Когда падает небо

На светлом фасаде железнодорожного вокзала расцветают алые маки взрывов. Густо валит вверх черный жирный дым. Молнией проносится сквозь него сбитый самолет. Асса закрывает глаза, и уши снова, как 80 лет назад, наполняются адской симфонией грохота, лязга, истошных криков. Грудь спирает от запаха пыли и гари. Асса на ощупь тянется к собственному воротнику и судорожно оттягивает шарф. Она открывает глаза. Вокзал стоит перед ней – чистый и светлый, с невысокой башенкой, часами и шпилем. По обе стороны главной лестницы замерли в порыве атаки защитники Красного Царицына и герои обороны Сталинграда. Пламя – всего лишь проекция. Всего лишь ее собственная память. С темного неба медленно опускаются крупные белые хлопья снега. Чтобы растаять на горячем лице Ассы, на теплом асфальте. Здесь так тепло. 80 лет назад от мороза трещала и лопалась кожа и ломалась техника. А снег все летел и летел. Суровый степной ветер пригоршнями бросал в лицо колючую снежную крошку, словно хлестал наждачной бумагой наотмашь. Тот ветер был железным. Мишка крепче сжимает ее локоть и ведет куда-то к площади. Асса против воли улыбается уголком рта. Наверно, они причудливо выглядят вместе – высокая статная женщина в длинном черном пальто и с разметавшимися по плечам белыми волосами и седой старик в неизменной офицерской шинели с погонами полковника. Они с Мишкой были ровесниками. Пока Ксаню Каргопольцеву не превратили в Ассу Леденёву. Пока его самого не изломали гидровской сывороткой. −Ты веришь, что 80 лет прошло? – тихо спрашивает Мишка, глядя на летящих вверх по гранитной стеле журавлей из цветного света. −Нет. – качает головой Асса. – Я не верю. В полной темноте на ветвях деревьев мелкими искрами пляшет пламя. Тогда, в 42-м, они сгорели единым махом, когда на Сталинград рухнула с неба смерть. Когда само небо рухнуло на цветущий зеленый город на берегу великой реки. Вскопанная клумба светится алым, словно под ногами не земля, а лава. Словно они шагают прямо по геене огненной. Алый плывет над головой, похожий на целую реку крови. А по фасадам домов все так же летят журавли. Асса смотрит на них и украдкой вытирает скатившуюся из уголка глаза слезу. Если правду говорят поэты, значит, никто из ее ребят не ушел бесследно. Все они здесь – те, вместе с кем она сидела в ледяных окопах, кого вытаскивала на себе из боя, кого поднимала за собой в атаку, с кем горела в танке и тонула в ледяных водах осеннего Днепра. Они все здесь. Кругом горит ненастоящий огонь, а они с Мишкой сгорели в вечном огне. Каждый по-своему, но сгорели. С угла дома на Аллее Героев на Ассу внимательно и серьезно смотрит другой Миша. Паникаха. Он тоже сгорел тогда. Навсегда. Темное небо вспорото лучами света. Снова. Они мечутся, кружатся, пересекаются. Ловят в перекрестье… Что? Как будто снова чужие самолеты, расписанные черными крестами. Небо расчерчено тонкими лучами, как детские прописи. Эти лучи кружатся так стремительно, что кажется, небо снова падает. −Небо падает. – шепчет Асса, запрокидывая голову. −Нет, Асса. – сухая от старости, но все еще крепкая рука ложится ей на плечо и с силой сжимает. – Небо не падает. Оно держится на плечах таких, как ты. Пальцы Мишки сползают с плеча на левую ключицу, туда, где под черным драпом пальто прячется скромная золотая звездочка с алой лентой.