Любовь

Из распахнутого окна в комнату порывами врывался декабрьский ветер. Солнце заходило за горизонт, нежно-розоватым свечением стелясь на горизонте, чуть выше разливаясь алым сиянием и плавно переходя в фиолетовый, отливающий тёмно-синим. Облака почти рассеялись, являя миру чистое небо. Вечер уступал глубокой и тяжёлой ночи. Арсений не чувствовал холода. В его светло-голубых, как самый чистый лёд, глазах отражались сиреневые блики заката. Сам же он полулежал на диване гостиной у стены, совершенно расфокусированным взглядом уставившись куда-то в оконную раму. Подобные выпады из реальности давно стали нормой, в сравнении со всем остальным. Руки и ноги практически занемели от несменяемой позы, но Попову было как-то плевать. Антон был совсем рядом – гостиная сообщалась с кухней, так что, встав с дивана, можно было сделать три-четыре шага и оказаться у обеденного стола. Он чем-то шумел возле ящика со столовыми приборами – наверное, готовил кофе на двоих. Арсений никак не мог понять, почему Шастун полюбил его и до сих пор остаётся с ним, ведь депрессия у Попова развивалась с первой космической, всё никак не давая даже сделать вдох, чтобы выбраться из пучины боли. - Солнце моё, держи, - Антон подошёл незаметно, усаживаясь рядом с возлюбленным и заключая его в мягкие объятия. Подобные моменты согревали черную пустошь арсового существования, но лишь на миг дарили ощущение реальности – вскоре болезнь брала верх. Попов лег на плечо парня, постепенно сползая до уровня груди, и перекинул через него ноги, всем телом вжимаясь. Шастун всегда был тёплым, как батарея, что никогда не могла остыть – казалось, вся энергия Солнца была заключена в его душе. Несмотря на свою позу, Арсений всё же перенял из рук парня кружку с чёрным кофе, тихо поблагодарив. - Ты не рисовал на этой неделе? - Немножко только, пока не хватает сил и идей, - ответил Попов тихо, утыкаясь носом Антону чуть ниже ключицы. - Я тут подумал, раз у нас пока что декабрьский перерыв в деятельности, может, вместе какую-нибудь картину нарисуем? Эмоционально мы с тобой как две противоположности, - предложил Шастун, мягко проводя кончиками пальцев по волосам мужчины. Другой рукой он держал ещё горячий кофе, подумывая поставить чашку на тумбочку. - Можно, я не против. У меня как раз холст остался, А3. А на какую тему? - Что тебе ближе? Я, например, люблю пейзажи. Обожаю просто. - Тогда пейзаж. Можно вот так сделать, - Арсений поднял голову и слегка выпрямился, чтобы смотреть в глаза любимому человеку, - вечером сесть за написание, как раз будет такой вид: стол наш кухонный, потом тёмная рама окна, а в самом окне будет разгораться зимний закат. Впервые за два дня Попов улыбнулся искренне и очень ярко – идея с картиной вдохновила. Антон был невероятно счастлив, что послужил причиной просветления в этой тьме, ведь депрессия просто не давала Арсению не то, что нормально жить, она делала его похожим на живой труп. - А ведь мы можем сейчас начать картину, - задумчиво произнёс Шастун, наблюдая за ярким закатом. - Давай! Тебе мастихин или кисточку взять? - Может, вдвоём кистями порисуем? Так интересней будет. - Хорошо, пойдём, - Арсений мягко выпутался из объятий и направился в свою небольшую, но достаточно захламлённую мастерскую. Антон последовал за ним, и вскоре оба вновь оказались в гостиной с кучей художественных принадлежностей. Пока Арсений раскладывал и устанавливал мольберт, Шастун распаковывал акриловые краски и выбирал подходящие кисти. Он хоть и не был художником, но под влиянием своего мужчины научился основам величайшей отрасли искусства. Попов уже прикрепил холст и выбрал подходящий ракурс для картины – вышло идеально: край обеденного стола с хрустальной миской для печенья силуэтом перетекал в подоконник, уходящий в темную оконную раму, а за стеклами горел закат, освещая персиково-алым ветви деревьев в снегу. Почему-то, созерцая красоту вида, Арсений почувствовал резкий укол душевной боли где-то в области сердца. Захотелось плакать, неизвестно отчего – от великолепия природы или же от того, что он внутренне сравнивал уходящий день со своей так же печально уходящей жизнью под влиянием тяжелой болезни. - Солнце, всё в порядке? - Антон мягко приобнял возлюбленного за плечи, заглядывая в глаза, что отражали нестерпимые страдания и в то же время выражали невероятную нежность светлых чувств. - Да, всё нормально, неси краски, - Попов слегка улыбнулся и прижался губами к губам напротив, через несколько мгновений отстраняясь. Шастун расставил краски на столе и рядом разложил кисти в порядке возрастания. - А я не умею рисовать, как ты, - растерянно произнёс он. - Здесь не нужно великое мастерство, главное – как ты сумеешь передать настроение и эмоции. Не стоит лезть из кожи вон и пытаться перепрыгнуть через себя и свои способности, оставайся таким, какой ты есть, тогда картина получится живой. Понимаешь? - Понимаю. Ну, давай приступим. Только чур ты делаешь разметку предметов. - Без проблем, - Арсений взял квадратную кисть, и, размешав синий акрил, сделал несколько мазков. Вскоре можно было разглядеть очертания оконной рамы и стола. - Дальше ты. Антон с толикой неуверенности взял среднюю кисть, обмакнул в ярко-алый акрил и быстро провёл по холсту, посматривая в окно. В итоге получилась яркая полоса заката, постепенно затухающая кверху – краска подсохла и ложилась не так послушно. - Вот, видишь, как вышло красиво и вполне мастерски. Достаточно лишь ощущения того, что ты делаешь, - Попов перенял кисть из рук парня, вытирая ненужную краску о палитру и нанося следующий цвет, создавая переход от алого к светло-вишнёвому. Спустя полчаса закат был полностью написан – разнообразие цветов и оттенков поражало своей живописностью и экспрессивностью, казалось, даже настоящий природный закат уступал ярким краскам картины. За всё время работы Шастун умудрился замазать свою домашнюю футболку всем, чем рисовал, и к тому же разрисовал Арсению половину лица, объясняя это тем, что тот сам был самым красивым в мире явлением заходящего солнца, после которого вновь наступал новый день. - Попробуй отразить блики лучей в хрустальной миске, - Попов всучил парню кисть и сделал приглашающий жест, мол, вперёд, ты на многое способен. Антон сперва засомневался в своих художественных способностях, но, вспомнив слова Арсения, отбросил сомнения и смело принялся вырисовывать нежные блики лучей и отражение вечернего неба. Солнце уже зашло, поэтому небо почти полностью окрасилось в фиолетовый, переходящий в глубокий ультрамариновый, а следом – в черно-синий. Показались первые звёзды. - Давай звёзды тоже нарисуем? Мы же свободные художники, - предложил Шастун, закончив с миской. Вышло вполне неплохо – отблески заката искрились в хрустале, придавая форму и вдыхая в предмет жизнь. - Можно. Давай вместе. Антон безоговорочно согласился, и сейчас вместе с Арсением переносил положение звёзд на небе на картину, искренне восхищаясь тем, что получалось. Закончив с небом, Попов слегка опередил парня и принялся закрашивать оконную раму, сразу же делая тень на стене, которую не особо сильно было видно – практически весь интерьер дома был поглощён темнотой. Вскоре Антон тоже присоединился к закрашиванию и большими мазками наносил тёмный фиолетовый на поверхность стола, выделяя край небольшой освещённостью, параллельно осветляя пространство за хрустальной миской. Такое уж свойство у хрусталя – даже в тени всегда будет жить отблеск света. Арсений мысленно сравнил себя с ним. Последний мазок цвета фиалки на оконной ручке – картина была завершена. Нельзя было судить о её академической точности – это было не важно. Гораздо важнее было впечатление и его реализация на холсте, о которой можно было сказать многое. Чувствовалось истинное наслаждение каждым моментом работы и смелость, с которой картина была написана. Оба художника разного уровня мастерства были довольны получившимся результатом. - Теперь это наша общая картина. Будет как семейная реликвия, - улыбнулся Шастун. - Да. Знаешь, все мои работы и рядом не стоят с этой. Я понял, почему так, - Арсений повернулся к своему возлюбленному, - в ней чувствуется наша любовь. - Точно. Вот, что я пытался понять. Так и подпишу, - сбегав в мастерскую за тонким заострённым мастихином, Антон выцарапал в углу одно-единственное слово: «Любовь» и поставил дату. – Пусть в будущем эту картину объявят «произведением неизвестного художника», и только мы с тобой будем знать её историю. - Это поистине прекрасно, - Попов подошёл к светящемуся от радости парню и положил голову ему на плечо, обнимая за талию и тоже разглядывая картину, - вот так и создаются шедевры. Арсений почувствовал, что в процессе создания полотна душевная боль притупилась, а её место заняло неясное чувство слияния любви и какой-то космической вечности. Даже когда они с Антоном покинут этот мир, их любовь останется жить навсегда, окутывая своим теплом мириады вселенных.