Клуб убийц композиторов

«Клуб убийц композиторов» собирался по будням среди недели, в комнате у Розенберга в Бургтеатре. Официально эти сборища назывались художественным советом, и только если какой-то незадачливый артист заглянул бы к директору в неприемный день, он был бы удивлен темноте, скудному свету свечей — портьеры обыкновенно плотно закрывали — и черным одеяниям участников этого загадочного собрания. Говорили строго на итальянском, за немецкое слово полагался штраф, за французское — замечание. Пять замечаний равнялись штрафу. Анфосси, бессменный секретарь общества, всё фиксировал в маленькую, в кожаном переплете, книжечку. Сальери как-то из любопытства заглянул в нее — и не увидел ничего кроме нагромождения каких-то значков. Впрочем, и оперы Анфосси писал примерно такого же качества. Уж Сальери в этом кое-что понимал. Он получил свою славу композитора не за красивые глаза — сочинял по две оперы в год, не считая уроков, концертов и административной работы в итальянской капелле при дворе императора Иосифа. Музыка была для него всё. Он так и не обзавелся ни семьей, ни близкими друзьями — не хотел, чтобы его что-то отвлекало от музыки. Иногда он ощущал одиночество и глухоту вокруг себя, но чаще всего это быстро проходило: обыкновенно всякий раз, когда он принимался за очередное сочинение. Едва только к нему попадало оперное либретто, едва он садился раздумывать над сюжетом — даже воздух вокруг него начинал звучать как его будущая опера. Он мог бы, в периоды вдохновения, пожалуй, вовсе неделями не выходить из дома, если бы не Клуб. «Убийцы композиторов» не были ему друзьями, но он не рвал с ними отношений. С тех пор, как хитрый старик Гайдн, почуяв неладное, сбежал из Вены к своему покровителю Эстерхази, «Клуб» заскучал. Они много пили, обсуждали политику и реже — музыку. Розенберг сам был несостоявшимся композитором в прошлом, поэтому его ненависть к талантливым сочинителям Сальери объяснял себе болезненной завистью. Зависть эта, впрочем, никогда не влияла на отношение директора к Сальери — тот не первый год уже собирал аншлаги, принося театру хороший доход. Тонкое чутье помогало Сальери раз за разом угождать публике: он умел создать музыку, которую люди хотели слушать. Остальные были на это не способны — не удивительно, что они маялись скукой и появление Моцарта было им что глоток воздуха в духоте их заурядных жизней. Без Моцарта не проходило теперь ни одно их собрание. Они начинали говорить о нем сразу, минуя музыку, политику, а иногда даже и выпивку. Каждый стремился, чтобы новый факт, который он раздобыл, был озвучен первым и оказался самым занятным среди прочих. — Моцарт считает Вену своей, поскольку был здесь обласкан вниманием в детстве и получал от вельмож всевозможные подарки. — Моцарт живет теперь у Веберов и волочится попеременно за всеми дочками. — Моцарт купил такой блестящий сюртук, что третьего дня моя теща, повстречав его на улице, едва не ослепла на оба глаза! — Занятные штрихи к портрету, — подытоживал Розенберг и оборачивался обыкновенно к сидящему на отдалении в углу Сальери. — А вы что разведали, Антонио? — Я был на трёх его академиях. — Это меня не интересует. — Напрасно вы так беспечны. Да будет вам известно, Моцарт учился у итальянцев. — Все австрийцы когда-то учились у итальянцев! А сейчас ваш Моцарт пишет зингшпиль. Что вы на это скажете? — Зингшпиль? — Сальери нечаянно позволил удивлению прорваться в голос, и Розенберг торжествующе хмыкнул: — Узнайте об этом все, что сможете. — Да с ним и так все понятно. Он… — Что? — навострил уши Розенберг. Сальери запнулся. Некстати мелькнуло воспоминание — о золотистых кудрях, которые он видел вблизи лишь однажды, о быстром взгляде внимательных глаз, тёмных, будто штормовое море… — Он просто самонадеянный мальчишка, — поборов какое-то глубинное душевное волнение, сказал Сальери. — На его подписных концертах собирается не больше двух десятков посетителей. — Это ни о чем не говорит, сейчас лето, — возразил Розенберг. — Посмотрим, что будет осенью. Не спускайте с Моцарта глаз. Подберитесь к нему как можно ближе. Переворачивайте ему ноты на концертах, если надо. Следите за ним, станьте его тенью… Подружитесь с его друзьями… — У Моцарта нет друзей, — вмешался Касти. — Одни приятели, да и те, по большей части, вдвое старше его. — Это приятели его отца, — сказал Розенберг. — Наше чудо-дитя старательно ищет покровителя. В Вене без этого не проживешь. — С его внешностью нетрудно будет найти себе покровителя, — мстительно сказал Анфосси. Он всё еще злился на то, что в его последней опере все овации достались двум вставным ариям Моцарта. «Убийцы композиторов» неприятно захихикали. — Конечно, Моцарт — куколка, Моцарт — розовый бутон, берегите свое сердце, господин Сальери, — ехидно сказал Розенберг. Сальери, не участвовавший в общем веселье, поднял на него взгляд. Директор стушевался. — Потому я и напоминаю вам о сроках всякий раз, — забормотал он. — Если Моцарт осядет в Вене — найдет влиятельных друзей, или женится, или, не приведи Господь, вступит в одну из этих масонских лож… уничтожить его будет куда труднее… А теперь давайте о приятном, синьоры. Что мы сегодня будем пить? Как насчет пропустить по стаканчику старого доброго Rheinwein*? — он все еще избегал смотреть на Сальери. — Оштрафовать бы вас, Франц, — томно протянул Анфосси. — Это за что же, дражайший Паскуале? — тотчас направил на него все свое недовольство Розенберг и даже отодвинул извлеченную из ящика стола бутылку подальше от зарвавшегося секретаря клуба. — А за «зингшпиль», — нашелся Анфосси. — Отвратительное немецкое слово.