы в волосы Минхо, не желая отстраняться.       Временами они прерываются и пьяно смеются над происходящим, пока Минхо не начинает щекотать Джисона. Он сразу же начинает брыкаться, толкаться и завязывает шуточную драку, которая каждый раз заканчивается чередой поцелуев.       Джисон оказывается сидящим на поясе Минхо, пока тот поглаживает его по спине.       Дверь скрипит.       Минхо и Джисон испуганно отрываются друг от друга, боясь даже вздохнуть. На пороге стоит Чан. Его эмоции не так просто прочитать: тот одновременно кажется и злым, и удивлённым, и восторженным. Настоящее ассорти — выбирай, что хочешь.       Джисон переводит взгляд то на одного старшего, то на второго. Те — глядят друг на друга, не отрываясь.       Первый приходит в себя Минхо.       — Джисон, — он звучит намного серьёзнее, чем до этого. Алкоголь будто растворяется и исчезает из крови, а в разуме набатом стучит желание защитить ни в чём невиновного младшего. — Иди, не переживай. Я поговорю с хёном.       Понятное дело, что Чан такому раскладу отнюдь не рад. Это настоящий риск, если станет не исключением, а правилом (Минхо не собирается вновь целоваться с Джисоном, но Чан-то об этом не знает). Группа может распасться, так и не сформировавшись официально, если мемберов поймают за подобным. Тем более с мужчинами. Тем более друг с другом.       Поэтому, да, Минхо Чана поймёт, даже если тот выдворит его из общежития. Лишь бы Джисону не прилетело.       Сорванец глядит сомневающееся — смелый такой, готовый объясняться перед лидером и не желающий, чтоб это делали за него. Но Минхо смотрит на него и просто кивает головой, бессловесно прося уйти.       Он слушает: встаёт и уходит, напоследок оборачиваясь, чтобы посмотреть на Чана.       Минхо поправляет на себе одежду, пальцами приглаживает волосы и встаёт вровень к Чану.       — Хён, я клянусь, это был единичный случай. Так, просто по пьяни, сам понимаешь же.       — Мы поговорим об этом завтра, Минхо, — в его тоне нет ни капли веселья.       Оно испарилось.       Минхо молча кивает.

* * *

15 августа, 2017

      Проснувшись с утра на полу в гостиной, Минхо открывает глаза и видит перед собой Чана, нежно шепчущего «пора вставать». С гудящей головой он отрывает своё еле живое тело от пола и оглядывается — он один в таком состоянии. Общежитие уже давно проснулось, все мемберы суетятся, бегая из угла в угол, прибираясь. Кто-то подносит ему таблетку и воду, если быть честным, Минхо и не сразу понимает, кто это, пока не слышит звучный голос.       — Хён, пей это и подъём! В агентстве через полчаса надо быть, — больше Джисон ничего не говорит, сразу же убегает, на ходу натягивая на себя чистые носки.       Минхо глотает таблетку, запивая водой, с трудом поднимается на ноги, недовольно кряхтя. Они ж все вчера пьяными вусмерть были, каким образом один он так себя чувствует?       Отстояв очередь в душ, он заходит в ванную комнату, закрывает за собой дверь и быстро умывается ледяной водой, глядя на себя в зеркало.       Тогда воспоминания в его голове и оживают. Он вспоминает и тревоги Джисона, и их поцелуй, и застукавшего их Чана. Сглатывая ком в горле, Минхо заново прокручивает сегодняшнее утро у себя в голове: Чан не выглядел злым, Джисон — грустным и сожалеющим. Значит, всё в норме.       Он сам точно ни о чём не жалеет, не привык к такому. Ну, поцеловались, да, со всеми же бывает, тем более оба нетрезвыми были. Конечно, про себя он признаёт, что Джисон привлекательный и очаровательный, завораживающий и дурной в самом лучшем смысле этого слова, но это ничего не значит. Ничего не может значить в их обстоятельствах.       Минхо вытирает оледеневшее лицо полотенцем, натягивает чужую футболку, стащенную с сушилки (наверное, Феликса), и выходит из комнаты, готовый и к посещению агентства, и к серьёзному разговору с Чаном.

* * *

      В агентстве же жизнь крутится бешеным ритмом: первая фотосессия для СМИ, парочка танцевальных репетиций, во время которых Минхо изучает каждого досконально, чтобы понять, как работать будет эффективнее. Тогда-то он и понимает, что, наверное, ему начинает нравиться его деятельность. Он пока не знает, каково это: быть айдолом, участником шоу на выживание, да и стажёром, но в своей стихии, гоняя мемберов по залу пару часов, Минхо чувствует себя замечательно. После танцев — очередная бумажная волокита с точным изучением всех испытаний, через которые им придётся пройти.       О произошедшем накануне не думает, просто-напросто не успевает.       Где-то часов в шесть вечера стафф почти что насильно выгоняет их из здания агентства со словами, что лучше бы отдыхали перед тяжёлыми днями. Девять парней и не знали о том, что желанными гостями тут сейчас не являются — пришли, чтоб отработать положенное, а их гонят.       Семеро расходятся кто куда. Вроде кто-то в кафе собрался, кто-то в кино. В крохотном кабинете на третьем этаже остаются только Чан и Минхо.       Старший, оставшись наедине с Ли, присаживается за стол, жестом приглашая Минхо сесть напротив. Пару минут они просто сидят и смотрят друг в другу в глаза — взгляда никто не отводит.       — Так, ладно, — первым начинает Чан, хмыкая носом. — Обсудим произошедшее вчера ночью… Смотри, первые пару вопросов будут главным, отсюда и следует: мне не нравится ответ — я иду к начальству, и твой контракт будет расторгнут, — он молчит пару секунд, давая Минхо возможность переварить информацию. — Минхо, ты меня понял?       Чан звучит… Угрожающе. Минхо пугается, видя лидера впервые в таком состоянии — он ведь правда злится, судя по стальному взгляду. Он не особо понимает, почему его могут выгнать за такой проступок (никто ж из начальства, общественности и прессы не поймал), но кивает, будучи готовым выслушать.       — Джисон был пьяным, правильно? — Минхо снова кивает, приблизительно начиная понимать, к чему ведёт Чан. — Ты его принуждал к поцелую? Не ври, если да, я всё равно потом от мелкого узнаю рано или поздно.       — Нет, хён. Я бы не посмел.       Чан взглядом роется в его душе, проверяя правдивость сказанного. Молчит несколько секунд и облегчённо выдыхает, откидываясь на спинку стула.       — Слава Богу, — Чан сразу же успокаивается, становясь тем самым, с кем Минхо и познакомился. — Ничего личного, если что. Сам понимаешь: ты почти что незнакомец, он пьяненький мальчик помладше. Я должен был удостовериться.       Минхо действительно его понимает и ничуть не обижается на такой вопрос, сразу же расслабляясь. Столь быстрое исключение ему пока что не грозит. Осталось пройти опрос до конца.       — С остальным всё не критично, — Чан поддерживающе улыбается, —я всё понимаю: у мелкого пубертат поздний, у тебя… Ну, что-то там, в общем. И ничего против не имею, если решите повторить подобное. Просто…       — «Просто»? — уточняет Минхо, так, на всякий случай.       — У вас мало времени, — он смотрит на календарь, высчитывая количество месяцев. — В декабре будет объявлен точный состав группы. После этого вся жёлтая пресса будет желать найти что-нибудь, чтобы подгадить крупному агентству. А там уже и до дебюта, и контракта, запрещающего отношения, недалеко будет, — Чан расстроенно морщится, — так что да, шалости разрешены, но только до декабря.       Эти слова возвращают Минхо в реальность, заставляют вспомнить о том, что, возможно, он будущий айдол. И все сомнения, канувшие в пропасть, на миг снова возвращаются: у него не будет элементарного права на отношения, на любовь. В удивительную индустрию он добровольно вписался.       — Хён, я понял, — Чан кивает в сторону двери, мягко намекая, что Минхо пора оставить его наедине. Младший понимает всё, встаёт со стула, прокашливаясь, и идёт к двери, но замирает на пороге, решая внести ясности: — Нет никаких «нас», хён. И не будет. Меня и Джисона не связывает ничего, кроме того поцелуя.       — Да-да-да, — он насмешливо выгибает бровь, и Минхо уже готовится доказывать свою правоту, как Чан перебивает его мысли: — А, ещё: скажи Джисону, что всё нормально и мы с тобой не подрались. Он сегодня целый день на нервах ходил.       Минхо позволяет себе мимолётную улыбку.

* * *

21 сентября 2017

      За месяц всё поменялось с ног на голову — до этого привычный ритм жизни Минхо оборвался. Он не ходил в университет, взяв академический отпуск на год; не посещал родителей и котов каждые выходные; не встречался с друзьями по ночам в клубах и окончательно вышел из состава своей прошлой танцевальной команды.       Съёмки проходили почти что ежедневно на протяжении всего месяца, где-то снимались для архива, где-то конкретно на само шоу. В перерывах между «Три… два… один! Начинаем!» и «Стоп! Снято!» был шоукейс, первая записанная совместно песня и постановка к ней хореографии, куча интервью, папарацци, первые люди на улицах, узнающие их.       Он научился наслаждаться всем этим. Всё-таки образ айдола, оказывается, можно было воспринимать не только как одни ограничения. В первую очередь это про творчество. Пусть Минхо всё ещё и не проникся музыкой как таковой, но всегда и неизменно он будет любить танцы. И эта индустрия даёт все возможности для роста и развития. Плюс, бонусом идёт опора и поддержка в виде восьми мемберов и стаффа, готового в любой момент поговорить о волнующем.       Но, если быть до конца откровенным, Минхо не то чтобы адски трудился, как было наказано. Нет, он делал свой минимум и именно поэтому его всё устраивало. Это было удобно: сходить раз в день на пару по вокалу, потанцевать чуток в одиночестве, потренировать мемберов пару часов и всё — дальше свободное время.       Пока остальные работали по двенадцать часов в сутки (а некоторые ещё и успевали ходить в школу), Минхо отдыхал.       И всё свободное время проводил с Хан Джисоном.       Они довольно быстро сдружились после той достаточно неловкой ситуации: поговорили пару раз за обедом да стали настоящими неразлучниками. Везде ходили вместе, шутили, смеялись, выводили всех мемберов из себя своим существованием. Были просто друзьями и ничем более, так, разве что флиртовали друг с другом, но никто не воспринимал это всерьёз.       Но Минхо понимал, что будь они в других обстоятельствах — долго бы в подобной стадии отношений не находились. Его влекло к Джисону, и он знал, что это взаимно.       Потом Джисон занял не только «свободное время». Как-то само получилось, что Минхо начал прогуливать пары вокала, думая, что бессмысленно посещать их, когда на обучение осталось так мало времени. Вместо этого он приходил в студию к Джисону, валялся на диване, помогая творческому процессу (может, и мешая, но младший ни разу не жаловался).       Так что да, месяц он провёл замечательно, получая удовольствие от всего происходящего. Иными словами, пытался успеть всё и везде, прилагая минимум усилий. А знал ведь, сам ведь понимал, что способен на бо́льшее.       Сегодня же его день посложнее, чем предыдущие.       — Да-да-да! — Минхо кричит, надрывая голосовые связки, оглушая, наверное, весь третий этаж агентства. Джисон в танцах откровенно не очень силён, всю жизнь предпочитая вместо этого заниматься чем-то более полезным, по его словам. Но Минхо не может оставить его в покое — лучше загоняет до трясущихся ног, но Джисон заблистает завтра на съёмках с Пак Чжинёном в роли судьи. Хореография «School life», которую ему надо будет исполнить, уж откровенно непростая.       Под чутким руководством Минхо, спустя два с половиной часа мучений у Джисона всё получается идеально, начиная от сценической харизмы счастливого школьника, заканчивая движениями пальцами рук.       Минхо, конечно, собой горд. Но Джисоном — больше. Намного.       Джисон налетает на него с объятиями прямо с разбега, случайно вбивая Минхо в стену, но он особо и не жалуется. Сам ведь прижимает к себе насквозь мокрого мальчишку, испытывая искреннюю радость. Джисон не ошибётся завтра и выступит удачно, в полную силу.       Но в Джисоне в этот момент будто что-то ломается — привычный образ мальчишки-сорванца тает на глазах. Он вжимается в тело друга сильнее, пытаясь стать ещё ближе в поисках оплота безопасности, как в лихорадке шепчет «спасибо-спасибо-спасибо» и всхлипывает. Первый, второй, третий раз.       Минхо уверен: Джисон давно не позволял быть слабым. Он понимал, чего это может стоить, знал цену каждой своей ошибки.       Джисон ни разу не говорил о своих проблемах вслух, предпочитая насмехаться над натерпевшимся Хёнджином или разыгрывать несчастного Чанбина. Он был полон энергией, которая в момент заканчивалась и больше не появлялась.       Но Минхо видел всё то, что Джисон так яро скрывал даже от Чана. Он видел каждую деталь. Замечал первый раз — думал, что показалось, а на второй уже всё понимал.       Минхо видел, что Джисон ковыряется в еде на совместных завтраках, обедах и ужинах, иногда даже подносит ложку ко рту, но никогда, никогда в его рот не попадает ни крошки. Он умело заводит разговор во время приёма пищи, чтобы никто ничего не заметил. (Потом от самого Хана он узнал, что во времена раннего стажёрства начальство часто делало ему замечания по поводу веса).       Минхо видел, что у Джисона частенько красноватые, иногда даже вовсе разбитые костяшки, которые он умело прятал в рукавах безразмерной одежды. А зайдя в его комнату в общежитии, рядом с кроватью он обнаружил потрескавшуюся местами стену. Как раз примерно на уровне плеч Джисона. Не сложно было догадаться, что младший таким образом помогает себе избавиться от негативных эмоций.       У Джисона постоянно погрызены ногти; Джисон мастерски умеет отключаться, пропадая в своих мыслях даже во время бурной дискуссии; Джисон, если его нечаянно заденут или обидят, сделает всё, чтобы ударить посильнее, не позволяя себе остаться проигравшим.       Минхо знает, что в этом мальчишке не осталось ничего. Он пуст.       У Джисона и вправду изнутри сильный стержень. Вот только он уже давно пришёл в непригодность.       Ли Минхо не спасатель. Он не решит все проблемы Джисона одним поглаживанием по спине, не спасёт от всего мира и не запрячет в башне, чтобы больше никто и никогда его не обижал.       Но в этот момент, прижимая к себе хлюпающего носом парня, Минхо обещает сам себе, что постарается и сделает всё возможное, чтобы он был счастлив, как бы глупо это не звучало.       Потому что Джисон в этом нуждается. А Минхо готов дать.       Он нежно поглаживает друга по спине, плечам, рукам. Цепляется пальцами за пряди волос, слегка потягивая, пытаясь отрезвить таким образом.       Минхо забывает, что у него самого завтра выступление, и оно решающее. Он на грани исключения, на грани потери всего, что получилось.       Он не готов жертвовать своей целью ради Джисона, продолжая успокаивать его вместо того, чтобы порепетировать хотя бы раз накануне. И так уже много времени впустую потратил — считай, месяц целый.       Но Минхо не может оставить Джисона в таком состоянии и отправить в общежитие в одиночку. Просто не может; не посмеет так поступить. Он выдыхает, принимая окончательное решение.       — Хан-и, поплачь. Позволь себе, — и Джисон давится кашлем, растирает сопли вперемешку со слезами по футболке Минхо. Весь разрывается на незримые атомы.       Той ночью Минхо не репетировал.

* * *

22 сентября, 2017

      Чудес не бывает.       Минхо всегда об этом знал — в детском саду он был тем самым ребёнком, который, по ощущениям, с самого рождения подозревал, что Санта Клаус, навещавший их дом в канун Рождества, — это его отец с приклеенной бородой.       Просыпаясь сегодня с утра, собираясь на решающие съёмки, он предчувствует провал с самого начала.       И это происходит.       Он ошибается в совместном выступлении с Феликсом и Чанбином, которое было поставлено специально для него, в котором его партии были самыми простыми, в котором он ни разу, блять, не ошибался до этого.       Перед Пак Чжинёном он просто взял и перепутал между собой куплеты. Такая глупая и роковая ошибка.       А потом ему дали выбор: ты либо читаешь рэп (о котором Минхо не знал ровным счётом ничего), либо уходишь сразу. Попытаться-то стоило.       Джисон стоял рядом и держал за руку во время репетиции. Не стеснялся никого: ни босса, сидевшего напротив его лица, ни стаффа, которого насчитывалось около пятидесяти человек, ни аудитории, которая увидит эти кадры через пару месяцев. И Минхо справился, да.       Но ошибся на контрольном выступлении.       Было тяжело услышать «исключён», когда наконец удалось полюбить происходящее. Но это было так очевидно. С самой его первой встречи с Хан Джисоном было ясно: этот мальчишка его просто так не оставит. Въестся под кожу, заберёт всё и надоест сполна. Любой ценой.       Он мог потратить проведённое с Джисоном время на саморазвитие и совершенствование во всех исполнительных сферах. Да, времени было мало с самого начала, но это было бы хоть чем-то. Минхо ко всему отнёсся несерьёзно: к мемберам, желающим дебютировать вдевятером, к своей собственной мечте, к своим целям и амбициям. И понял он это ещё вчера; понял, когда потратил последние минуты на Джисона.       Сейчас, крепко обнимая Чана, Минхо не может поверить в то, что был таким беспечным и глупым; жалеет обо всём.              Он понимает, что последний, кто виноват в происходящем, — это Джисон. Потому что он его не заставлял и ни о чём не просил. Минхо сам каждый раз выбирал его. А как можно было этого не сделать? Ведь это тот самый Джисон, который каждый раз дрался с ним, чтобы оплатить такси до общежития; это тот самый Джисон, который поздней ночью прибегал в его комнату, чтобы посмотреть аниме; это тот самый Джисон, который назвал себя «дефектным» и рыдал на его руках.       Это тот самый Джисон, с которым поцелуй на балконе был восполнением желания близости — ни о каких чувствах речи тогда и не было. Разве что мимолётная симпатия. Но потом, в течение всего месяца, чувства Минхо пробуждались, пока он пытался хоронить их в своём сознании и обманывал самого себя.       Минхо тяжело прощаться. Тяжело смотреть в глаза рыдающему Сынмину и понимать, что во всём происходящем только его вина.       Но неразумная его часть вопит о том, что виноваты чувства. Те, которые он испытывал к Джисону, совсем крохотные и только-только зарождающиеся. Они виноваты. Только они (потому что тяжело понимать то, что ты собственноручно забрал у себя шанс на успех). Больше никто и ничто.       Минхо глядит на Чана, Уджина, Чанбина, Хёнджина, Сынмина, Феликса, Джисона и Чонина и чувствует себя каким-то самозванцем среди них. Они все трудились из последних сил, оставляли позади всё, кроме работы, а он… Вместо него на этом месте девятого парня мог быть другой. Например, тот, кто за это место свернул бы шею самому себе.       — Хэй, хён… — шепчет ему на ухо Джисон и сам не знает, что сказать, пока Минхо рыдает у него на плече. Ему всё равно даже на камеры. Но Джисон слишком хорошо узнал своего хёна за месяц, поэтому и прикрывает его лицо ладонью, чтобы никто ничего не увидел. Это должен быть интимный момент прощания между двумя людьми, у которых всё могло сложиться совершенно по-другому. И они это понимают. — Хён… Господи, как же тяжело…       Возможно ли за семь недель привязаться к человеку настолько, что об одной мысли о потере становится больно? Возможно ли так неразумно… влюбиться? Это влюблённость?       Минхо ничего не понимает и не хочет понимать.       Джисон помогает отвлечься: кончиками пальцев другой руки, той, которая не будет видна камере, он почти невесомо проводит по щеке Минхо.       Ему хочется верить, что в этот жест Джисон вкладывает всё, что не может озвучить: пока что безымянные и никому непонятные чувства (Джисон, скорее всего, испытывает их взаимно, Минхо же не слепой), искреннее переживание и сожаление. Младший ведь не глупый, осознаёт, что Минхо вчера потратил последнее время на него, вместо того, чтобы заняться самим собой.       Каждую слезу Джисон заботливо утирает, ловя большим пальцем, сам задыхается от боли в грудине. Но больше не плачет. Наплакался вчера.       Минхо многое хочет сказать в эту минуту. Например, попросить никогда его не покидать, остаться и дальше друзьями с дурным чувством юмора, а возможно, и стать чем-то бо́льшим.       Но это очередная глупая мечта, которая не сбудется.       Минхо ни на секунду не сомневается в Бродячих Детях. Своей энергией они одновременно и разорвут, и вдохновят всю планету. Они будут сиять на всех экранах в родной стране и за рубежом; популярность обязательно к ним придёт, пусть и не мгновенно.       Минхо в это время будет дома. Без возможности увидеть их. Его розовые очки разбились — он понимает, что это будет невозможным. Со временем и Джисон позабудет о стажёре Ли Минхо из-за загруженности собственного графика.       Почему-то больнее всего становится от осознания, что даже если бы Минхо дебютировал, даже если бы они признались друг другу в гипотетических чувствах, шанса на отношения не было бы.       Эгоистичная и оглушающая своими воплями часть Минхо хочет попросить Джисона прямо сейчас оставить всё и уйти вместе с ним. Какие же неразумные мысли. Он бы никогда так не поступил; Джисон не разрушит свою мечту также, как это сделал Минхо.       Обижаться — по-детски, Минхо знает. Он уже давно не детсадовец. Но эта обида сжирает его изнутри, отчего становится тошно. Самое страшное, что он не способен понять, на кого обижается.       Наверное, на жизнь.       Нет, на самого себя.       — Хён, ты слышишь? Хён, мы будем вместе, я тебе обещаю…       Формулировка интересная и престранная. Будь они в другой ситуации, Минхо воспринял бы эти слова как признания в чувствах.       Но явно не сейчас.       Сейчас эти слова из его уст звучат как абсурдная насмешка.       Больше никакого «вместе».

* * *

17 октября, 2017

      В памяти Минхо остались рассыпчатые и ускользающие воспоминания о тех трёх неделях, проведённых в снятой на окраине Сеула комнате метр на метр.       Он съехал из общежития в вечер того же дня, когда его исключили, хотя на выселение было дана неделя. Минхо мог остаться и в общем здании для всех стажёров, но ему хотелось побыть одному; он действовал в пылу разъедающих его эмоций, среди которых главным было разочарование.       Сумка оказалась собрана за жалкие пять минут: зубная паста и щётка, зарядка для телефона, пара футболок и треников, трусы да носки. Вот и все жалкие пожитки. Он толком-то обосноваться тут не успел.       Конечно, хотелось сесть и разрыдаться на захламлённой кухне; хотелось задержаться подольше, чтобы по-человечески попрощаться. Но казалось, что если Минхо проведёт в общежитии ещё пару лишних минут, то уйти он точно не сможет.       Он так никого и не подпустил к себе. Ни пожать руку на прощание, ни перекинуться парой слов, ни обняться.       Боль задавила Минхо ещё на пороге; там же и оставила его расплющенные внутренности и протухшую кровь.       Минхо понимал, что это далеко не конец. Он мог перейти в другое агентство, мог окунуться с головой в танцы и ставить хореографии айдолам, прославившись этим, мог остаться в своём агентстве и ждать возможного дебюта.       Но всё казалось не тем.       Оказалось, что то, в чём он сомневался больше всего, то, чего страшился до последнего, стало неотъемлемой частью его жизни.       У Минхо были накопления, чтобы снять квартиру на недолгое время в центре, но для него комната, пропитанная отвратительной влажностью, в которой помещалась одна кровать да тумбочка, была своеобразным наказанием. Наказанием за собственную глупость и беззаботность.       Матери и отцу он не сказал об исключении. Всё равно этот эпизод вышел бы где-то через месяц. Было стыдно даже заикнуться об этом в телефонном разговоре с матерью, когда та с такой надеждой говорила о том, что её сын станет знаменитостью.       Он не знал, что делать дальше, и предпочитал медленно сгнивать на неудобной раскладушке. Минхо нуждался во времени, чтобы оправиться.       Ежедневно ему звонили или писали бывшие мемберы, Минхо сознательно не брал трубку и не читал уведомления. Им не о чем было говорить.       Иногда он видел (совершенно случайно) количество пропущенных звонков от Джисона. Сорок восемь. В голове истерически бились две мысли: перезвонить, услышать его голос, позволить себе быть счастливым или навсегда стереть его из своей памяти, прозвав чувства к нему главной ошибкой.       И даже тут Минхо не знал, что выбрать.       На четвёртую неделю ему позвонили из агентства — Минхо взял трубку — и сказали, что у него есть ещё одна, считай, последняя попытка дебюта в составе Бродячих Детей.       Феликс, оказалось, тоже вылетел; многое же Минхо пропустил, игнорируя всех вокруг себя. И ему тоже был предоставлен этот шанс.       Он был счастлив — радовался так, что чуть не сломал эту раскладушку, пока пинал воздух ногами.       Но Минхо был и напуган: как спрятать свои гипотетические чувства так, чтобы они не помешали? Как при этом не ранить Джисона? Как сохранить дружбу, которая не станет истоком отношений?       Ответ был прост: нужно работать, репетировать, танцевать, петь, рэповать, а не погружаться с головой в эту самую «дружбу». Минхо знал об этом с самого начала.

* * *

      Накануне, перед тем как вновь войти в здание агентства и обновить контракт на продолжение съёмок, Минхо решается наконец проверить сообщения от мемберов, потому что понимает, что завтра те будут поджидать его около кабинета.       Первым на глаза попадается контакт с именем Феликса. Двадцать три сообщения, последнее из которых было написано пару часов назад.       Минхо пользуется переводчиком, чтобы понять каждое написанное слово на английском, и видит текст, который предположительно был написан в день, когда исключили Ликса.       «Хён… я не знаю, что мне делать… Я сижу на какой-то остановке в дождь, никто не знает, где я… Никого и не хочу видеть… Пожалуйста, приди, я скину геолокацию».       Он чувствует себя сумасшедше виноватым перед этим мальчишкой. Феликс был таким огорчённым, сбитым собственными же мыслями, нуждался в помощи старшего, а Минхо и не видел этого сообщения.       Его пальцы бездумно печатают текст, состоящий из одних лишь извинений, пока Минхо пытается сделать всё, что в его силах, чтобы не отдать себя на съедение вине.       В сообщениях остальных мемберов примерно одно и то же: Чан многократно извиняется; Хёнджин умоляет вернуться, будучи в истерике, потому что за танцы теперь отвечает он один; Уджин записывает пьяное голосовое, спрятавшись в туалете общежития, где говорит о том, что Минхо не хватает; Чанбин отчитывается, как каждый младший себя чувствует (хотя его никто не просил, но сейчас Ли благодарен за это); Сынмин написал всего одно сообщение, зато длиною в строк пятьдесят, не меньше, где благодарит за всё; Чонин пишет, что не вывозит больше.       Минхо отвечает всем; медленно, стараясь выдавить из своего сухого текста максимум эмоций. Душевно просит прощения у каждого и возвращается к тому, от чего так бежал.       Сообщения от Джисона он открывает последними, не зная, чего ожидать и к какой реакции себя готовить. Но организм справляется за Минхо самостоятельно: стоит ему увидеть глупое приближенное селфи Джисона на аватарке, ладони сами начинают потеть от нервозности.       Будто вернулся во времена своей первой любви.       «блять хён… пожалуйста, прости меня. я блять знал, что не стоило тогда разнываться у тебя в объятиях, я ёбанный эгоист, я помнил, что у тебя завтра решающее выступление».       «хён, пожалуйста, не игнорируй».       «мы не справляемся без тебя, хён. чан не может разорваться и ставить хореографию, одновременно сводя нам треки».       «блять ответь!!!»       «не заставляй меня убеждаться в том, что я потерял тебя навсегда»,       «только не смейся, хён».       *голосовое сообщение*       Минхо вздрагивает, когда включает воспроизведение, и слышит мягкое перебирание аккордов на гитаре вместе с тяжёлым дыханием на заднем плане. Джисон начинает мычать в сообщении, напевая одному ему известную мелодию, а потом, когда понимает, что нужный момент настал, — одним шёпотом поёт незамысловатую фразу собственного сочинения: «твои крепкие объятия так теплы; наверное, я даже заплакал, ведь это впервые». Не сложно догадаться, что эта строка посвящается тому самому вечеру в комнате танцевальной практики.       На секунду становится тяжело дышать, когда Минхо вспоминает о собственном обещании установить некие границы между ними.       Он решает не отвлекаться и продолжает читать оставшиеся сообщения, настойчиво игнорируя трепещущих бабочек в животе:       «написал пару строк в перерыве между сном и бесконечными тренировками. догадаешься, о ком они? я сам не смогу озвучить».       «не знаю, ответишь ли ты мне вообще, но…»       «феликса исключили. я не знаю, что делать дальше, хён, понимаешь?»       «пожалуйста, когда тебе станет полегче, напиши мне».       «я очень хочу поговорить с тобой».       «я очень хочу увидеть тебя снова».       «хён, это кринжово писать, но я хочу, чтобы ты знал:       ты мне нравишься… сильно».       Минхо не знает, что ему на это ответить. Соврать, пустить пыль в глаза, поранить и отвергнуть то, что ещё не успело начаться или дать возможную надежду Джисону, при этом осознавая, что ничего не будет?       Минут пять у него занимает правильная формулировка мысли в сообщении, чтобы не задеть Джисона и остаться и дальше хорошими друзьями; минут десять — смириться с мыслью о том, что всё так и не начнётся.       Он отправляет сообщение, которое сразу же помечается прочитанным:

      «Джисон, я тоже по тебе скучал, правда. Прости, что не отвечал, сам понимаешь, состояние не очень было. Не вини себя за моё исключение: во-первых, ты уж точно не виноват, во-вторых, я всё равно вернусь на днях. И… пожалуйста, давай останемся друзьями. Не пойми неправильно, просто если мы начнём… Ну, встречаться… Я снова потеряюсь; я не смогу приложить должные усилия для дебюта. Ты мне очень нравишься, Джисон, но я не готов рисковать. Это мой последний шанс дебютировать вместе с вами, и я должен быть сфокусирован только на работе».

      Ответа Минхо не получает, Джисон просто лайкает это сообщение.

* * *

18 октября, 2017

      Проходя через холл на первом этаже, заходя в самую глубь агентства, куда простым прохожим не пройти, Минхо неловко хихикает в кулак, ведя себя уж совсем как ребёнок. Женщина-администратор косо на него поглядывает, но ему так всё равно.       Впервые пропуск «стажёра» приносит только радость. Без каких-либо «но».       Он быстрым шагом заходит в лифт, нажимает на кнопку третьего этажа и чувствует, как его грудь ходит ходуном от быстро бьющегося сердца.       И правда, соскучился ведь по этим безумным, сам и не заметив.       Минхо почти что бежит к кабинету Бродячих Детей и даже забывает постучаться в дверь, врывается, не испытывая ни каплю стыда. Ожидает объятий, счастливо раздражающих воплей и так, совсем чуть-чуть ругательства за игнорирование. Получает же: крепкую затрещину по затылку от Чана под аплодисменты семерых.       — Придурошный, блять, как же мы переживали, — Чан, наказав, сразу же обнимает, поглаживая рукой по тому месту, куда ударил. Чисто из принципа Минхо хочется поныть (с кем поведёшься, от того и наберёшься), но он знает, что заслужил и побольше, чем обычный подзатыльник.       Посвящение обратно в Бродячих Детей прошло успешно: наобнимались, нажаловались на всё происходящее. Так и надоели друг другу снова за жалкие минут пятнадцать — ну, зато ж все вместе!       Чан, когда все успокаиваются, передаёт в руки Минхо и Феликса стопку бумаг и пальцем показывает, где их надо подписать.       — А если не подпишу? — Феликс не промах: знает, как раззадорить каждого в комнате. Никто всерьёз его слова не воспринимает, но эту напускную злость разыгрывают с радостью.       — Тогда я выкину твой компьютер, — Чанбин злобно смеётся и начинает пятиться к стене, когда Ликс поднимает на него свой взгляд.       — Только попробуй, — думает-думает пару секунд, так, чисто, чтобы все точно понервничали и, не читая, ставит свою подпись в нижнем углу бумаги.       Минхо следует его примеру.       — Если без всех этих шуток, — Чан садится на стол, стоящий посреди комнаты, и выглядит как предводитель всей своры, диктующий новые правила, — постарайтесь. У нас два месяца до эфира, где будет вынесено окончательное решение: всемером или вдевятером. Не совершайте тех же ошибок, я вас прошу, — Феликс и Минхо, как болванчики, кивают.       В голове сто одна мысль; каждая из них заканчивается в точке с именем «Хан Джисон», отказываясь сдвигаться с места. Минхо боковым зрением видит, что сорванец выглядит уж слишком напряжённым с самого начала: ёрзает на несчастном диване, постоянно задевает локтём сидящего рядом Хвана, метает взгляд туда-сюда, вовсю отказываясь даже случайно пересечься с Минхо. Да и выглядит он уж откровенно не очень: веки с щеками припухли, глаза красноватые. То ли переел на ночь, то ли нарыдался.       Учитывая, какое сообщение ему вчера прислал Минхо, ставки сами ставятся на второе.       Каждый по ленивой очереди, кряхтя и ворча, разбредается по своим делам: кто на тренировку, кто на уроки, кто досыпать положенные часы сна. Джисон тоже хочет уйти, Минхо же останавливает его крепким хватом за запястье. Не дело вести себя так, будто ничего не произошло; не дело молчать, когда есть напряженность.       Минхо не хотел бы, чтобы их идеальная совместимость скатилась в смущающее присутствие рядом из-за общих обязанностей. В его глазах единственный правильный выход — дружба.       — Садись, надо поговорить.       — Всё, что надо, ты уже и так написал.       Но садится принципиально на противоположный диван. Джисон сейчас такой угрюмый и до разбитого обиженный. Ведёт себя по-ребячески: вместо диалога — закрывается; молчит и устраивает бойкот.       Минхо судить его не может: сам три недели промолчал, а потом решил по переписке наладить отношения. Глупцом и похуже будет.       — Давай, Джисон, я прошу: всего один разговор. Я не хочу закончить так: в недомолвках и обидах.       — Пошёл ты! Я пытался поговорить с тобой всё это время.       Шах и мат, ответить нечего, он прав полностью. Такое ничем не покроешь.       — Джисон, — Минхо и вправду готов умолять, при этом не потерпев удара по своей гордости. — Пожалуйста, — понимая, что даже такое не работает на сорванца, он идёт на крайние меры: — Блять, что ты хочешь услышать? Страшно понимать, что мои чувства — прямая угроза к успешному будущему. Нашему успешному будущему.       — Нет, не смей использовать такую формулировку! Я лично никакой проблемы в этом не вижу! — Джисон вспыхивает одновременно с Минхо — они поджигают друг друга, дробят весь разум на атомы, оставляя в комнате одни эмоции и чувства.       Минхо злится: закатывает глаза, хрустит пальцами и вовсю пытается не сорваться на Джисона.       — Чан после твоего исключения рассказал о вашем диалоге. У нас есть время, хён. Да, его мало, жалкие два месяца. Но это хоть что-то! Я был бы рад и этому! — Джисон кричит, да так, что слышно, наверное, и за пределами этой комнатушки; к концу своего монолога начинает хрипеть — сорвал голос и так некстати. Минхо, сам того не осознавая, открывает и передаёт ему бутылку воды.       — Дело не в этом, — Минхо мотает головой.       — А в чём, блять? — Джисон жадными глотками выпивает полбутылки и прожигает старшего взглядом. — А, точно! «Я должен быть сфокусирован только на работе»… Как я мог забыть? Так научись время правильно распределять! Представляешь, в сутках двадцать четыре часа, удивительно, правда? Восемь часов занимаешься, восемь — спишь… Это что, получается у тебя остаётся целых восемь часов свободного времени? Удивительно… — из Джисона льётся потоп сарказма.       И только благодаря этому пылкому монологу Минхо понимает, что Джисон прав. Минхо ослеп, оглох и разучился мыслить где-то в дороге к агентству. Скорее всего, даже раньше.       — И что ты предлагаешь?       — Не делай вид, будто не понимаешь, о чём я, — и дальше не продолжает. То ли стесняется сказать о своём желании вслух, то ли специально хочет, чтоб это произнёс Минхо.       Минхо встаёт с дивана, наконец чувствуя пришедшее спокойствие, готовый снова взять на себя роль ответственного за их шалости. Подкрадывается к Джисону медленными шагами, нависает над ним тенью — тот же замирает весь, млеет на глазах, и вся его злость убегает.       Воздух в комнате наэлектризовывается — дыхание спирает.       Минхо проводит рукой по щеке Джисона, нежно оглаживая, лаская, приручая.       — Джисон-и хочет отношений? — Минхо бесстыдно дразнится и наслаждается тем, как краснеют щёки Джисона, и он сам весь вжимается в этот диван, боясь растечься прямо на нём.       Как же всё, оказывается, было просто.       Минхо наклоняется и бережно обхватывает полностью расслабленного Джисона за бёдра, сажая на стол Чана. Ноутбук почти падает, стол под весом ненадежно шатается и скрипит, зато Джисон улыбается во все тридцать два зуба, и в его глазах ни капли обиды.       Что будет после прямого эфира в декабре, и как они разберутся со своими чувствами — явно не проблема сегодняшних Ли Минхо и Хан Джисона.       Переживания по поводу страха вновь вылететь тоже не проблема. В этот раз Минхо сумеет воспользоваться своим мозгом и правильно распределить время, в котором будет успевать и учиться, и любоваться на сорванца.       Сейчас всё уж точно не проблема.       Минхо не думает ни о чём, Джисон успешно ему в этом помогает, обхватывая его ногами за талию, прижимая ещё ближе к себе. Горячо; интимно; жарко. Но и Минхо так просто ему не сдаётся: целовать отказывается до последнего, каждый раз успешно уворачивается от его губ, распаляя руками, снующими по грудной клетке и талии. Играется, дразнит и в открытую наслаждается.       — Блять, хён, я тебе врежу, если ты сейчас меня не поцелуешь.       — Какая дерзость.       Джисон бьёт его пяткой по заднице — это вроде и портит атмосферу, а вроде и дополняет её, делая происходящее чем-то родным и нужным.       Минхо ужасно соскучился.       Он опускает голову, соприкасается нос к носу с Джисоном — бабочки в животе ликуют. Им наконец позволили жить, выпустив на столь желанную свободу.       — Всё закончится через пару месяцев, — Минхо уточняет на всякий случай.       — Заткнись, блять.       И Джисон получает желаемое: тянется за поцелуем самостоятельно, обхватывает лицо Минхо дрожащими ладонями и прижимает так, что столкнувшимся носам становится больно. Как же он нуждался и как давно он этого хотел.       Минхо излишне трепетен к Джисону: боится сделать что-то не так, боится перейти границы дозволенного, боится увлечься. Но сорванец решает всё за него: отрывается от онемевших губ с пошлым звуком и проходится поцелуями-бабочками по линии челюсти, спускаясь ниже к шее.       Делает он это так неопытно, так удивлённо, словно совершает для себя новые открытия: вот Минхо издаёт тихий выдох, когда он засасывает кожу на шее, оставляя пунцовый засос; вот Минхо закатывает глаза, когда он запускает свои пальцы в его волосы.       Старший позволяет ему всё.       Руки Джисона тянутся к вороту футболки Минхо, тот, тяжело выдыхая и сглатывая, останавливает его, мгновенно жалея об этом.       — Джисон-и, милый, не тут, — он не хочет осквернять это чудесное место. Сорванец пугается своих же действий и неловко заводит руки за спину, чувствуя себя виноватым. Как же он на самом деле боится разочаровать. — Хэй, мы всё ещё в агентстве, дурной. Не расстраивайся.       Минхо заботливо треплет его по голове и трепетно убирает выбившуюся прядь за уши. Весь раскрасневшийся, с припухшими и влажными от поцелуя губами, с заплывшими глазами и хмельным взглядом. Будь Минхо чуть поглупее и слабее, сдался бы ему прямо тут.       — Котёнок, — он потирается носом о висок Джисона, наслаждаясь медовым запахом его шампуня, — пойдём на пары. Это важно для меня.       Джисон тотчас приходит в себя и возвращается обратно на землю, когда вспоминает, что нахождение Минхо в группе всё ещё остаётся под вопросом.       Они нежатся ещё пару минут, просто обнимаясь и наслаждаясь происходящим, а напоследок, прежде чем начать собираться, Минхо печально шепчет в самое ухо:       — Потом будет больнее терять друг друга.       И оба знают о том, что это сущая правда.

* * *

19 декабря, 2017

      Они постарались на славу и потратили оставшееся у них время крайне разумно. Были наедине друг с другом в любую свободную минуту: ходили гулять по улицам, сцепившись мизинцами, натянув медицинскую маску до ушей, целовались, просматривая дорамы по ночам, закрывали двери спальни на замок, когда все мемберы уходили по делам, и занимались любовью, засыпая в обнимку. Пытались узнать друг о друге всё, что могли, чтобы вместить историю длиной в целую маленькую жизнь в пару месяцев и никогда о ней не забывать.       Минхо нашёл для них «их» место на берегу реки Хан под низкой ивой, где можно было спрятаться от всего мира, но при этом за всем ним наблюдать; Джисон познакомился с котами и родителями Минхо, сразу став главным желанным гостем в их семье; Минхо подарил Джисону цепочку (очень дорогую) с кольцом на ней, в надежде, что это будет напоминать ему о двух проведённых вместе месяцах; Джисон заботливо следил за расписанием Минхо, пинками отправляя его на занятия и не позволяя прогуливать.       Иными словами, они пытались создать как можно больше совместных воспоминаний.       Но время жестоко, его ничем не остановишь, как бы не пытался — и наступает день, когда их выступление будет транслироваться в прямом эфире, после которого голоса реальных зрителей решат исход всего.       Это были лучшие два месяца в жизни Минхо. И ему чертовски больно их терять.       Джисон с утра не отлипает от него, не стесняясь никого из мемберов, сидит у него на коленях во время завтрака, обхватив всеми конечностями; идёт вместе с ним в душ под громкое улюлюканье Хёнджина. Минхо пытается приободрить его: улыбается, треплет по волосам и касается в последние разы: якобы случайно находит его ладонь своей в машине, якобы случайно засыпает у него на плече, якобы случайно закидывает ноги на его колени.       Они так привязались друг к другу, что отвязать кажется невозможным. Но оба понимают, что надо, что игра стоит своих свеч. Их никто не разлучит, если удастся дебютировать вместе, просто свою любовь придётся переучиться проявлять по-другому — больше не будет никаких свиданий и поцелуев, никаких долгих объятий и разделённой на двоих постели. Но Минхо и не исключает тот вариант, в котором они вовсе перестанут общаться, и этот кажется более реальным.       В гримёрке на нервах все, и у каждого одна и та же причина. Но они не позволяют себе раскисать — крутятся да вьются вокруг Минхо и Джисона, ведут себя как настоящие клоуны: кричат, верещат, смешат. Видят ведь, как плохо этим неразлучникам.       Выступление проходит отлично — ни единой загвоздки.       Пак Чжинён не делает замечаний — улыбается и гордо смотрит на них.       Зрители голосуют за дебют вдевятером — Минхо радуется этому, только чтобы своим печальным видом не расстроить других.       Потеряв одно, он приобретает другое — исполнение своей цели и их общей мечты. Конечно, ему это нравится. Но стоило ли оно того, если Хан Джисон больше никогда не будет его; если он сам не будет Хан Джисона?       Ответа на этот вопрос нет, в ближайшее время его и не будет.       Мемберы, до дури счастливые, закупаются в ближайшем круглосуточном тремя пакетами дешёвого алкоголя, снеков и сладостей; тащат их в общежитие непосильным трудом.       В общежитии Чан разгружает пакеты, выстраивает их всех рядом со стеной, достаёт полароид и фотографирует; потом эту фотографию лепит в самое сердце их настенного фотоальбома.       Минхо сожалеет, что не может порадоваться с остальными. Джисон так вообще чуть ли не плачет.       Но это больше не его забота. В ближайшее время, пока воспоминания так свежи, точно нет. Слишком много глупостей они могут натворить.       Тост Чана; несколько бутылок соджу на голодный желудок; веселящиеся мемберы, танцующие друг с другом; Джисон, ведущий его за руку в свою комнату.       Минхо не успевает ничего понять, как уже оказывается на кровати Хана, пока тот копается в своём компьютере. А ведь он даже и не сопротивлялся, ничего против не сказал. Как же дальше им будет тяжело.       Минхо терпеливо ждёт, теребя заусенцы на пальцах, знает, что Джисон просто так не привёл бы его в комнату. Может, таким странным образом, сидя за своим компьютером, он желал попрощаться.       Честно, старший ничего не понимает: зрение уже давно размыло алкоголем. Разум и подавно.       Пару минут ожидания и Джисон включает какую-то знакомую мелодию. Он садится рядом с Минхо на кровать — всё также не говоря ни слова — и соприкасается своими коленями с его.       Проигрыш заканчивается, и приятный голос Джисона разливается во всей комнате. Минхо не сразу осознаёт, о чём поётся в этой кривосведённой демке, и уж точно не сразу понимает, откуда знает эту мелодию. Только где-то к концу первого куплета он слышит слова, которые когда-то выбил себе на подкорке мозга.       «Твои крепкие объятия так теплы; наверное, я даже заплакал, ведь это впервые».       Это те самые строки, которые Джисон пел ему в голосовом, перебирая струны на гитаре.       Вся эта песня посвящена ему.       Минхо вскидывает брови, не веря. Смотрит на Джисона, тот просто кивает, смущаясь и пряча взгляд.       Он начинает прислушиваться к каждому слову, к каждой метафоре, заставляя свой пьяный мозг работать на износ, чтобы никогда не забыть. Минхо уверен: Джисон больше никогда не даст ему прослушать эту песню.       Его рука, живя отдельной жизнью, судорожно обхватывает вспотевшую ладонь младшего, сжимает так, что Джисон вскрикивает, Минхо не отпускает. Продолжает держать, пока песня не заканчивается.       Первые секунды тишины он надеется, что не заплачет. Совестно как-то расставаться в слезах, хочется запечатлеть их недолгие отношения как нечто светлое и блаженное. Но Минхо переоценивает свои способности — где-то секунду на десятую его пробивает на рыдания. Джисона рядом тоже.       Как не утратить всю силу мигом, оставляя того, кто показал настоящий свет?       Как найти настоящий свет потом, утратив всю силу?       — Это становится невыносимым, — всхлипывая, выпаливает Джисон, зарываясь лбом в плечо Минхо.       — Послушай меня, Джисон-и, — шепчет Минхо, вытирая слёзы с глаз. Чувствуя всю серьёзность ситуации, его язык даже перестаёт заплетаться. — Я люблю тебя, ты же знаешь?       Джисон кивает, но Минхо этого мало. Он обхватывает пальцами его подбородок и заставляет посмотреть на себя. Младший весь заплаканный, с раскрасневшимися глазами и явным запахом соджу изо рта.       — Я не говорил тебе эту фразу до этого, но я хочу, чтобы ты запомнил это, хорошо? — Джисон снова бездумно кивает. — Да, это грустно и больно, но на пороге новая жизнь. Та самая мечта, которой ты грезил… сколько? Четыре года? Ты сам понимаешь, что это стоит того.       — Но… почему… много айдолов же… в отношениях… просто скрывают… Та же самая Дахён-сомбэнним… Она года три встречается с менеджером… — Джисон теряет контроль над собой: это слышно по тому, как он начинает задыхаться, и видно по тому, как его всего потрясывает.       Минхо проводит ладонью по его потным волосам.       — Ты сам понимаешь, что это не то же самое, котёнок. Наша страна не то чтобы является толерантной; общество всё ещё нетерпеливо и к гетеро-отношениям между айдолами, — он объясняет ему, раскладывая по полочкам каждый возможный контраргумент, чтобы Джисон не смел и подумать о том, что расстаются они просто так, — Дахён-сомбэнним — участница всемирно известной группы, мы же — будущая экспериментальная группа. Чувствуешь разницу? К тому же к её отношениям с самого начала агентство отнеслось нормально. Менеджер же человек не публичный.       — Хорошо… Да, я понимаю…       Минхо даёт Джисону время, время прорыдаться вдоволь, расслабиться и прийти в себя настолько, насколько это возможно. Сам он прикрывает глаза, и в них ретроспективой проносятся последние два месяца.       — Джисон-и, спасибо тебе за эту песню.       — Хён…       Минхо обхватывает ладонями его лицо, вглядывается в каждую неровность на ненакрашенной коже, рассматривает побледневшие губы и не расчёсанные брови, цепляется взглядом за родинку на щеке. Даёт и себе самому необходимое время.       — Как там пелось, а? «Как вулкан», да? — бормочет Минхо, сталкиваясь носами с Джисоном. Он, кажется, и не дышит вовсе.       Их последний поцелуй окрашивается жгучей любовью — она витает между ними, заполняя каждый сантиметр комнаты своей магией. Бабочки, бьющие крыльями по рёбрам, погибают одна за другой, задавленные обстоятельствами и необходимостью. Джисон отказывается отстраняться, смешивая слюни со слезами.       Этот поцелуй — последний и самый горький.       Минхо напоследок оставляет невесомый поцелуй на щеке Хана. Там, где у него родинка.       С быстро бьющимся сердцем он встаёт с кровати и, даже не обернувшись, выходит из комнаты, зажимая рот рукой, чтобы не начать рыдать в голос.       Он никогда не думал, что будет способен на такие чувства. Оказывается, и такое с ним случилось. Жаль, что не в том времени и не в том месте. Зато к тому самому человеку.

* * *

31 декабря, 2018

      Год пролетает незаметно и всё, что остаётся после него, — целый ряд воспоминаний, в который когда-то сложно было и поверить.       Слушая тост Чана в ночь Нового года, Минхо выпадает из реальности, думая о том, сколько всего нового они успели сделать за этот ничтожно короткий промежуток времени.       Бродячие Дети снимались в многочисленных шоу, участвовали в развлекательных программах и выиграли первые действительно важные награды на осенних премиях. Бонсаны, сверкающие на полке на стене чуть повыше их полароидных фотографий, одним своим видом каждый раз напоминают: да, у них всё точно получилось. Слёзы, нервные срывы, страх — всё это стоило того, потому что то, что они приобрели взамен — бесценно. Это и возможность развития в своём собственном пути, наконец найденный «цвет» их творчества, и куча людей, разбросанных по всему миру, поддерживающих их. Они снимали клипы, записывались-записывались-записывались, не жалея себя. И всё исключительно по собственному желанию. Руководство уговаривало приостановиться, чуток отдохнуть, иначе «вы словите выгорание», но им не помешало даже это. Их дискография за год пополнилась на три мини-альбома.       Минхо, допивая до дна свой фужер детского шампанского (это была идея Чонина; завтра рано с утра им на съёмки, и алкоголь в крови накануне явно никому не нужен) под секундный обратный отсчёт, крутящийся по телевизору, осознаёт, что им есть куда стремиться дальше. Что это далеко не конец. И у них есть все возможности для этого. Их успех для остальной индустрии, наверное, смехотворен; они не так уж и известны. Но Минхо всё равно, главное, он наконец нашёл то, что искал; наконец нашёл своё место.       Ему стыдно признаваться перед самим собой в таком, но да, он не жалеет ни о чём. Разбитое сердце — минимальная цена, которую можно было отдать за всё, что он успел испытать за этот год.       Но главное не успешность, деньги и признание, как Минхо думал ранее. Любовь к творчеству оказалась в нём сильнее, вопреки ожиданиям. Он нашёл себя в своей деятельности; не только в танцах, не только в перформансах. Нет, в самой музыке, к которой раньше не чувствовал ничего. Минхо весь год чиркал лирику в блокнотах, которые вовсю отказывался показывать Чану, остававшись наедине в общежитии, играл без остановки на синтезаторе Чонина, подбирая нужные мелодии. Нашёл вокальную школу за пределами компании, на посещение которой всегда находил время, даже если расписание было напрочь забито.       Он многому научился за этот уходящий год. В первую очередь: заново жить.       Минхо радостно кричит под стать остальным, когда отсчёт заканчивается, и на экране ярко-красными цифрами горит «00:00». Дети аплодируют, заливаясь смехом, — они все, все без исключения готовы к новым совершениям.       Он позволяет себе бросить взгляд на Джисона. Это его давно выработанная привычка, появившаяся с тех пор, как им пришлось оставить друг друга. С самого первого зимнего дня их расставания он приглядывал за младшим, и сейчас, по прошествию года, Минхо смело мог сказать, что тому намного лучше.       Джисон расцвёл, будто вылупился из скорлупы, скинул, наконец, с себя оболочку парня-бунтаря. Явил миру настоящего себя — сочувственного, болтливого и добродушного юношу, каким был в редкие минуты наедине с группой.       После той декабрьской ночи Джисон около месяца, данного группе на достойный отдых перед подготовкой к дебюту, не мог встать с кровати. Их расставание сильно ударило по нему. Чан чуть ли не пинками отправил его к психологу, и он до сих пор посещает его по вторникам и четвергам (Минхо знает всё о новой жизни Джисона).       Сам Минхо оправился довольно быстро: просто заглушил алкоголем и долгими разговорами с Сынмином. Этот так вообще оказался настоящим героем, раз на протяжении двух месяцев выслушивал нытьё старшего.       — Салют! Салют! — Джисон скачет на месте, глядя в окно, на вспыхивающие в небе фейерверки разных оттенков. Чан стоит рядом с ним, обнимая за плечо, пока остальные разбегаются кто куда — Хёнджин с Чанбином, судя по всему, собираются втихую на улицу.       Минхо ничего не говорит об этом Чану. Пусть идут.       Джисон продолжает стоять у окна и глядеть на фейерверки, пока Чан яростно пытается доказать ему, почему они обязаны добить до конца ту песню, которая последние полтора года пылится в ноутбуке. По Хану видно, что ему не особо это интересно, уж точно не сейчас, во время того, как он явно наслаждается происходящим.       Он повзрослел.       Первое время они избегали друг друга и не скрывали это ни от кого. Никому не было обидно или досадно, оба понимали, что так будет намного проще отпустить свои чувства. Потом уже пришлось регулярно видеться, как только дебют начал подкрадываться, но стало намного проще: боль больше не ломала изнутри. На камерах они временами переговаривались либо шутили, но это стало рабочей привычкой, не больше.       Чувства на самом-то деле никуда не пропали — так, просто затихли.       Минхо, конечно, скучает. Он скучает по всему: по его искреннему смеху из-за странной шутки, отпущенной старшим; по жарким дискуссиям о просмотренных дорамах; по медовому запаху его волос; по солнечному взгляду и плескающейся в них любви.       Это странно, да. Видеть его каждый день, проводить по двенадцать часов бок о бок и знать, что ничего не будет так, как раньше.       Минхо встаёт с насиженного места, когда понимает, что на кухне никого, кроме них троих, не осталось. Подслушивать разговор не очень хотелось, мало ли что услышит. Поэтому он прихватывает пуховик с вешалки и идёт в гостиную, чтобы пройти на балкон.       По дурной привычке, как только он выходит на свежий воздух, его рука сама по себе тянется к тому месту, где у Чана лежат сигареты, но он вовремя одёргивает себя. Сейчас никотин — это редкое удовольствие из-за страха посадить голос.       Он достаёт телефон и залипает в социальных сетях, просматривая новостную ленту. Натыкается на пост, случайно выпавший в рекомендациях, где фанаты обсуждают следующий камбэк и усмехается тому, насколько их догадки по примерным датам верны.       Дверь балкона скрипит, и Минхо оборачивается, сталкиваясь взглядом с Джисоном. Тот глядит в ответ крайне удивлённо и уже пятится обратно к выходу.       — Если ты хочешь побыть один, я уйду, — Минхо просто пожимает плечами; всё равно он тут ничего не делает, просто стоит. А вот Джисон выглядит… раздражённым? Волосы растрёпаны, кулаки крепко сжаты (психолог, к слову, отучил его от аутоагрессии — больше Минхо ни разу не видел его костяшки кровящими). — Что-то случилось?       Джисон мнётся, видно, как над его головой крутятся шестерёнки, а мозг не останавливается в своих раздумьях. У него бывало такое и раньше, Минхо помнил. Только сейчас он даже и не знает-то, это вообще его дело? Где та самая грань, которую они не соизволили прочертить? Корректно ли интересоваться состоянием Джисона и вообще разговаривать с ним?       — Можешь не уходить, всё нормально, — Джисон встаёт рядом (но не касаясь плечами) и тянется руками за пачкой сигарет.       Минхо хочёт осадить его, напомнить о наказании менеджера, о важности чистого и мелодичного голоса, но вовремя останавливается. Это не его дело.       Между ними в воздухе застывает нервозность потому, что Джисон на взводе: руки трясутся, пока он пытается поджечь сигарету, а когда ему удаётся это сделать, он слишком долго затягивается и закашливается от этого.       Что такого произошло за последние минут десять его отсутствия на кухне?       Почему Джисон, тот самый Джисон, всей душой ненавидевший запах сигарет, стоит прямо сейчас и курит, как вне себя?       — А говорил, что ненавидишь, — Минхо не сдерживается, парирует, сам не зная зачем.       Джисон оглядывается на него, пару секунд стоит и хлопает ресницами, пока к нему не приходит осознание, о чём конкретно вспомнил Минхо.       — Ну, время всё меняет, — он прав, как обычно. — Ты как сам-то вообще?       — Думаешь, я так просто отвечу на этот вопрос, видя, что ты сам еле сдерживаешься от того, чтобы не спрыгнуть с этого балкона? — Минхо умело скрывает своё неподдельное беспокойство за саркастичным тоном. Он, хоть и понятия не имеет, где грань, поговорить-то взаправду хочет, особенно, когда предоставляется возможность, а Джисон выглядит таким обеспокоенным.       Младший же сокрушённо фыркает.       — Я переобуюсь: время ничего не меняет, когда дело касается тебя, — он затягивается и на пару секунд задумывается, пока Минхо изучает его профиль, даже не пытаясь этого скрыть. Всё равно Джисон всё понимает. Оказывается, если рассматривать его вблизи, он сильно изменился: щёки стали поменьше (ему остаётся лишь надеяться, что это снова не из-за диет), глаза же выразительнее. — Ну, если кратко: с тех пор, как мы расстались, я не написал ни одной песни. Чан, несомненно, добрый, но и его терпение не бесконечное, — он глухо, почти истерически смеётся между словами.       Минхо об этом и не подозревал. Видимо, это хранилось в какой-то тайне ото всех остальных участников, чтобы те не переживали. Всё-таки творческая потеря одного из продюсеров сильно бы ударила по группе.       — Нет, всё-таки правду говорят, — Джисон продолжает, выкидывая недокуренную сигарету с балкона, неприятно морщась (скорее всего, из-за запаха). — Первая любовь — отличный источник вдохновения. Жаль, его так легко исчерпать, — Минхо догадывается, как сильно по Джисону ударила эта неспособность к творчеству. Продюсирование и написание лирики — одна из тех вещей, благодаря которой младший долгое время продолжал держаться на плаву, сублимируя все чувства в музыку.       — Может, тебя способен вдохновить этот разговор? — Джисон насмешливо выгибает бровь. — Ну, знаешь, тот самый балкон, где случился наш первый поцелуй… А сейчас мы тут стоим и разговариваем друг с другом впервые за год, не считая всяких съёмок.       — Иди ты.       Минхо нравится, что они так спокойно обо всём говорят и между ними нет неловкости. Это в какой-то степени придаёт уверенность дальше продолжать разговор, ведь он не знает, повторится ли он снова.       — Мне жаль, правда жаль, Джисон. Я могу как-то помочь?       — Знаешь, если бы я был тем, каким был ранее, сейчас бы определённо сказанул что-то в духе «просто поцелуй меня», но, к сожалению… — он замолкает, обдумывая что-то.       Минхо решает прервать его так и не сформатировавшуюся мысль, заставив дать ответ быстрее. Что-то похожее на интуицию подсказывает ему, что всё не так просто.       — «Но»?       — Да никаких «но», если быть честным, — Джисон пожимает плечами и поворачивается корпусом, чтобы в первый раз за вечер полноценно взглянуть на Минхо, — я и сейчас этого хочу.       Минхо даже не пытается сделать вид, что удивлён из-за этой реплики. Просто спокойно выдыхает, стараясь утихомирить скачущее в груди сердце. Часть его хочет быть таким же смелым (или беспечным?) в своих желаниях, как сам Джисон, часть же — вспоминает о том, ради чего и почему они изначально расстались. Не всё так просто и жизнь не должна состоять только из влечения к удовольствию; секундная слабость потом однозначно превратится в постоянство, которое окажется опасным.       — Я буквально вижу, как ты в голове перечисляешь все «за» и «против», — Джисон фыркает, насмехаясь над его нерешительностью. — Слушай, хочешь, я раскрою тебе одну тайну, на обсуждение которой потратил три сеанса у психолога?       Минхо заинтересованно приподнимает брови, кивая, чтобы тот продолжил.       — Где-то… Да, наверное, месяца два назад… Ко мне подошёл генеральный директор нашего дивизиона. Тому сказал старший менеджер, этому менеджер, а вот этому уже Чан… Ну, если очень кратко, нам дали зелёный цвет на отношения с полной защитой компании.       Минхо парализует, он тонет, ошарашенно глядя во внимательные, слегка насмешливые и печальные глаза Джисона. В них не осталось никакой надежды. До него информация доходит сразу же, и она активно обрабатывается, создавая ещё больше вопросов, чем было до этого. Каким образом Чан всех уговорил? Почему Джисон столько молчал? Он разлюбил?       Почему сказал только сейчас, когда, казалось бы, всё пришло в относительную норму?       — Мне сразу ответить на все твои вопросы? — Минхо не двигается, а Джисон особо и не нуждается в ответе, продолжая: — Все мы знаем, что Чан готов каждому перегрызть глотку за нас, это далеко не шутка — мы все ему как дети. На протяжении десяти месяцев он издевался над нервами каждого в этой компании; ему угрожали потерей зарплаты, скандалом или потерей неких привилегий, — Джисон хмыкает. — Но да, он герой и добился того, чего хотел. Даже не рассказывая ни разу об этом мне. Так, что там дальше… А, почему я раньше не сказал?       Джисон замолкает на самом интересном; тяжело дышит, выпуская клубы пара изо рта, да закутывается в шарф поплотнее, пряча своё лицо. Опускает взгляд, всю свою смелость теряет, как только речь заходит о важном.       — Ответ крайне прост: я думал, что ты в этом не нуждаешься.       Как только Минхо слышит эту фразу, оцепенение спадает. Кровь бурлит в его венах, а глаза разочарованно смотрят на младшего. Как он мог о таком подумать? И это задевает сильнее всего: они через столько прошли вместе, чтобы когда появился настоящий шанс, Джисон просто замолчал и спрятал голову в песок?       Минхо не знает, какое чувство в нём доминирует: злость или обида.       — Как ты мог такое подумать? — удручённо спрашивает Минхо, потирая замёрзшие на холоде руки. Он со стороны звучит так жалобно, что становится тошно от самого себя.       — Ты выглядел счастливым.       И в чём-то Джисон однозначно прав, да. Минхо не то чтобы долго страдал, времени-то на самобичевания уже и не оставалось тогда. Но он всё равно не имел права умалчивать такую информацию, держа при себе, даже словом не перекинувшись.       Минхо не разлюбил и не забыл, он никогда и не был-то на такое способен. Такое невозможно забыть; он просыпался и засыпал, думая о том, что всё могло сложиться по-другому, будь они простыми школьниками и студентами.       Джисона нельзя разлюбить: это какой-то немыслимый закон вселенной. Как бы не старался — не получится.       — А, точно… Почему же я сказал только сейчас? — последний вопрос — добивающий. — Потому что устал делать вид, что всё в норме, как бы не звучало эгоистично. Потому что я скучаю, потому что люблю, потому что не осталось сил, чтобы там не говорил этот психолог… Ничего не осталось.       — И что ты, блять, предлагаешь? — обида расползается по телу, забирая последние крупицы самоконтроля. Будь Минхо мудаком — кулаком по скуле Джисон бы однозначно получил.       В жизни Минхо всё крайне просто: у человека есть рот, и через него надо говорить.       И он думал, что Джисон давно уже это понял.       Получается, что нет.       — Ну… во-первых, я бы хотел извиниться, — он закидывает руки на перилу балкона, опираясь, любуясь ночным Сеулом. — Правда, прости. Я просто… боялся? Да, наверное. Было страшно услышать возможный отказ, я не был готов к: «слушай, мне уже всё равно как-то; я давно забыл». Это бы слишком сильно ударило по мне, учитывая, что я буквально жил нашими воспоминаниями всё это время.       Минхо кивает, обдумывая слова Джисона. Зная его, зная опасную тревожность, растирающую мозг в порошок; зная всё, через что младший прошёл и как боролся, Джисон мог обжечься так, что не оправился бы потом. Он просто уберёг себя, и для Минхо это кажется главным.       Джисон научился беречь самого себя. Пусть и пожертвовав этими двумя месяцами. Злость исчезает. Убегает, оставляя напряженного Минхо.       А что будет дальше?       — А во-вторых?       — Хён… — слова даются Джисону непосильным трудом. По одному его виду понятно, что тот пересиливает себя, ломает то, что в нём давно и казалось, что надолго. — Блять, ты станешь моим… парнем? — страх растворился, исчез, разбился насмерть.       Может, и ненадолго. Может, он скоро воскреснет и вернётся. Но сейчас это не так уж и важно.       Минхо сочувственно улыбается и шепчет слово, которое мечтал произнести всё это время:       — Да, — Джисон опускает шарф, закрывавший половину его лица, и неверяще лупит глазами, будто этого исхода он никогда и не ожидал. — Не смей думать, что я тебя забыл или разлюбил. Нет, нет и нет. Никогда, — он, не спрашивая, тянется руками к капюшону Джисона, натягивая его на голову (уши все покраснели от мороза уже), понимая, что, наконец, имеет на это право.       Имеет право быть с Джисоном рядом; имеет право элементарной заботы над ним; имеет право бережно касаться.       Каким образом с Джисоном каждый раз так легко всё решить?       — Так, ладно… А… ты уверен? Прошло же много времени.       Минхо клянётся, что ещё пару похожих реплик изо рта Джисона, и он не выдержит — вдарит подзатыльника, как обычно поступает Чан или Чанбин с младшими. Может, он и вправду по-другому не способен воспринять?       Он уже тянется ладонью к затылку, как Джисон отскакивает, фыркая.       — Я понял, что дурак, спасибо.       — Нет, не дурак. Ты поступил, может, и неправильно по отношению ко мне, к нам, но самое главное: правильно по отношению к самому себе. И, в конце концов, думать об этом больше не стоит. Главное, что… Да, главное, что мы вместе, котёнок.       Джисон на грани между тем, чтоб разрыдаться или замурлыкать. И он такой очаровательным в этот момент, тянущийся руками за долгожданными объятиями, шмыгающий покрасневшим носом, с распахнутыми глазами.       Минхо первее обхватывает его за талию, цепляется руками, отказываясь выпускать из своих объятий до, наверное, самого рассвета. И в его груди плавятся наконец-то те самые, запрятанные в самую глубь чувства.       — Ты понимаешь, какого вдохновения наберёшься, если мы поцелуемся тут в новогоднюю ночь? — Минхо дурачится, пытаясь поднять настроение Джисону, уткнувшегося в его шею.       — Не порть момент, хён, — он ноет, но так, просто притворяясь, для протокола, чтобы пораздражать Минхо. Старший же уверен, что по такому Джисон скучал больше всего — обычно именно он не жалел Минхо, шутливо издеваясь.       Они продолжают стоять на балконе, примёрзнув друг к другу, пока оба не вздрагивают от раздающихся поблизости фейерверков. Минхо глядит во двор их общежития, прищуриваясь; интересно, какие идиоты опоздали на полчаса в запуске салюта.       Джисон хихикает, увидев первым.       — Так это же Хёнджин и Чанбин!       Минхо смеётся над этими двумя вместе с Джисоном; сбежали, ничего не сказав Чану, так ещё и, скорее всего, всё это время где-то в общежитие хранили взрывоопасные фейерверки. А сейчас носятся по детской площадке, кидая друг в друга снежки.       Каковы же чудаки.       — Вы что творите, придурошные? — во весь голос вопит Минхо, сжимая в своих объятиях подрагивающего от смеха и холода Джисона. Он тоже это делает только для профилактики, чтоб младшие от рук не отбивались. Но им, судя по всему, абсолютно всё равно: они замирают лишь на пару секунд, прислушиваясь и понимая, что это Минхо, а потом снова ныряют в сугробы.       Он решает, что бесполезно тратить время на дурных (с ними всё равно потом Чан разберётся, неправильно ведь просто сбегать в ночи, никого не предупредив), и вновь обращает всё своё внимание на жмущегося к нему Джисона.       — Ты ж замёрз, идём обратно.       — Ну уж нет.       И Джисон совершенно неожиданно притягивает его к себе за долгожданным поцелуем. Минхо пару секунд теряется в пространстве — слишком резко, слишком быстро, слишком желанно. Придя в себя, он берёт всю инициативу в свои руки: прижимает Джисона к стене (предварительно положив руку на неё, чтоб младший не ударился затылком), проводит второй рукой по его щеке, не в состоянии насытиться.       Видимо, ему и сорванцу на самих небесах было предначертано быть вместе.