it was a bad idea

Серёжа почти сразу же понял, что идти с Волковым — его давним другом — к его же друзьям было слишком плохой затеей. В помещении пахло перегаром так, будто это затхлая квартира каких-нибудь алкашей. Большинство олеговых друзей лежали уже в стельку, тем временем как Разумовский лишь сидел на диване, молча наблюдая за происходящим. В голове, помимо мыслей как бы отсюда съебать, крутилась также нецензурная брань, которую Серёжа не очень-то и любил и постоянно давал подзатыльники Олегу за неё. О, к слову, благо что хотя б Олег не был настолько же пьяным, как и его друзья. Но даже это не совсем радовало: мало ли что взбредёт в голову нетрезвому Волкову. Парень сел рядом с Серёжей на диван, мимолетно оглядывая валяющихся на полу ребят. — Слушай, может вернёмся, а.. Мне здесь вообще не нравится. — Сережа и ушел бы один, если бы не его друг, которого бросать здесь было жалко. Кто-то с пола пытался подавать признаки жизни, но выходило... Мягко говоря, отвратительно. Раздались мерзкие звуки со стороны ванной, отчего Разумовского нехило передёрнуло. —... Думаю, это хорошая затея, потому что здесь ни одного здравомыслящего человека не осталось, если не брать тебя в счет. — с крехтящим смехом под конец отвечает Волков, поднимаясь с дивана и идя в сторону выхода. Серёжа почти сразу поплёлся за ним, потому что оставаться ещё на долю секунды в этом притоне желания не было. Идти к детдому было не особо долго: около десяти минут. Благо время не перевалило за комендантское, так что вахтерша их пустит и не нужно перебираться через окно, как любит делать это Олег. Разумовский облегчённо выдохнул где-то на половине пути, потому что они уже не в том месте, где были пару минут назад. Чтоб ещё раз он согласился идти куда-то с Волковым, если там будут его друзья...                         *** Серёжа даже не заметил, как его вжимали в дверь комнаты, которую они только что закрыли. Вмазывались в десна, неумело целуя. не то чтобы Разумовский против, отнюдь не дружеские чувства возникли к Олегу еще достаточно давно, хранились где-то в глубинах сознания, скрывались слишком умело, хотя только от вида Волкова у Серёжи в животе всё переворачивалось. От его смеха, улыбки и эмоций в общем ему хотелось расплавиться. А учитывая, что живут они в одной комнате, скрывать приходилось ещё сильнее, чтоб друг не заподозрил неладное. Разумовский не то чтобы смущался от происходящего. От бродящих по телу рук хотелось отдаться этим ласкам ещё больше, чтобы они разрослись по всему Серёжи. Он тяжело дышал от губ, которые сейчас мягко скользили по шее, будто бы передавая всё то, что Волков чувствовал по отношению к рыжему на протяжении всего времени. Иногда олеговы зубы нарочно прикусывали фарфоровую чувствительную кожу, на что Разумовскому приходилось закрывать свой рот ладонью, либо закусывать губу до крови. Мурашки от действий друга проходились по позвоночнику и возникали с новой силой тогда, когда губы снова и снова прикасались к шее или ключицам. Олег помог избавиться от мешающей кофты, в которой сейчас было уж слишком задушенно-жарко. Мозолистые пальцы сжимают соски, на что Серёжа сдавленно и негромко стонет, стукаясь головой об дверь. В комнате было достаточно темно, чтобы видеть лишь силуэты друг друга, только через окно попадал малейший процент света от старого уличного фонаря. Волков всё-таки поднял взгляд, кое-как попытавшись разглядеть Разумовского. В голове всё перевернулось, когда он даже смутно увидел своего друга: прилипшие к лбу пряди рыжих волос, прикрытые глаза, которые с каждым прикосновением зажмуривались, приоткрытый рот, из которого часто было слышно тихие стоны, когда Олег проделывал какие-либо махинации с Серёжей. От всего этого вида каменный член в штанах напомнил о себе, неприятно потираясь об грубую ткань джинсов. А Серёжа... Серёжа будто улетел с этой планеты. Все поцелуи, укусы и в целом прикосновения к чувствительной и непривычно горячей коже будто отправляли в экстаз, отчего в глазах была пелена. Голова и вовсе перестала соображать еще на начале происходящего. Но этого было недостаточно. Хотелось больше, больше, больше. Неприлично-огромное количество поцелуев, укусов и прикосновений к себе хотел бы потребовать Серёжа, если б мог сейчас хоть что-нибудь вымолвить. Разумовский за шею тянет на себя своего друга и целует до жути жадно и страстно. Прижимается ближе, пахом трётся о чужое бедро, на что сдавленно стонет. Возбуждение ощущается слишком болезненно. Олег отстраняется, тянет его за собой на кровать, сначала сажая самого Серёжу, а потом следом за ним усаживается меж чужих бёдер, вновь напористо целуя. — Волч, я так больше не могу... — тихо говорит Разумовский, пытаясь сфокусировать свой взгляд на друге, в то время как бледные ладони тянутся к чужой пряжке ремня. Серёжа, справившись и с молнией, стягивает с Олега джинсы, а затем, переместив руки выше, и футболку. Опухшие от поцелуев губы тянутся к чужой сильной шее, в миг прикусывая горячую кожу где-то возле кадыка, на что Волков громко выдыхает. Поцелуи чередуют укусы, создавая бешеный контраст, от которого всё внутри горит. Чтобы напомнить Разумовскому о том, что им всё-таки нужно, Олег кладет руку на чужой пах и ведёт вверх с небольшим нажимом. Смакования шеи и ключиц в миг прекратились, Серёжа горячо выдохнул в чужое плечо, намереваясь сорваться на стон. Голова откидывается на холодную стену, а в глазах остаётся лишь пустая мольба закончить начатое. Стягивая чужие штаны вместе с боксёрами, Волков лишь мимолётом оглядывает худые бёдра своего друга, хотя раньше смотреть хотелось на них вечно. Но не сейчас. Сейчас ими управляет вожделение, поэтому когда Олег берет оба члена в свою руку и начинает быстро и немного грубо дрочить им обоим, весь воздух исчезает из лёгких. Серёжа утыкается в чужую ключицу, держась за плечи, громко и тяжело дыша, иногда срываясь на тихие хриплые стоны. Волков же прикусывает чужую мочку, слышит, как тот скулит, и начинает двигать рукой еще быстрее, слегка помахивая бёдрами в такт дрочки. Другая ладонь Олега покоится на бедре друга. Волковы поцелуи по шее спускаются ниже, как бы успокаивая Разумовского. Язык задевает твёрдые бусины сосков, немного сминает губами, на что Серёжа стонет чуть громче, подмахивая бёдрами в ответ. И вот, разрядка близко: Разумовский срывается на чуть более громкие стоны, они становятся выше, он старается закрывать рот ладонью чтоб было не слишком громко, но выходит плохо. Глаза закатываются, пальцы на ногах загибаются от удовольствия, а другая ладонь, что свободна от уст Серёжи, держит за плечо Волкова, царапая короткими ногтями. Олег закрывает свое лицо в чужом изгибе шеи, когда они практически одновременно кончают — Разумовский делает это первее — а через пару минут пытается отдышаться, пока в глазах всё плывёт до невозможности. — Есть чем руку вытереть? — всё еще тяжело дыша спрашивает Волков, пока Серёжа пытается несколько раз провернуть в своей голове вопрос, чтоб до него наконец-то дошла суть. — В первом ящике. — Олег находит салфетки и протирает свою руку, после чего обнимает Разумовского крепко-крепко, утыкаясь носом в шею. Серёжа молчит, лишь отвечает на объятия. Они болтают до самого утра о всякой неразберихе, обнимая друг друга, будто ничего до этого и не было, но Серёжа всё-таки намеревается спросить: — К слову, а что это было-то... — Ну... Считай, что моё проявление давней любви к тебе, что-ли. — Олег смотрит куда-то в сторону слишком загнанным и помрачневшим взглядом, — Я пойму, если тебе будет противно после этого всего общаться со мной. — Волче, сам подумай: если бы мне было противно, я бы оттолкнул тебя при при первой же секунде. Не находишь? — Серёжа лучезарно улыбается, а в его глазах одна лишь нежность и искренность, — Ты мне тоже нравишься, Олег. Волков решил на это не отвечать словами, а лишь зацеловать своего любимого Серёжу.