Клуб убийц композиторов

— У вас такое лицо, будто вы все еще сомневаетесь, — прошептал Розенберг из-под маски. — Одно ваше слово, и я освобожу вас от необходимости это делать. Складывайте с себя полномочия капельмейстера и занимайтесь чем пожелаете… Если хотите стать изгоем вместе с Моцартом… Что? Нет? Не нравится? Тогда надевайте маску — и займите свое место. Мы начинаем. Двери в зал распахнулись — несколько человек в аналогичных масках и черных плащах ввели под руки Моцарта. Посвящение проходило в подземельях под зданием Бургтеатра — Розенберг совершенно серьезно заявил перед этим, что здесь полно мест, где можно спрятать труп, если что-то пойдет не так. Небольшой зал украсили дубовыми ветками, наломанными в ближайшем парке. По центру соорудили подмостки, на которых красовался клавир. По бокам небольшой лестницы, ведущей к нему, установили два столба, похожих на античные колонны в миниатюре. Сальери даже, кажется, узнал их — видел пару лет назад, в одном из спектаклей маэстро Глюка. — Подойдите, minervalis, — произнес тем временем Розенберг, выступая вперед. — Преклоните колени перед Великим Магистром. Сейчас вы вслед за мной произнесёте клятву, затем мы посовещаемся, взвешивая на Весах Правды и Истины ваши поступки. Если Весы окажутся к вам благосклонны, вам будет Оказана Честь пройти через Ворота из Двух Столбов, — если бы можно было звучать еще пафосней, Розенберг бы, должно быть, каждое свое слово выговаривал с большой буквы. Впрочем, тут же он немного сбился, за недостатком практики, и продолжил уже другим тоном, с нотами нравоучения: — Это не простые Столбики, они привезены прямо из Святой Земли и покрыты Чистейшим Золотом. На одном значится имя царя Соломона, на другом — Хирама-строителя. Розенберг так увлекся своей импровизацией, что перешел на латынь и стал, коверкая слова, читать Ave Mater Dei, которую никогда не знал толком. Это было особенно глупо в присутствии Моцарта — композитора, с тринадцати лет сочинявшего духовную музыку. Живое лицо Моцарта тотчас вытянулось в недоумении, а Сальери вспомнил, как видел точно такое же выражение в тот день, когда они слушали Умлауфа. Ничем не сдерживаемая, его мысль скользнула дальше, и он стоял уже в своем новом воспоминании рядом с Моцартом на крыше этого же самого театра, умирая от любви и нежности, мечтал и не смел коснуться его руки, а купол неба смыкался внизу с чашей площади, образуя правильный круг, щедро усыпанный крупинками звезд и газовых фонарей… В этот миг изумленный Вольфганг поднял взгляд и посмотрел прямо на Сальери. Бог весть, как он узнал его в темноте, под плащом и маской, но в глазах его был вопрос, которым они часто безмолвно обменивались друг с другом: «И ты тоже это слышишь?» — Ну ладно, довольно, — сказал Сальери, выступая вперед, и сдернул с лица маску. — Довольно этого балагана. Моцарт, это не масонская ложа, это клуб театральных розыгрышей, и вы сегодня едва не вступили в титул подмастерья дураков. Великий Магистр Розенберг к вашим услугам. Розенберг зашипел, но также вынужден был разоблачиться. — Сюрприз, — едва не задыхаясь от злости, отрывисто бросил он. — Как вы это… чуть не попались. Вслед за ним, недоуменно переглядываясь, избавились от масок и остальные. Моцарт поднялся с колен и стоял посреди зала, уперев руки в боки. Он не выглядел сконфуженным. — Что ж, Братья, — произнес он звонким голосом, — в нашей липовой церемонии есть один правдивый момент: кантата, которую мне было велено написать. Позвольте, я исполню ее, если уж в остальном праздник не удался. И он уверенно подошел к клавиру и поднял крышку. — Потрудитесь принести свечей, — крикнул Сальери, но Моцарт вскинул руку. — Не нужно, — сказал он. — Эта музыка может звучать и в темноте. Мой дар Братству, господа. И он начал играть. Сальери не слышал ни звука. Его уши, разум и сердце заливала черная вода. В конце он увидел, как все медленно подняли руки и захлопали, и понял: кончено. — С вами приятно иметь дело, господа! — сказал Моцарт, поднимаясь и насмешливо оглядывая присутствующих. — Благодарю за внимание к моей музыке. Что до чести быть принятым в Ложу — из этого и так ничего не вышло бы, я уже состою в одной из них. И, кстати, для большего правдоподобия ваших спектаклей — на столбах должно быть начертано Масонское слово, а не имена строителей храма. Впрочем, вы вольны написать там что угодно, хоть… — тут он ввернул пару крепких словечек, после чего преувеличенно церемонно раскланялся. — Всего хорошего. — Я провожу вас, — отмер Сальери и шагнул вперед, напуганный тем, что Розенберг может сейчас попытаться привести в исполнение свою угрозу. Моцарт пожал плечами, и оба стали впотьмах подниматься наверх — Сальери так спешил, что даже не захватил свечу. Он нарочно шел сзади на случай, если кто-то бросится в погоню, но преследования не было. Площадь встретила их раскрытыми солнечными объятиями. Занималась весна, нагретый воздух звенел голосами всевозможных птиц, пахло прошлогодней листвой и свежестью с реки. Некоторое время шли молча. Сальери даже не старался подстроиться под шаг Моцарта — они давно ходили в унисон. От того ныло в груди куда сильнее. — Вольфганг, — произнес он наконец. Тот обернулся и почти рассеянно скользнул по его лицу ясными глазами. Сердце Сальери дрогнуло так, что зазвенело в ушах. — Давайте пропустим этап с вашими извинениями и сожалениями, — сказал тот, употребив отстраненно-вежливое «вы», какое они использовали обыкновенно на публике. — Я вас прощаю. — Прощаете? — невольно подчинился его тону Сальери. — Ваш розыгрыш не произвел на меня особого впечатления. Снова повисла тишина, только где-то вверху над крышами свистала птичка. — Давно вы знаете? — произнес наконец Сальери. И сам себе ответил: — Должно быть, давно. Вы, с вашей болезненной недоверчивостью… Мне стоило понимать… — Отчего же? В какой-то момент я поверил вам, — сказал Моцарт с поразительным спокойствием. — Поверили? В тот день, когда вы спросили меня… — Сальери схватил его руку и, обжегшись, отдернул. — Да, в тот день вы… как будто не лгали. — А вы? — глухо отозвался Сальери. Моцарт оставил этот вопрос без ответа. Скоро они вышли на перекресток, на который глядел бледно-зеленым фасадом и зашторенными окнами трехэтажный дом Сальери. — Здесь наши пути расходятся, — произнес Моцарт, замедляя шаг. — Вот, я вызвался проводить вас, а выходит, это вы меня проводили, — сказал Сальери, сминая в пальцах манжету своей сорочки и не имея сил поднять на него взгляд. — Услуга за услугу. Всего хорошего. — Постой, — он наконец решился. Моцарт по-прежнему смотрел на него ясным взглядом, чуть грустным, чуть насмешливым. — Ради всего святого. Вольфганг. Обругай меня последними словами! Вызови на дуэль! Что угодно, но только не этот тон! Я заслуживаю любого самого сурового наказания, но я не в силах видеть… твоё… равнодушие. Вольфганг скривил уголок рта, невольно выдавая свои чувства. — Так будьте сильным, Антонио, — ответил он, и наконец в его голос прорвалась горечь. Нет, никогда не должна была страдальческая ухмылка кривить эти красивые губы… никогда… Ни один человек в Вене и во всем божьем мире не достоин был жить, если смог бы пройти равнодушно мимо этого болезненного излома бровей. Сальери толкнул Вольфганга к стене и прижал, закрывая собой. — Ты же видишь, — зашептал он горячечно, вжимаясь лбом и носом в хрупкий висок, утопая в пене чужих кудрей, как корабль, который терпит крушение прямо у родного берега, — ты видишь, как я наказан. Вольфганг. Разве есть наказание хуже, чем потерять то, что любишь? — Есть, — неожиданно отозвался Моцарт и отстранил его за плечи, мягко, но настойчиво. Сальери сморгнул. Глаза Моцарта были сухие и почти спокойные — он уже вполне овладел собой. — Есть, — повторил он задумчиво. — Худшее из наказаний — никогда вовсе не иметь этого. Не смейте называть себя несчастным — вы любили и… — его дыхание на миг сбилось, — и были любимы. Но пьеса кончена, прощайте. И он выскользнул из объятия-плена, объятия-предательства — о, самым страшным мгновением для Иуды был не сам поцелуй, а последовавшее за этим знание, что никогда больше он не коснется Христа — и торопливо пошел прочь. На шумных улицах Вены он выглядел сейчас одиноким и потерянным, — ведь и ему больше не нужно было притворяться неуязвимым… С глухим шорохом упал тяжелый занавес. Сальери прислонился к стене, содрогаясь в беззвучных рыданиях.