Я не боюсь

С момента нашего с Яной признания в любви прошло три дня. Мы старались проводить друг с другом все наше свободное время: она читала мне свои стихи, мы гуляли в лесу, бесконечно разговаривали, смеялись и плакали. Я люблю ее безбожно и знаю, что она меня тоже. Янка даже сумела договориться с Васей, чтобы они периодически менялись местами, и это было на руку всем: Вася смогла подружиться с девочками и увеличить свой круг общения, а Яна… Ну, думаю, тут все и так ясно, не правда ли? Лучшими, думаю, были тихие часы: мы лежали вдвоем на постели, и никто не мог нам помешать. А дальше уже по настроению: объятия, поцелуи… И все-все… Яна собирала крохотные редкие цветочки в нашем лесу, Яна рассказывала не очень пугающие страшилки у костра, Яна показывала мне, как она пишет стихи; Яна заплетала мне красивые косички, Яна нежно целовала меня в спину, когда мы были в душе. Яна… Боже, Яна! Яна была моим всем. Самым дорогим, самым чистым, самым теплым и откровенным. Мое солнце, мой ангел… Я позволяла ей касаться себя, позволяла смотреть на мое тело и шрамы, позволяла слушать мой плач и чувствовать мою дрожь. Я знала, что она не сделает мне больно. И я верила ей всей своей искалеченной душой. Когда я узнала, что Янка уезжает из лагеря на несколько дней раньше меня, мне стало очень тревожно. Когда мы встретимся снова? Далеко ли она от меня? Сможем ли мы вообще видеться? А она нежно меня успокаивала: один город, ехать недолго. И все-все будет хорошо. Я знала, что она мне не врет: что мы еще встретимся, что мы будем любить друг друга до тех пор, пока (аха!) смерть не разлучит нас. Ведь так? Между нашими отъездами была буквально пара дней. Мое сердце колотилось и когда я провожала ее, горячо целуя за тенью деревьев; и когда я махала ей в окошко стремительно удаляющегося автобуса. И когда я сама, передав чемодан, торопливо уселась в салоне. Я увижу ее. Я скоро вновь увижу ее, боже. Ее розовые загорелые щеки, золотые волосы, ее зеленые глаза. Ее родинку на носу. И это будоражило меня до глубины души. Вновь моя комната: тухлая, серая и какая-то одинокая. Я, находясь столько в окружении бескрайней чистой и свежей природы, невольно забыла, каково это — жить здесь. В этом городе, в этом доме, в этих четырех стенах. Дядя Сергей добродушно помог мне затащить чемодан в комнату, и я, грохнувшись на пол, начала медленно и даже как-то методично разбирать вещи. Немногочисленная одежда и обувь, шампунь, зубная щетка и расческа, куча бутылок воды, прокладки, письменные принадлежности (не знаю, зачем я их брала), зарядка от телефона… Я все это вытащила, по факту, лишь для того, чтобы добраться до самого заветного. В боковом внутреннем кармашке я хранила самое дорогое, что у меня осталось от этой поездки — Янины подарки. Их немного, и они, как может показаться, не особо ценны, но эти бумажки были для меня дороже, чем сто таких чемоданов. Это был тетрадный листик и оригами лягушки, которую Яна сложила из такой же клетчатой бумаги. Она нарисовала глазки-точечки на своей поделке и маленький бантик. Почему-то тогда меня это невероятно умилило, да так, что Яна засмеялась и подарила лягушку мне. И это значит для меня так много, поверь мне, милая. Второй листик не был оригами, но ценился мной ничуть не меньше. На нем был написан стих, который, можно сказать, мы сочинили вдвоем. Яна долго мне рассказывала, как она пишет, как ищет рифмы и пытается соблюдать размер, и я для нее написала эти строки, а затем горячо просила оценить их и поправить. Прочтя его, она разрыдалась. Боже, она разрыдалась от моего стиха. И я расплакалась вместе с ней. Думаю, этот стих я могу назвать своим первым произведением и главным откровением. Я расправила листочек, и мое сердце вновь начало учащенно биться, когда я стала перечитывать наши строки. «Разрежь мое тело» «Разрежь мое тело, Раздень мою душу. Обведи же ты мелом То, что не нужно. То, что прогнило, Стухло до вони. Будь не последним В списке агоний. Будь не последним В списке надежды. Сожги эти песни. Сорви всю одежду. Раздень мои мысли, Согрей мое тело. Сделай меня Наконец-таки целой.» Дрожь прошлась по моему телу, и я приблизила клетчатый лист к своим губам, еле касаясь и словно целуя. Я прижимала его к щеке, закрыв глаза, и представляла, что зарываюсь в теплую Янину руку, что чувствую ее горячие и чистые слезы, ее касания и нежность. Она была со мной на этих бумажках и в этих словах, и это грело меня, как ни греет ни одно пламя и ни один свет в этой вселенной. Черт, я уже… Так скучаю… Раскидав свою одежду по полкам, я плюхнулась на кровать и сразу схватила телефон. Разумеется, мы заранее обменялись контактами с Яной и уже несколько дней были друзьями в соцсетях, ежедневно переписываясь. Я вспомнила, что вчера Янке было слегка нехорошо, поэтому, разумеется, спросила ее об этом. ≪ Привет, милая ≪ А я вот приехала домой ≪ Как ты себя чувствуешь? Молчание. Я ждала минут пять, но ответа так и не последовало. Яна не в сети, надпись гласила, что последний раз она была два часа назад, но, обычно, она отвечала буквально спустя пару минут, даже если и давно не заходила. Сейчас же ожидание растянулось больше, чем на десять минут, но, в целом… — Занята, наверн, — я вздохнула, но затем вновь улыбнулась. Я приехала, а значит наша встреча может произойти со дня на день! Да… Это так радует, так сильно… Я повернулась на бок и начала смотреть видео. Подождем. Она ответит в любом случае. Яна написала только к вечеру, через несколько часов. Но и даже тогда хороший диалог у нас не вышел: ей было по-прежнему не очень, мы поговорили дай бог минут двадцать, а потом она сказала, что ложится спать. На часах тогда и десяти не было. Меня это тревожило. Тревожило гораздо сильнее, чем я того хотела. Я не знала, что происходит. С Яной что-то случилось? Заболела? Или это ее моральное состояние? На мои вопросы она отвечала только пресным «мне просто плохо». Она опять мне не говорит. Я опять ничего не понимаю. Я опять не знаю, что мне делать. Теперь мы не сидим в соседних комнатах — между нами километры, а я так и не узнала ее точного адреса, только район. Это пожирает меня. Эти мысли, сомнения, тревога. Я не знаю, куда себя деть. Я чувствую себя бессильной. Это так раздражает. Только я начала чувствовать себя уверенно, так меня вновь вдавливает в пол. В тот день я долго не могла заснуть, без конца думая о Яне. Дни шли серой чередой, с каждым разом становясь все более блеклыми. Яна писала все меньше и меньше, а инициатором разговора и вовсе была всегда только я. Все более холодно, отстраненно, сухо. Все мои попытки разговорить ее заканчивались быстро и безрезультатно. И с каждым утром моя тревога увеличивалась в геометрической прогрессии. В какой-то момент я поняла, что думаю только о Яне: я просыпалась и сразу писала ей, отчаянно думала, о чем ей сегодня рассказать, пытаясь заинтересовать ее, ложилась спать с болезненным разочарованием от ее молчания. Эти мучения копились во мне, разрывали мне сердце, заставляли нервозно ходить по квартире и пялиться в потолок. Бессилие. Такое адское бессилие. ≪ Привет ≪ Как дела? Я оперлась на стену, смотря куда-то в пустоту. Я понимала, что ответ, может, будет лишь через несколько часов. Но, внезапно, к моему дикому удивлению телефон кратко завибрировал уже спустя минуту. Я вцепилась в него и сразу залезла в диалог. Ну же! Неужели?! ≫ Я не хочу сейчас говорить Я безнадежно опустила телефон и уставилась сквозь пустоту. Все начало стремительно разваливаться где-то внутри и снаружи меня. Успокойся, Таня, успокойся. Ничего катастрофического не случилось, да? Верно. Все в порядке, да! ≪ А когда захочешь? Вопрос, вероятно, звучал тупо и глупо, но мне начало казаться, что я откинусь, если не услышу ответ. ≫ Я напишу Сердце стучало быстро и тяжело. Грудь сдавило. Ну же, успокойся. Ничего такого не произошло. Она напишет тебе, сама же сказала. Рано или поздно, но напишет, ты же знаешь ее. Она бы не стала просто так это говорить, она точно напишет. Яна любит тебя, ты любишь ее, все будет хорошо. Все будет хорошо. Все будет… Это были ее единственные сообщения за последующие три дня. *** С моего приезда прошла неделя. Я заперлась в комнате и практически перестала из нее выходить. Ела раз в день, не мылась, не вылезала из постели, по инерции смотрела какой-то бред в интернете, но, по факту, мое сознание плавало в воздухе. Это несправедливо. Это не может быть правдой, ну просто не может. Не может, не может, не может! НЕ МОЖЕТ! Я люблю Яну. Я все рассказала ей, я слушала ее, я смеялась с ней, плакала с ней, я пряталась с ней в лесу и смотрела на деревья, я танцевала с ней на дискотеке, я держала ее за руку, я обнимала ее, целовала ее, я отдала ей свою девственность. Я наизнанку себя вывернула перед ней, я расчленила свое нутро, разодрала свою душу, блевала и задыхалась перед ней. Яна. Яна, ты же не можешь так со мной поступить. Я кости свои сложу к твоим ногам, я отдам все то немногочисленное, что у меня есть. Я убью ради тебя, я умру ради тебя. Но ты же… Ты же не могла… Просто взять, и оставить меня? Забыть, что я сделала для тебя, что ты — для меня, забыть наши стихи, наши танцы, наше тепло и любовь. Ты же плакала, ты же смеялась. Ты же любила, правда? Ты же любила меня! Ты же… Любила, да? Темнота комнаты. Я растворяюсь, просачиваясь сквозь ткань одеяла и прилипая к кровати намертво. Мои мысли, мои чувства, мое «я» — все это побочный продукт моего существования, от которого я бы с удовольствием избавилась. Мое тело больше не принадлежит мне, мне ничего не принадлежит. Я больше не являюсь частью этого мира, я существую лишь формально, на бумажке. Я и сама не чувствую, словно существую. Пустота прерывается краткими проявлениями разума. Я иду есть, я иду в туалет, я смотрю в телефон, но все это настолько машинально и непроизвольно, что не оставляет и следа в моей памяти. Пустота сменяется и срывами. Я ломаю свое тело в агонии, цепляюсь за стены, валяюсь на полу, глотаю пыль, кусаю руки и задыхаюсь в подушку. Я не должна, я не должна, я не должна. И я не буду. До тех пор, пока не станет совсем невыносимо. Пока еще терпимо. Пока еще… Все же, как всегда, разве нет? Чем это отличается от того, как ты жила все эти годы до поездки? Одиночество. Тишина. Пустота. Ненависть. Боль. Грусть. Печаль. Отчаяние. Серость. Усталость. Безнадежность. Но она сначала стерла все это в порошок, а потом вернула в стократном размере. Таня, ты же знала, что так будет. А ты, Яна? Результат ли это жизненных обстоятельств или тщательного плана? Твоей слабости, твоего горя или твоего наплевательства и холода. Неужели… Ты и здесь притворялась? Что тебе это стоило, Яна? Чего стоила я? Моя боль? Мои чувства? Моя любовь? Мое счастье? Дребезжание телефона. Мои глаза распахнулись. Измученное, искалеченное, слабое, мокрое тело приподнялось над постелью и потянулось за мобильником. Я видела твое имя. Я видела свет. Я схватила источник моей надежды так сильно, что, кажется, могла продавить экран пальцами. Глаза жгло, но это не имело никакого значения. Передо мной были буквы, твои буквы, набранные твоими пальцами, продиктованные твоим сознанием. И, кажется, даже если бы это сообщение проклинало меня самыми ужасными и отвратительными словами мира, я бы все равно дрожала от радости. Но на телефоне было другое: ≫ Давай встретимся Сердце мгновенно сжалось в точку, мое тело перекосило, разрезало на куски и склеило вновь. Пальцы не слушались, каждый сантиметр кожи покрылся триллиардом мурашек, все мышцы тела напряглись со страшной силой. И я разрыдалась. *** Расчесавшись уже третий раз, я продолжала пялиться в зеркало. Я нервно поправляла распущенные волосы, рассматривала свое лицо, выискивая любые несовершенство, пялилась в собственные глаза. Я перерыла свой гардероб и надела единственную чистую толстовку, предварительно погладив ее, как и штаны. Почистила зубы, поела, вновь почистила зубы, вновь расчесалась. И села. Я села в комнате, наконец открыв окно, попытавшись хоть немного избавиться от душного и затхлого воздуха. Яна позвала меня. Просто позвала. Ничего не объяснив, ничего не сказав. Мы только договорились о времени и месте. Парк. Ехать тридцать минут. Встреча в два. Я проговаривала это последние несколько часов, с самого момента подъема. Зачем ты позвала меня? Я хочу верить, я хочу надеяться, я хочу молиться, что она извинится, что мы будем гулять, что она вновь обнимет меня, поцелует, скажет, как сильно меня любит. Но. Что если, это конец? Я пялилась в пустоту. Людям стыдно разрывать контакты по телефону, правильно? Люди, обычно, хотят сказать это в лицо, да? Неприлично делать это в сообщениях, не так ли? Каковы шансы? Каковы шансы того, что сегодняшняя наша встреча будет последней? Что сегодня я в последний раз увижу золото ее волос, зеленые глаза, хрупкие загорелые плечи. Услышу ее смех? Увижу ее улыбку? Почувствую ее касание? Каковы шансы, что сегодняшняя встреча добьет меня? Разрушит и без того мою разваливающуюся жизнь? Уничтожит мое существование болью? Я дрожала. Я поеду. Иначе умру. Иначе задохнусь. Иначе не выдержу. Это выше меня. Это слишком. Просто слишком. Мысли. Эти мысли. Эти мерзкие мысли. Я тебе разрешаю. Я не могу сопротивляться. Если она оставит тебя, я тебе разрешаю сделать это. Тишина. Они же все выкинули, да? Ничего страшного. Можно сходить в магазин, верно? Купишь упаковку, это не так дорого. А дальше и домой идти не надо. Можно в общественном туалете, в подъезде или вообще на улице, правильно? Какая уже разница? Горло сжало. Все в порядке. Ты сделала достаточно. Ты слишком много страдала. Ты достойна отдыха. Ты достойна облегчения, достойна прекращения этой невыносимой боли. Ну же. «Разрежь мое тело», так? Я молча встала и, взяв сумку, вышла из квартиры *** Сегодня стояла невероятно солнечная и жаркая погода, настолько, что для сравнения мне на ум приходило лишь словосочетание «адское пекло». Дорога в автобусе с кондиционером кое-как да позволяла свободно вздохнуть, но мне еще предстояло пройтись вдоль шоссе, разумеется, даже без намека на какую-либо тень. Все усугублялось тем, что я, конечно, шла на встречу в толстовке, да еще и в черной (неудивительно). Я просто искренне надеялась, что сумею дойти до парка перед тем, как потеряю сознание от перегрева или схлопочу солнечный удар. А дальше мне уже было все равно. Я шла на эту встречу, как в суд, на вынесение приговора. На покаяние. На эшафот. Именно сегодня, сейчас течение моей жизни, вероятно, будет всецело определено. И я знала, что не смогу ничего с этим сделать. Осталось только дойти. Дотерпеть этот жестокий путь. Перетерпеть наш разговор. А дальше… Солнце светило нещадно. Спина намокла. Черт, я ведь хотела выглядеть хорошо… Правда, зачем, аха? Думала, это что-то изменит? Ну… Сейчас мы это и узнаем. Сейчас это все и закончится. Я перешагнула порог ворот парка, который встретил меня густой зеленью. Как тогда… Нет. Я не позволю себе строить пустые надежды. Меня трясло, штормило. Может я, конечно, и перегрелась, но я все же думаю, что температура не на многое бы повлияла. Сердце билось слишком сильно, все мое тело сковала колючая, неуютная тревога, порой становящаяся просто невыносимой. Я задыхалась, мои глаза бегали из стороны в сторону. Я одновременно и искала ее взглядом, и наоборот — боялась увидеть ее больше всего на свете. Я достала телефон и начала набирать сообщение. Пальцы дрожали, да еще и палящий свет не позволял разглядеть экран. «Я у входа», — вроде, печатала я, но даже не видела, что в итоге выходит. Я быстро забежала на какую-то аллею, темную от нависающих над ней деревьев. «Я у ыхдоа», — что ж, хорошо, что не отправила. Я, попытавшись хоть на чуть-чуть унять дрожь, глубоко вздохнула и постаралась отвлечься. Подняв голову, я увидела ее. Увидела и задержала дыхание. Она, укрываемая густотой листвы, сидела на деревянной скамеечке. Ее золотистый хвостик с вылезающими отдельными волосками и привычная загорелость сейчас дополнялись ее светлой одеждой, которую я уже не могла определить из-за разделявшей нас мусорки. Она была такой же, как и раньше. Да, это звучит странно, но, почему-то, у меня было ощущение, словно мы не виделись с ней уже несколько лет, и за это время я будто ожидала, что она изменится до неузнаваемости. Но нет. Она все такая же — светлая и чистая. Она нервно сидела, постоянно заглядывая в телефон, но затем вновь неуютно кладя его на коленки и слегка дергая ножкой. Я не могла оторвать от нее взгляда. За прошедшие дни я уже смирилась, что не увижу ее, хоть и знала, что это было полной ложью. А сейчас… Сейчас она так близка. Вновь. Я опустила взгляд в телефон. «Я у ыохда» все также красовалось в строке диалога. И я опять подняла голову, отправив сообщение. Яна, почувствовав вибрацию, быстро взглянула в телефон и тут же выпрямилась. На секунду посмотрев вдаль, словно собираясь с духом, она нажала что-то на экране. Краем глаза я увидела, что сообщение стало прочитанным. На мгновение на лице Яны возникло замешательство. А она тут же, так мило сощурившись, засмеялась. И моя душа взорвалась цветами. Ее улыбка, боже, ее улыбка… В ней не было ни капли фальши. Ни капли зла, разочарования, гнева, безразличия, усталости. Она так искренне захихикала от моего идиотской ошибки. И именно ее улыбка растерзала все мои мысли в клочья. Мое сознание — мой главный враг. Я сомневалась, я боялась, я не верила, я отрицала, я искала худшего. И все это было, потому что ее не было рядом. Потому что я не знала, что она чувствует. Потому что я не видела ее лица, не чувствовала ее касаний, не слышала ее голоса. У меня не было Яны, у меня были одинаковые буквы. Безличные бесчувственные буквы. А сейчас… А сейчас она здесь. Реальная. Живая. Моя. Но почему же? Почему же ты?.. Яна встала со скамейки и, подняв глаза, тут же столкнулась со мной взглядом. Я замерла. Да, она вновь была в платье. Милое, кремовое, словно тончайшее платьишко нежно приталивалось, пока бедра и плечи были свободными. Легкая ткань стелилась практически до самой земли, оставляя видными лишь Янины нежные лодыжки. Длинноватые рукава закрывали самые края плеч, только подчеркивая этим ее шею и ключицы, и заканчивались в локте, слегка сужаясь. Сама нежность, сама чистота. Мое солнце. Мой ангел. Она как-то испуганно замерла, я не могла пошевелиться. Но ее мгновенно вновь заискрившаяся улыбка печали и сожаления заставила что-то сломаться внутри меня. Моя Яна. Стоило ей сделать воздушный шаг в мою сторону, как меня согнуло, и я разрыдалась со всей силы. Я заметила ее секундный шок, а когда уже мой взгляд размылся от слез, я смогла лишь услышать ее торопливое шарканье босоножками. — Таня, Танечка! — я услышала такую вселенскую горечь и жалость, что, кажется, на секунду перестала дышать. И она взяла меня за руки. Затем за плечи, щеки, вновь за руки, ладони. Боже мой, боже мой… Я не верю, я не верю!.. — Прости меня, пожалуйста! Прошу, прости меня, я такая дура! — ее голос надрывался, ломался от таких же горьких слез. Ты здесь, ты со мной. Ты не ушла, ты не исчезла. Боже, ты реальная, ты настоящая. — Я опять… Я опять!.. Я опять испугалась! Я опять хотела оттолкнуть тебя! Боже, прости меня, Таня! Умоляю, прости! Слезы стекали по щекам, и я наконец смогла разглядеть ее. Яна рыдала со мной. Ее веки за считанные минуты покраснели, вечно торчащие в разные стороны волосы опять намокли, ее ресницы уже слиплись от влаги, а губы так отчаянно блестели, пока она глотала слезы. И ее глаза мерцали, искрились этой чистой зеленью. "Прозрачный лист". Господи, милая… Милая… — Я виновата, мне так стыдно!.. Я… Эгоистка!.. Я же так боюсь… Боюсь!.. Я же так… Люблю тебя, Таня… Ее слова все больше и больше обрывались всхлипами, пока она цеплялась за меня своими дрожащими пальчиками. Она извиняется, боже, извиняется. Милая, моя милая… Я же знаю, я же знаю… Я не злюсь, я не злюсь, правда. Ни капли, ни йоты, ни грамма. Я же… Я же абсолютно такая же. Я прижала Яну к себе, и она, зарывшись лицом в мою толстовку, обхватила меня руками. — Боже… Г-господи… Я так благодарна… Что ты существуешь… — все, что я сумела выговорить. Что ты не мой сон, Яна. Не мое больное воображение, окончательно измученное болью и одиночеством. Не пустое воспоминание о прелестных днях. Не прошлое и не будущее. Ты мое настоящее, Яна. — Я не сержусь… Совсем… — Нет-нет… Я виновата!.. Я так виновата!.. Я гладила ее по голове, а она задыхалась, пока я сама пыталась сдержать безумные рыдания. Милая, моя милая… Я так скучала… Так сильно… Мы тяжело дышали: она — в мою грудь, я — в ее макушку. Я обнимала ее за плечи, а она — вцепилась в мою талию. Я чувствовала ее мелкую дрожь, а она — мое сердцебиение. Так тихо, так чутко. Странно, но в ее объятиях было так легко и свободно, несмотря на духоту раскаленного дня. Ее волосы под моей ладонью были такими мягкими и прохладными… Яна легонько отстранилась и посмотрела на меня. Она такая потрепанная, измазанная собственными слезами, красная и мокрая, но такая прекрасная. Такая живая, такая искренняя. Такая сожалеющая, такая испуганная. — Ты ведь… Простишь меня? — ее губы дрожали от каждого звука. Я не смогла скрыть жалостную и печальную улыбку. — Да, солнышко, — я мягко положила ладонь ей на щеку, — я не сержусь… — Я опять… Подвела тебя… — Нет, нет… — Я же сделала тебе б-больно… Я сжала губы, продолжая улыбаться. — Все мы ошибаемся. Она вздохнула и посмотрела на меня. Помнишь, Яна? «Но ты же извиняешься! Ты же понимаешь, что сделала это, ты же сожалеешь! Я не в обиде, честно. Я прощаю тебя, хотя я даже и не злилась…» — Но теперь прости и ты себя, ладно? — я прикрыла глаза и прошептала это так тихо, чтобы это не услышал никто на свете, кроме Яны. А она вновь вжалась в меня. — Я люблю тебя… Я так люблю тебя… — Я знаю, знаю… И я тоже… Так сильно… Тишина и шелест листвы. — Таня… — Да? Яна подняла взгляд и рвано вздохнула. Я смотрела ей прямо в глаза. — Хочешь… Встречаться со мной? Мое сердце пропустило удар. Я вновь заметила эту милую родинку на ее носу… И снова расплакалась. Да. Да, да… Да, да, да! Яна, Яна! Я так хочу, боже, я так сильно… — Так… Хочу… Она сощурилась, и ее рот растянулся в ангельской улыбке благодарности. Слезы стекали по подбородку и шее, я в порыве вселенской любви прижалась к ее макушке, а затем, мягко отведя пальцем ее золотую челку, поцеловала в горячий лоб. Стоило мне только приникнуть к ее переносице, она, легонько подняв голову, уткнулась своим носиком в мои губы. Я посмотрела на нее, а она не отводила свой замыленный взгляд и краснела, краснела так горячо и ярко. Так искренне, так трепетно. Легонько приподняв ее подбородок ладонью, я прильнула к Яне и поцеловала в губы. И Яна в ответ просто обхватила мою шею и прижалась еще сильнее. Аллея укрывала нас пятнистой тенью деревьев, нас обдувала свежая и зеленая прохлада парка. Мы прятались от солнца за теплом друг друга, не замечая жары. Я таяла в ее объятиях, она в моих… — Я тебя не оставлю. А ты меня? — И я. Ни за что и никогда…