В поезде на знакомом пути

      — Антош, дымишь и дымишь.       — Отметь, что не я один. Далеко не я один, — Антон вскидывает брови, вопросительно глядя на Арсения, мол, ты серьëзно?       Арс хмыкает а-ля не аргумент, но проходится взглядом по перрону и отмечает правоту Антона: везде и всюду сплошь дымящие люди, по торможении вываливавшиеся из поезда одной слипшейся кучей. Не будь он в отношениях с курящим, даже не посмотрел бы в сторону улицы во время остановки или же высунул нос на свежий воздух всего на пару секундочек, чтобы не тонуть излишне в этом сигаретном дыме.       Арсений ëжится от прохладного дуновения ночного ветра и, устремив взгляд в беспросветную даль вокзала, радуется, что Антон хотя бы не курит в туалете, припомнив, как, почувствовав неладное, начал настойчиво стучаться в дверь к великому богачу, желающему платить полторы тысячи штрафа за отсутствие всякой силы воли. «Ну не могу я, до остановки ещë час». — «На двухминутной сбегаешь». — «Но вот там же всего лишь...» — «Захочешь — успеешь!»       На том и порешили.       Собственно, Антон курит весьма медлительно, тягуче и доставал уже вторую сигарету, чтобы «возместить пропущенный раз», но Арсений ловко выхватывает еë из его пальцев и хитро смотрит глаза в глаза. С каким-то непонятным вызовом во взгляде, который Антон сильно недооценивает, игнорируя, и тут же резким рывком тянется вернуть сигарету обратно. Однако ж Арс не пальцем деланный и выходит ловчее долговязых рук — да так, что, развернувшись спиной, из ниоткуда достаëт зажигалку и поджигает табак. Антон видит его профиль: удачно — или неудачно? — выделяющиеся в приглушëнном свете синяки от недосыпа, потускневшие голубые глаза, таящие в себе на этот самый миг не бескрайний океан, не летнее безоблачное небо, не лазурь, не смешные васильки, а ничего. Неописуемая и обезоруживающая пустота. Ещë и плечи так мелко содрогаются время от времени, почти незаметно и будто от холода, но Антон знает, нет, не от холода. От чего-то помасштабнее, потому что его Арс никогда не мëрзнет до такой степени, чтобы трястись — слишком себя бережëт. Он, перебирая в голове сотни вариантов насчëт того, о чëм так глубоко мог терзаться Арс, не мог оторвать от него взгляда. Ну точно актëр. Не подавал виду до последнего, до вот такого ужасного состояния. И даже чуткость любимого не помогла пронюхать истину.       А ещë он всегда красив, даже в таком состоянии. Кажется, будто это всë не с ним, не с его Арсом, а с тем, чью роль он так умело отыгрывает. Просто-напросто не хочется верить в реальность, ведь ему становится так же больно. К тому же никаких идей на ум не приходит. От слова совсем.       Антон не тревожит его, даëт время собраться с мыслями.       — Захарьин звонил. — Чëрт, чëрт, чëрт. — Привет передавал.       — Когда?.. — Он точно не помнит ни случая, когда бы оставлял Арса одного на время, более или менее подходящее для звонка.       — Ты придремал сегодня днëм не на десять минут, а на два часа. — «И поверил же я, что всего на десять минут, потому что время не помнил, когда заснул», думает он. — Тогда и звонил. Говорил, что смс-кой скинет условие.       Арсений бросает окурок под ноги, туша носком кроссовка. «И мусорить тоже далеко не в его манере. Долбанный Захарьин».       — Он... угрожал тебе? — Антон ищет ответа в глазах, которые на него не смотрят. Мужчина разворачивается и стремительно уходит в вагон, быстро поднимаясь по лестнице в три ступеньки и скрываясь за дверью. — Арс, подожди.       Антон нагоняет его уже в купе.       — Прости, не хотел лишних глаз. — Арсений ластится к нему как кот, ищет успокоения у личной панацеи. — Объясняться язык не поворачивается. Давай помолчим. — Антон открывает рот, чтобы что-то сказать, но так в тот же миг закрывает, будучи заткнутым слишком беспомощным тоном: — Пожалуйста.       Он повинуется, понимая, что так Арсению будет лучше. Хотя бы сейчас. Позже он обязательно ещë заведëт об этом разговор.       Поезд трогается, и Арс падает на колени к Антону, больно отбив ему бедро. Он шипит от боли, но быстро отвлекается, будучи вовлечëнным в поцелуй — и уже не ясно, то ли сложившаяся поза исключительно вина старого поезда, то ли арсовой игривости. Однако сейчас Антон вопросами не задаëтся, лишь покорно отвечает на поцелуй, всего на секунду отвлëкшись, чтобы запереть дверь купе. Арсений покусывает чужие губы, гуляет руками под толстовкой, оглаживая, кажется, всё и сразу, елозит, ненароком задевая пах, словом слишком сильно. Он долго не может усесться, изредка недовольно мычит в поцелуй от негодования, прерываемый ненадолго для редких глотков воздуха; Антон не выдерживает, спускает руки ниже талии, на уровень тазовых косточек и впивается пальцами в бок, утихомиривая арсову активность. Тот не сопротивляется, разве что разрывает поцелуй, отстраняется и смотрит в глаза так невинно, что не скажешь, что именно он в следующую секунду не сдержит, приблизившись к уху, хриплого: «Антон, пожалуйста».       А его в жар бросает. Противный приглушëнный свет оставшейся лампы бесит его только тогда, когда тот ищет презерватив и смазку в сумке с вещами.       Слава всему, поиски не затягиваются. Антон плюхается обратно на полку, поднимая глаза на Арсения, засевшего в угол. Тот оглядывает его всего — нет, раздевает взглядом, оттого не медлит и вновь взбирается на антоновы колени. Они смотрят друг другу в глаза недолго, однако за это время успевают переговорить без слов. «Я могу продолжать?» — «Со мной всë в порядке». — «Я остановлюсь в любой момент, если тебе захочется». — «Я помню».       Арсений закидывает руки за чужую шею, сцепляя в замок и означая этим полное согласие. Он нетерпеливо трëтся стояком о пах, с вызовом глядя глаза в глаза, и Антон не сдерживается — глушит собственный стон в изгибе чужой шеи. Наверняка к утру проявится синяк, а сейчас он стягивает чужие штаны вместе с бельём, натягивает на два пальца презерватив, капает смазки и растягивает Арса лишний раз, улавливая в поцелуй его глухие мычания. Он в полубреду просит закончить «пытку», однако Антон непреклонен — добавляет третий палец и быстрее двигает ими, изредка сгибая в фалангах. Арсений кусает его в плечо, ногтями несильно царапает спину в районе лопаток, рычит на ухо от нетерпения, и Антон, всецело понимая, что ещё минута, и Арс не сдержится, отбрасывает куда-то на пол презерватив и раскатывает новый уже по члену.       Всего пара десятков сантиметров, и голова уже упирается в верхнюю полку, поэтому они оба осторожны; Арсений насаживается резко, сильно стискивая зубы, и неспеша начинает двигаться вверх-вниз. Антон выдыхает от неожиданности, шлёпает того широкой ладонью за подставу и губами льнёт к шее, лижет языком, покусывает ближе к плечу. Зарывается одной рукой в жёсткие волосы, попутно контролируя, чтобы тот не впечатался макушкой в полку, второй мнёт соски, оглаживает грудь и пресс, стискивает бока, впиваясь пальцами в особо резкие толчки. Он знает, что Арсу нравится. Он знает, что Арс поймёт, за что его кусают сильнее и царапают больнее. Арс понятлив и покладист.       Он смиренно сжимает губы, закусывает их, чтобы не пропустить громких стонов наслаждения, не рвётся за поцелуем, ведь знает — не сдержится. Удовольствие раскатывается по всему телу. Пожалуй, это одна из самых любимых поз Арсения. Сам контролирует действо, член входит максимально глубоко, чаще задевая простату, и Антон по максимуму выцеловывает его, гладит, шепчет на ухо свои дурашливые и часто неразборчивые фразы. Боже... Арс ускоряется, дожимая последние полминуты до оргазма, Антон в то же мгновение обхватывает его член плотным кольцом пальцев и дрочит быстро, в такт. Арсений кончает первым, чудом (чужой руки) не запачкав одежду. Антон не успевает даже вытащить член, и кончает секунд десять опосля, шумно выдыхая не то признание в любви, не то благодарность.       Арсений слезает на ватных ногах, кое-как натягивает штаны с бельём и плюхается рядом с Антоном. Они оба дышат тяжело — ко всему прочему, кажется, в их купе не меньше чем пустыня Сахара, — но в какой-то момент раскалываются, и унисон смеются. Антон урывает протяжный ленивый поцелуй и довольным котом уходит выбрасывать улики своих развлечений.       Спать всë равно приходится по разным полкам. На них двоих на одной полке места не находится. Оба тешат себя мыслями о том, что совсем скоро смогут заснуть в объятиях друг друга, стоит лишь доехать. «А я тебя люблю». — «И я тебя. Спи».       Утро встречает приятным солнцем. Антон уплетает бутерброды и какие-то очень-сильно-слишком сладкие печенья, запивая это всё дело чаем, и пытается впихнуть в Арса хоть что-нибудь. «Да не люблю я есть». — «Оно и видно. Давай ешь, а то тебя мать родная не узнает». — «И давно вы с ней скооперировались? Шаст, я всё понимаю, но раньше ты был на моей стороне!» — «А потом полюбил сильнее всех остальных». Он ещё посмотрел так. Пронзительно и без толики насмешки. Арсений не нашёлся что ответить и откусил бутерброд с маслом, глотнув горького кофе. Он был в смятении, жутко смущён, казалось, такому простому, и при всём при этом понимал, что больше такого человека не встретит.       — Красивые у вас в Омской области леса.       Людей около вокзала как обычно море. Арсений сидит с таким лицом, будто каждого знает лично и ненавидит одинаково сильно за все черты их характера. Он стискивает в руке телефон, нервно дёргает ногой и кусает и без того искусанные губы. Всё, что может позволить себе Антон здесь, — сильно-сильно сжать плечо и неотрывно следить за его взглядом и телефоном. Тот ответил единожды и понятно: предчувствие, что скоро ему напишут. Тревога потихоньку откусывала от него по кусочку.       Сидели они правда долго. И нет, дело не в том, каким образом текло для них время сейчас, стрелки наручных антоновских часов и вправду бежали и бежали вперёд. Телефон коротко пиликнул. Арс его чуть не выронил. Сообщение от неизвестного номера: «Отвяну. Но и тебе стоит постараться. Больше не смей попадаться мне на глаза».       Они оба не верят в то, что тернистая борьба длительностью в полгода кончилась так. Одним сообщением и, судя по всему, без особых последствий.       — Я... я...       Антон притянул к себе Арсения, стискивая в объятиях. Тот уткнулся ему в шею и устало обвил чужой стан руками. Одной большой проблемой меньше.       Глазища у него такие — счастливые. Так что Омск встречал васильковой поляной. Родители Арсения уже мелькали на горизонте, Антон шепнул тому на ухо, что — пора, и они с облегчением пошли навстречу. И пусть самым страшным для них станет стыд за разукрашенную арсову шею. Как-нибудь сымпровизируют.