Стерпится — слюбится

— Кто теперь возьмет ее замуж?! Люк прятался за юбкой матери, хватаясь за нее кулачком. Она закрывала его своей рукой, а мир вокруг был наполнен торопливыми шагами, нервными возгласами и дымным маревом. Люк дышал ртом, нос у него ужасно болел и ощущался огромным и распухшим. Украдкой он то и дело старался выглянуть из-за мамы, чтобы посмотреть на то, что натворил. Бледная от того, что на нее накричал отец, Эйга стояла у камина. Эймма с уже зашитым глазом сидела рядом в кресле, прикрыв оставшийся. Одна половина ее лица тоже была бледной до того, что почти как зеркало отражала огненные блики, вторая уродливо опухла и сильно покраснела. — Кто будет в ответе за это, Рейнира?! Люк вздрогнул и спрятался за мамой. Мать Эйги и Эйммы, всегда казавшаяся ему холодной и спокойной, теперь надсадно кричала. Ее предыдущие слова о том, что она заберет у Люка глаз за то, что он забрал глаз у Эйммы, его ужасно испугали. — Люк возьмет, — сказала его мама тихо. Люк вздрогнул и уставился на нее снизу-вверх в полнейшем ужасе. Вот эти слова испугали его куда больше. Потому что чужая мать никак не могла навредить ему, пока его мама здесь, но от решений собственной мамы его не защитит никто. Он покрепче сжал подол ее платья в потных ладошках и опять украдкой выглянул из-за нее. Эймма смотрела на него широко раскрытым глазом, не моргая. Ее напоили маковым молоком, но смотрела она на него незамутненным острым взглядом, острее, чем тот нож, которым он взрезал ей лицо парой часов ранее. Люк подергал маму за подол, но она только положила руку на его голову и слегка надавила, вынуждая снова спрятаться за нее. — Люк женится на ней, — повторила она, а Люк издал жалобный сипящий звук, который никто не услышал. — В качестве компенсации. В комнате стало тихо. А потом король сказал: — Ну вот и решено. Люк задрожал. Он не хотел, чтобы это было решено вот так! — И стоило ли устраивать такой скандал, — продолжал король. Люк украдкой посмотрел на него и всхлипнул, тут же неслышно ойкнув, потому что нос нещадно болел. Оставшись с мамой в ее комнатах, Люк прошептал: — Мама, — он все глаза смотрел, как мейстер зашивает маме руку, которую ранила мать Эйммы. Голос Люка звучал смешно из-за того, что нос так и был заткнут тряпицами, хотя кровь, наверное, давно уже остановилась. — Мама, я не думаю, что хочу на ней жениться. Мама посмотрела на него — строго и устало. — Ты сегодня уже достаточно набедокурил. Я слышать ничего не хочу. Люк втянул голову в плечи. С тех пор Эймма несколько раз пыталась его убить. Всякий раз, как они приезжали погостить в Королевскую Гавань, Люк ужасно страдал, потому что от нее не было спасения. Она спихнула его с крутой винтовой лестницы, но Люк отделался только парой синяков. Она вытолкнула его из окна, но Люк упал в кусты. Она почти уронила на него огромный ящик с тренировочным оружием. Когда Люк как-то планировал пролететься на Арраксе, то обнаружил, что седло плохо закреплено, и он был просто уверен, что это тоже дело рук его невесты. Он прибегал к маме с огромными перепуганными глазами, чуть не плача, чтобы пожаловаться, а она всякий раз трепала его по голове и говорила: «Милый, тебе кажется, она тебя не ненавидит». Люк на это каждый раз издавал слабый сипящий звук, недостойный мужчины. Но мужчиной он еще не был — он был мальчиком, которого изо всех сил пыталась убить собственная невеста. Она как-то подошла к нему, страшно улыбаясь уголками губ, и предложила потренироваться вместе. Люк сначала отказался, но у нее конвульсивно дрогнули губы, и она сказала: «Испугался, что тебя побьет девчонка?». Она выглядела так, как будто ей самой эти слова были противны, но мальчишеская гордость Люка была задета. Девчонка его побила. Вернее сказать, она его почти заколола. Сиру Кристону пришлось разнимать их силой. У Люка остались изрезаны руки, которыми он пытался прикрыться и защититься. А Эймме сделали выговор. Ее лицо нехорошо подергивалось, пока она выслушивала, что такое поведение леди не достойно. А потом Люк поймал ее дикий взгляд, и его замутило. — Он честно проиграл, — сказала Эймма холодно. «Ну еще бы!» — подумал Люк с обидой. Она была выше и быстрее него. А еще Люка неизбежно сдерживала мысль о том, что девочек бить нельзя. После этого случая Люк наотрез отказывался летать в Королевскую Гавань несколько лет, пока Его Величество не пожелал собрать на пиру всю свою семью. Люк тогда решил, что вырос достаточно, чтобы перестать ее бояться. И тогда он вдруг увидел, что она выросла тоже. Эймма из нескладной девочки, состоящей из острых углов, превратилась в высокую девушку, целиком состоящую из остриев мечей, прямо как Железный Трон. Эймма двигалась резко, точно вся ее жизнь была сражением, из которого она никак не могла выйти ни победительницей, ни проигравшей. Люк и застал ее за сражением. Эймма с мечом управлялась куда изящнее многих мужчин. Люк наблюдал, с какой яростью она бросалась на Кристона, словно хотела изрубить его на куски, точно злейшего врага, и внутренне ежился. Она удерживала тяжелый меч одной рукой, каждое ее движение выдавало в ней то, что тренировалась она с самого детства. — Она хороша. Люк вздрогнул и вскинул голову. Деймон подкрался к нему неслышно и теперь стоял рядом, наблюдая за тренировкой с загадочной полуулыбкой. — Жаль, если она это забросит. Но замужней леди не пристало размахивать мечом. Тон Деймона был совершенно не серьезен и ему совершенно не шли такие слова. Люк попытался представить Эймму за шитьем или иным женским занятием (о «женских» занятиях Люк имел очень слабые представления, он почти никогда не видел за ними свою мать) и провалился в этом. Он снова перевел на нее взгляд. Кристон уронил ее наземь, но она стремительно метнулась, уходя из-под удара, и поднырнула ему под руку, метя в спину. В ней было столько неумной гневной энергии, что моря вспенятся, если она перестанет выплескивать ее вот так. — Если она перестанет избивать кого-то еще, — пробормотал Люк, теребя кожаную обивку рукояти своего меча в пальцах, — она начнет избивать меня. Деймон засмеялся и наклонился к нему так, чтобы говорить почти в ухо. — Очень своенравная жена тебе досталась. Управиться с такой будет непросто. Он говорил о ней не как о человеке, а как о лошади. Люк внутренне поморщился. Он представить не мог, чтобы Деймон позволил сказать себе так о Рейнире. Но потом тот добавил: — Впрочем, меня же твоя мать приручила. А в тебе от нее очень много. Поздним вечером на большом пиру Люк впервые за много лет увидел ее в платье. Строгая черная ткань плотно облегала ее почти плоскую фигуру, белые волосы рассыпались по плечам, единственный глаз живо отражал отблески свеч. И Люк успел подумать: она такая красивая. У него успело пересохнуть во рту, трепетно сжаться все внутри, и на какое-то мгновение он еще решил: «А вдруг теперь все будет по-другому?». А потом она посмотрела на него, он поймал ее взгляд и понял: по-другому не будет. Эймма смотрела на него, не моргая, а лицо застыло в хищной гримасе. Приподнятые уголки губ напоминали вечную драконью улыбку. Когда пир был в самом разгаре, Его Величество (у Люка не поворачивался язык называть его своим дедом даже про себя), с большим трудом привстав со своего стула, сначала сказал, что рад видеть всю свою семью за одним столом. А потом сообщил о том, что желает укрепить их семью, сосватав остальных своих дочерей за детей Рейниры. Он увидел, как лица его мамы и Алисенты треснули в ненастоящих улыбках. Джейс поджал губы. Бейла и Рейна украдкой переглянулись. Только Деймон улыбался с искренним весельем. Когда Его Величеству стало хуже, и его унесли, Эймма подняла кубок и в тишине сказала: — Мне хотелось бы выпить за моих прекрасных, мудрых, — она сделала паузу, у нее подергивался уголок губ, — сильных племянников. Люк увидел, как у мамы едва заметно дрогнуло лицо. — Эймма, — шикнула Алисента. — О, матушка, я просто рада, — сказала Эймма. Она смотрела на Люка, не моргая. Он, обмерев, смотрел на нее в ответ. Запеченный поросенок между ними безразлично зажимал во рту яблоко. — Рада, что не только у меня, но и у моих дражайших сестер будут такие сильные мужья. В тишине было слышно, как Эйга прыснула в кубок с вином. Умиротворенной выглядела лишь одна Хелейна, будто ее вовсе не беспокоило то, что сосватали ее за ребенка. Она расслабленно смотрела в сторону Джоффри, который ни на кого не смотрел, а украдкой подъедал со своей тарелки, стараясь делать это беззвучно, и выражение лица у нее было вполне мирное, даже слегка умиленное. Наверное, будь у короля не дочери, а сыновья, то сейчас завязалась бы драка. Люк, правда, был уверен, что Эймма (да и Эйга, наверное, тоже) может такую драку начать и будучи… леди. Начать и выиграть в ней.

***

— Поверить не могу, — бурчал Джейс. — Мама с Деймоном столько говорили о том, чтобы сосватать меня с одной из его дочерей, чтобы теперь я получил эту… Эйгу. А я так хотел жениться на Бейле! Люк ничего не ответил, грустно ковыряя землю носком сапога. Он бы тоже предпочел жениться на одной из дочерей Деймона. Рейна очень ему нравилась, они хорошо дружили, и она не пыталась то и дело его убить, и она никогда его не дразнила. Но свою судьбу он знал давно. А за Джейса было действительно обидно. Бейла была бы ему очень хорошей женой. И про нее никаких дурных слухов никогда не ходило. Впрочем, слухами земля полнится. Про него, Джейса и Джоффри тоже много что болтали. И про их маму в том числе, а она была будущей королевой. От злых языков, наверное, вообще не спастись. — А Хелейна и Джоффри? Да она старше его на восемь лет! — продолжал Джейс. — А мне нравится Хелейна, — сказал Джоффри. Он наблюдал за большой гусеницей, выползшей на каменную кладку. — Ну еще бы тебе не нравилась Хелейна, — буркнул Джейс. — Черт, из всех наших теть я предпочел бы именно ее. Люку подумалось, он тоже предпочел бы ее: тихую, мягкую и нестрашную. Джоффри встал с корточек, повернулся к старшему брату и строго сказал: — Она теперь моя невеста. Ты не должен так говорить. Джоффри рос крепким круглощеким мальчиком, но был еще слишком мал, так что его серьезный тон прозвучал даже мило. Джейс смягчился и улыбнулся, его лицо посветлело, и он протянул к Джоффри руку, чтобы потрепать его по черным вихрам. — Извини. Я не собираюсь отбирать у тебя невесту. Он потом опять повернулся к Люку. — А то, что Эймма сказала? Про нас? Клянусь, я почти сорвался, чтобы ее ударить. — Нельзя бить леди, — ответил Люк. — Даже если они такие су… — Эй, ты вообще-то про мою невесту говоришь, — Люк нахмурился, чувствуя, что должен защищать ее от таких слов, что бы она ни делала и как бы себя ни вела. — Джейс что-то много говорит про чужих невест, — вставил Джоффри. Джейс округлил глаза. — Эй, нельзя вот так объединяться против старшего брата.

***

Свадьба между Джейсом и Эйгой была сыграна раньше, чем у Люка с Эйммой: Джейс был старшим сыном и наследником трона, жениться он должен был первым. Эйга в богатом свадебном платье светло-красного цвета была очень красивой. Ее мягкая округлая фигура вся была усыпана украшениями, рубины блестели даже в ее волосах. От каждого движения она позвякивала, как колокольчик. И Люк малодушно брату завидовал. Хотя он прекрасно знал, какие слухи ходят про Эйгу, про то, что давно она уже не дева, но та выглядела на своей свадьбе такой женственной и такой бесконечно нежной, что к ней нестрашно было подойти и обратиться. Люку почему-то казалось, что Джейсу ужасно повезло. Люк бы тоже хотел себе такую жену — мягкую, улыбчивую, состоящую не из острых углов, а из мягких плавных изгибов. Провожая брата с его женой по коридору до покоев в качестве части церемонии, Люк несчастно думал о том, что через месяц-другой его с супругой проводят точно так же, сопровождая это пьяным смехом и шутками, от которых краснели уши. Свадьбу Люка устроили через почти месяц. Его невеста была в черном. Строгая и ледяная, словно высеченная из мрамора без единой прожилки, Эймма казалась старше своих лет. Люк украдкой бросал на нее взгляды, но никогда не находил ответных. Она смотрела мимо него и мимо гостей, смотрела, почти не моргая, и похожа была на затаившуюся змею, остывшую без солнца. Она не шевелилась, будто и не дышала, не притрагивалась ни к вину, ни к еде. Не в силах больше выносить этот неподвижный воздух между ними, Люк подвинулся к ней и, переборов какой-то совершенно нелепый страх обратиться к ней, сказал: — Ты вся в черном. Это твой траур по твоей невинной юности? Должно быть, прозвучало это не лучше, чем выглядела шутка со свиньей когда-то давным-давно. Она вздрогнула и ненадолго отмерла. Острые черты ее худого лица дрогнули. Она повернула к Люку голову лишь потому, что он сидел с той стороны, где глаза больше не было, и ее взгляд цепко ухватился за его лицо. — Нет, — ответила она. Губы ее едва двигались. Голос шелестел, и все же показался Люку громче музыки. Эймма неторопливо подняла белую руку, изящными длинными пальцами, привыкшими не к иголке с цветными нитями, а к увесистым кинжалам, обхватила кубок с вином и приподняла его, будто хотела сделать тост. — По твоей. У Люка внутри холодно съежилось, и он отодвинулся. Что за глупость! Бояться собственную жену! Он представил, что сегодня ночью должен будет разделить с ней ложе, и съежилось у него не только внутри, но и снаружи. Люк в тот вечер чаще танцевал со своей матерью, чем с вот уже женой. И он не решился у нее ничего спросить, хотя на языке вертелось столько вопросов: что ему делать, когда он останется с Эйммой в спальне один на один? Как ему себя вести? Как ему… Их проводили до покоев в качестве части церемонии. Кажется, кто-то что-то говорил и пьяно смеялся, но Люк не слышал, смотря перед собой. Может, ему стоило выпить больше. Он ощущал себя отвратительно трезвым. В спальне их оставили вдвоем. Закрылись двери. И стало так тихо, что слышно было только дыхание самого Люка. Только тогда он решился взглянуть на жену. Эймма смотрела на него сверху-вниз без всякого выражения и будто чего-то ждала. А потом, не дождавшись, вздохнула, и стала раздеваться сама. Люка ошпарило. Он недвижимо и онемевше смотрел, как она снимает с себя свое черное платье, как остается без нательной рубахи и нижних юбок, как обнажается перед ним полностью и снимает даже повязку с глаза. У Люка пересохло во рту. Его жена была гибкой и поджарой. На вдохах у нее широко расходились выступающие под кожей ребра. Люк уставился на маленькую нежную грудь с напряженными сосками, и он так удивлен был увидеть, что Эймма состоит не только из острых углов, способных его порезать. Со скучающим видом, избавившись от одежды, она села, а потом легла на постель, вытягивая длинные ноги, и замерла так. В ней не было и капли смущения, а вот у Люка горели уши. Он вздрогнул и отмер, услышав: — Делай, что нужно. Побыстрее. Она смотрела мимо него, куда-то в окно. Она сказала делать ему, что нужно, а Люк вообще не был уверен, что под этим подразумевается. Нет, конечно, он понимал, но… Дрожащими руками он разделся. Помялся, снимая с себя штаны, и все-таки остался полностью обнаженным, как она. А потом робко присел на краешек постели, ежась от холода. — Это… — прошептал Люк с трудом, но Эймма никак не отреагировала на звук. Он пересел к ней поближе и протянул руку, осторожно коснулся ее руки. — Это не обязано быть вот так… Он не хотел, чтобы она безучастно лежала, отвернувшись от него. Он не хотел, чтобы она выглядела, точно статуя из камня или, того хуже, закоченелый труп. Люк откуда-то знал, что близость — это приятно. И он хотел бы, чтобы… Эймма резко села, перехватив его руку, и Люк испуганно отпрянул, смотря на нее во все глаза. Он ощутил себя кроликом, над которым нависла огромная хищная птица. Вот-вот схватит цепкими когтями. — Моя мать, — сказала Эймма холодно, ее голос трещал от мороза, — отдала меня бастарду, потому что была уверена, что больше никто не захочет в жены такую одноглазую уродину. Люк раскрыл губы, но ничего не сказал. У Эйммы яростно горел живой глаз, и ловил отблески свеч сапфир, вставленный на место того, которого она лишилась по вине Люка. Ее серебряные волосы текли по плечам, ожесточенное лицо заострилось еще сильнее от гневного выражения, а у аккуратного шрама залегли глубокие тени. Она была какой угодно, но не уродливой. Люк так ничего и не сказал, но ему стало так обидно, что позорно защипало в носу. Вот так она это видела. Эймма откинула от себя его руку, словно грязную тряпку, и откинулась обратно на подушки, закрыла глаз и замерла. — Муж здесь ты, — сказала Эймма, не поднимая веко. — Это твоя работа. Я не собираюсь тебе помогать. Люк окинул ее взглядом. Она лежала, почти не дыша, и казалась ему изваянием из цельного камня. Если он прикоснется к ней, то ощутит под рукой лишь твердое, гладкое и неживое. Ему и так не хотелось к ней прикасаться, а теперь и вовсе стало почти противно. На ее светлой коже очень легко проступят заметные синяки, и ему не хотелось ее пятнать. Но он здесь муж. Она действительно не собиралась ему помогать. И он чувствовал себя просто ужасно, пытаясь развести ее тяжелые длинные ноги, удушающе краснея от того, что видел между ними. Бледная тонкая кожа на внутренней стороне бедер трогательно розовела и расступалась маленькой аккуратной щелью, покрытой светлыми волосами. Люк боялся ее там трогать, хотя его всего обожгло от мысли о том, чтобы осторожно развести складки в стороны пальцами. У него перехватило дыхание, и кровь, помимо того, чтобы прилить к лицу сильнее, устремилась и вниз. Он почувствовал, как крепнет, и его тряхнуло. И стало так жарко. Но только ему. Эймма, казалось, вовсе заснула. Дышала она неслышно. Ее руки лежали на ее животе, и ни он, ни грудь не двигались. У нее не трепетали ресницы. Люк не понимал, как подступиться. Его законная жена лежала перед ним обнаженная, но недоступная. Она была неприступной крепостью, окруженной глубочайшим рвом, в котором обитают хищные рыбы. Он робко подвинулся и осторожно сел между ее ног поближе к ней, и сердце у него заколотилось прямо в горле. Люк положил ладони на ее бедра и вздрогнул, потому что ее кожа была теплой. Люк погладил ее выступающие косточки. Потом, отчаянно краснея, наклонился и поцеловал ее между маленьких грудей. И так на мгновение и замер, крепко зажмурившись. Под его губами у Эйммы тихо частило сердце. Это и ее теплая кожа доказывали, что она была живой, из плоти и крови. Люк осторожно целовал ее кожу. Неловко погладил руками по неподвижным ребрам, прижался к ней всем телом, накрыв собой, и жалобно задрожал, потому что его член прижался к ее впалому животу. Он поцеловал ее ключицы и шею и, уперевшись руками в постель, украдкой заглянул в ее лицо. Ее живой глаз был по-прежнему закрыт. Сапфир мертво смотрел в потолок. Лицо Эйммы было почти пустым, но в уголках ее губ залегли неприятные тени, а брови были напряжены. Она выглядела так, будто едва терпела происходящее. Будто еще немного — и она вскочит и страшно надсадно закричит, отталкивая Люка от себя. Поэтому он не стал целовать ее в губы. Поэтому он отстранился, перестав нависать над ней, перестал гладить ее, перестал к ней прикасаться вообще. Он посмотрел вниз и внутренне вздрогнул, увидев влажный след на ее животе там, где ее касался его член. Люк не знал, что делать. Ему сейчас больше всего хотелось просто собраться и уйти. Возбуждение отступало так стремительно, что он уже слегка обмяк. Но они поженились сегодня. Все видели, как они уходили в спальню. Все знают, что они должны сегодня возлечь. Без этого… Он должен ее взять. Люку скулить хотелось от этого ненавистного «должен». У него слегка дрожали руки, на которые он опять оперся, когда снова наклонился над ней. В комнате громко раздавалось только его неровное дыхание. Люк закрыл глаза и попытался. Он не знал, как это делать, но прижался членом ей между ног и надавил. И ничего. Он моргнул и с трудом заставил себя посмотреть вниз. Увидел, как упирался ей между едва розовых складок, но проникнуть внутрь не получалось. Люк с досадой попытался прижаться теснее и посмотрел Эймме в лицо. Она напоминала ему мертвую, уложенную в каменном веларионском гробу. Люк не так себе представлял супружество. Не так себе представлял первый раз с женщиной. И если секс всегда выглядел так, то он решительно не понимал, почему вокруг него всегда столько шума. Он пытался. Он честно пытался. Но войти в нее не выходило. От того, как он терся о нее, его член снова окреп, но это не помогало. Люк снова покраснел — на этот раз от глубочайшего стыда. Стыда такого огромного, что он не помещался в его груди. Не суметь взять свою жену в первую же брачную ночь. Какой позор. Люк зажмурился до того, что выступили слезы. Ему хотелось позвать ее. Хотелось попросить ее быть к нему чуть добрее. Хотелось жалобно заскулить, заплакать и сбежать. Хотелось вцепиться в ее бедра от досады и оставить на них синяки, чтобы она поддалась уже, чтобы… Но больше всего Люк все-таки хотел именно сбежать. У него не получалось. Эймма оставалась холодной и неподвижной. Ее лицо перестало что-либо выражать, брови расслабились, уголки губ, опущенные вниз, больше не подрагивали. Ее тело его не пускало. Люк попробовал направить себя рукой, придержал пальцами ствол, хотя прикасаться к себе при ней было ужасно неловко, пусть она и не смотрела. Тело Эйммы оставалось безответным, холодным и сухим. Все попытки Люка притереться ближе и войти в нее самому ему казались жалкими и глупыми, а кончик члена неприятно жгло от трения о сухую кожу. Плакать с каждой минутой хотелось все сильнее. По лицу Эйммы невозможно было понять, о чем она думает, но Люку с легкостью представлялись любые самые обидные слова, которые могли бы прозвучать из ее уст. Он как наяву услышал ее холодный натянутый голос, такой же, каким она называла его «мой лорд Стронг»: «что ты за мужчина такой, не умеешь управляться с собственным членом, как же ты жалок». Люк надсадно выдохнул и одернулся от нее. Он вскочил с постели, дрожа всем телом и больше не смотря на свою жену вовсе. Смотреть на нее было больно. Торопливо подбирая одежду, Люк прятал глаза за волосами. Он боялся, что сейчас обернется и увидит ее ледяной взгляд, хотя с ее стороны вообще не доносилось никаких звуков. Сгорая от стыда, Люк натянул на себя штаны и вылетел за дверь спальни, которая должна была стать их общей, торопливо надевая рубаху уже за ней. Он захлопнул дверь и привалился к ней спиной, тяжело дыша и жмуря глаза до того, что на ресницах выступила влага. От невнятного возбуждения, подобие на которое он, кажется, испытывал еще несколько минут назад, не осталось и следа. Он прижал к груди свой торжественный дублет, не находя в себе сил пошевелиться. Остальная часть их покоев была такой же тихой и мрачной. Люк чуть не сгорел со стыда, когда на следующий день Джейс потрепал его по плечу, приобнимая. — Ну как оно? — спросил он, и Люк под его прикосновением и смешливым добрым взглядом просто закаменел. Ребра ему ошпарило стыдом. Он не знал, что ответить. — Нормально, — выдавил Люк. — Да не стесняйся ты так, — Джейс фыркнул. — Я не стесняюсь. Он боялся взглянуть на Эймму весь день. А когда взглянул, обнаружил, что она не смотрит в его сторону вовсе. Ее пустой замутненный взгляд смотрел куда угодно, но не на него. После свадьбы на несколько месяцев они вернулись на Драконий камень. Мама и Джейс остались в Королевской Гавани, потому что здоровье Его Величества стремительно ухудшалось, Деймон носился туда-сюда между столицей и замком на Караксесе. Люк чувствовал себя ужасно одиноко, хотя Бейла с Рейной ненадолго остановились здесь тоже. Он находил компанию у Арракса, но даже у того удавалось найти с Вхагар, которой на острове явно было очень тесно, общий язык лучше, чем Люку с собственной женой. То и дело он видел, как два дракона вместе поднимались в воздух и летали под облаками — Вхагар степенно и неторопливо взмахивала исполинскими крыльями, а Арракс хлопал своими быстро, точно голубь, и носился вокруг нее.

***

Люк занес над дверью руку и замер, борясь с собой. Его тянуло постучать. Но он был Эймме мужем и стучать он не обязан. Он вообще должен иметь право приходить к ней, когда ему захочется, или звать ее, когда ему захочется. Он гулко сглотнул и, пересилив себя, стучать не стал. Положил ладонь на ручку и открыл дверь, проскальзывая внутрь ее спальни. Внутри был полумрак, комнату освещал только мутный морской свет, заглядывающий в большие окна. Вечер только опускался, а Эймма уже лежала в постели в длинной белой ночной рубахе. Она лежала на боку, свернувшись калачиком, точно кошка, когда Люк зашел. Но сразу же подорвалась с места, села и выпрямилась, вскинув подбородок. — Зачем ты здесь? — спросила она. У Люка на языке замерли все те слова, которыми он убеждал самого себя и которые выглядели достаточно правильно, чтобы быть достойной причиной: я твой муж, я могу пожелать тебя увидеть; я твой муж, и я могу приходить к тебе, когда посчитаю нужным; я твой муж, и я так ни разу к тебе по-настоящему не прикоснулся; я…. — Я не видел тебя сегодня за общим столом. Я подумал, тебе не здоровится, и… Эймма была не просто бледна, а было в ее облике действительно что-то болезное. Кожа на лице, казалось, почти зеленела. Она была без повязки — сапфир мрачно смотрел на Люка из-под ресниц — с не уложенными волосами, выглядела так, словно не вставала сегодня с постели вовсе. Наверное, ничего даже не ела. У нее дрогнул уголок губ. Люк хорошо узнавал каждое ее движение и позу — она всегда так выглядела, когда давила в себе бурлящую ярость, которую не могла выплеснуть. Она похожа была на сову, предупреждающе щелкающую клювом и смотрящую дикими глазами, но слишком раненную, чтобы улететь. Эймма смотрела на него, не моргая. Она медленно дышала, с большим явным усилием контролируя дыхание. Поджимала серые губы. Люк хотел предложить позвать мейстера, потому что был уверен, что она никого позвать не удосужилась. Но потом скользнул взглядом по ее фигуре и увидел кровь на ее одежде. И тогда понял, что с ней. — О, ты… — пробормотал он, покраснев. Лицо Эйммы закаменело. — Убирайся, — сказала она. — Тебе плохо? Может, тебе что-нибудь нужно, я мог бы… — Убирайся! — воскликнула она и резко замолчала, как будто удивилась, что так не справилась с голосом. Она сжала в подрагивающих белых пальцах белую ткань, тяжело дыша, на мгновение закрыла глаз и опустила голову. — Зачем ты пришел? — спросила она низким тихим голосом. — Посмеяться? Люк удивленно моргнул. Он мало обо всем этом знал, знал только, что иногда так же нездоровилось его матери. За время их жизни на Драконьем Камне иногда она не появлялась за столом. И тогда Деймон на их вопросы, не моргнув и глазом, отвечал: «У нее начались женские дни». Люк знал, что у женщин иногда идет кровь, и что это, наверное, бывает больно, и что об этом не принято говорить — на откровенные слова Деймона об этом прислуга или их гости то и дело смешно выпучивали глаза и краснели. — Нет, я… Эймма метнула в него злой взгляд. Единственными яркими красками в комнате были ее кровь и ее сапфир. Она вдруг подорвалась с места и откуда-то выхватила нож. Люк не удивился бы, если бы она спала, положив его под подушку. Он успел увидеть кровь на постели — ее было так много, что он испугался — а потом испугался еще раз, потому что Эймма вдруг оказалась прямо возле него. Он не успел и пикнуть, она вжала его в дверь, нависая над ним огромной орлицей. Ее подрагивающая рука мертвой хваткой вцепилась в ворот его одежды, а второй рукой она прижала нож к его лицу. Люк замер, ошалело смотря на нее, бездумно вцепился в ее руку, но потом тут же пальцы одернул. У нее едва-едва дрожали губы. Глаз был сухой и воспаленный. Она громко дышала, раздувая ноздри. Люк ощутил, как его щеки коснулось холодное лезвие. Острый край плавно проехался по его коже, и кончик невесомо коснулся его нижнего века. Люк смотрел Эймме в единственный глаз. Если бы он не лишил ее второго, она бы сейчас была замужем за кем-нибудь другим. Или ни за кем. Ее бы, наверное, ни за что не выдали в другую семью — чтобы никто не получил в руки исполинскую Вхагар. Наверное, она бы этому была только рада. Но ее заперли в браке с ним. Хотя, говоря откровенно, запертым Люк ощущал себя не меньше. В клетке с огромным злым зверем. Эймма смотрела на него, не моргая. В ней было столько задавленной ярости, что поразительно, как только тело вмещало столько и не шло трещинами. — Ты этого не сделаешь, — сказал Люк, не имея представления, откуда нашел смелость. И понятия не имея, не достаточно ли она безумна, чтобы не просто лишить его глаза, а убить его прямо здесь, когда вся его семья стоит за его плечами. — О, мой лорд Стронг, — почти проворковала она, голос сделался нежным и елейным, а кончик лезвия поднялся от нижнего века к верхнему. Люк закрыл этот глаз. Эймма надавила на него лезвием. Сильно. Стало больно. Стало опасно. Люк задышал чаще. — Я бы убила тебя, — шептала она. — И улетела бы на Вхагар далеко-далеко. Я могла бы отрубить твою голову и унести с собой, но такой сувенир слишком большой. И ты начнешь гнить и смердеть. Так что я бы лучше забрала твой глаз. Я бы носила его на поясе. Не знаю вот только правый, — она убрала нож от его глаза, только чтобы коснуться другого, — или левый. Люк так и смотрел на нее, почти не моргая. Сердце у него часто билось в горле. — Ах, что такое? — шепнула Эймма доверительно и вжалась в него всем своим телом, а Люка бросило в жар. — Ты весь дрожишь. — Я… пожалуй, оставлю тебя готовиться ко сну, — прохрипел Люк, пытаясь рукой нащупать ручку двери вслепую. — Мне не стоило вот так врываться к тебе. А тебе нужно отдохнуть… Она хмыкнула и отстранилась от него. Люк выскочил за дверь с колотящимся в горле сердцем. Спрятавшись у себя и отдышавшись, он увидел на своей штанине пятно ее крови и покраснел. Ночью, уже лежа в постели и будучи не в силах уснуть, Люк сжал себя в кулаке и зажмурился, представляя нож Эйммы возле своего лица, ее полный удушливой ярости взгляд и ее сильное тугое тело рядом с его. Он представил, как она давит лезвием на его кожу и как пускает ему кровь. Как лишает его глаза. Он всхлипнул и укусил себя за руку, торопливо лаская себя. Люк кончил себе в ладонь.

***

Когда умер король, они все присутствовали на коронации Рейниры. Люк с Эйммой после ненадолго вернулись на Драконий Камень перед тем, как переехать на Дрифтмарк — Корлис остался подле Рейниры, став ее десницей. После ее коронации Драконий Камень заметно опустел, и Люк ужасно изнывал. Маленький остров чудился ему клубком ходов лабиринта, где его заперли вместе с чудовищем. Они с Эйммой почти не пересекались и не разговаривали. Он боялся к ней подойти, но мог наблюдать за ней издалека. Он хорошо видел, как иногда Эймма становилась печальнее и сдержаннее, облачаясь в платье, всегда темное и очень строгое, вместо более привычных мужских костюмов. Тогда, Люк знал, у нее снова приходили эти самые женские дни, которые она так сильно ненавидела. Он знал, что ей во время них больно, и знал, что она ничего с этим не делает. Люк, правда, понятия не имел, а можно ли что-то вообще сделать. Он научился понимать по ней, что у нее все болит, — она так по-особому поджимала губы, и в уголке ее глаза залегали морщинки и тени, а брови оставались всегда напряжены и слегка нахмурены. Они и так делали вид, что не существуют друг для друга, а в такие моменты Люку и вовсе было почти больно попадаться ей. В ее взгляде сквозила такая безбрежная непонятная ему печаль, что ему становилось дурно. Ему казалось, он ее причина. Хотя обычно он вызывал в Эймме только ярость. Незадолго до их назначенного отъезда на Дрифтмарк на Драконий Камень прилетел на Караксесе Деймон. Люк был настолько рад его видеть, что увязался за ним в горы. — Не боишься, — усмехнулся Деймон, — что твоя дикая зверюга сбежит, пока ты за ней не смотришь? Люк оскорбился. — Не называй ее так. Может, она и была дикой зверюгой, но его звер… женой. Он должен защищать ее от таких слов. Деймон опять хмыкнул. Над скалой воздух был влажный, и по небу ходили мрачные тучи. Все выглядело так, что вот-вот пойдет мелкий моросящий дождь. Деймон вел Люка все выше и выше по скалам, помогая ему там, где Люку не хватало роста, чтобы залезть или перешагнуть большие расщелины. — Ничего, скоро меня перерастешь, — сказал Деймон, подтягивая его за руку, чтобы помочь забраться на уступ. — А теперь очень осторожно. Сначала они долго лезли вверх, а теперь стали спускаться вниз в большую расщелину между скал. Люк следил за тем, куда ступает и за что цепляется Деймон, стараясь подражать его движениям. Из-под сапог и рук, затянутых в перчатки, выпадали мелкие камушки, они падали и падали и гулко разбивались далеко внизу. У Люка каждый раз ухало сердце. Мутный из-за туч солнечный свет косо заглядывал меж камней. Они спустились в самый низ. Пещера оказалась узкой и очень глубокой. Внутри было холодно, и от чего-то внутри шли клубы пара. Деймон подвел Люка к кладке, покрытой чем-то похожим на склизкую плотную шкуру. Деймон сказал, что это защитная оболочка для яиц. Он показал Люку, как вскрыть ее так, чтобы не навредить яйцам. Люк близко наклонился к ней, а когда Деймон надрезал ее, то Люку в лицо ударило раскаленным паром. Он отшатнулся. — Это кладка Сиракс, — сказал Деймон нежным восхищенным тоном, достав золотистое яйцо с такой бережностью, с какой, наверное, никогда не держал их с королевой детей. — Разве Сиракс не осталась с мамой в Королевской Гавани? — переспросил Люк удивленно. — Гнездиться она прилетает сюда. Ты только посмотри. Три яйца! Три! Помоги мне. Вместе они осторожно сложили увесистые горячие яйца в большую сумку, которую Деймон перекинул через шею. — Одно из них будет и для твоего ребенка, — сказал Деймон все тем же нежным отеческим тоном, и у Люка внутри неприятно слиплось. — Она… еще не беременна, — сказал он осторожно. — Это может занять время, — ответил Деймон доверительно. Он выпрямился, ухнув, хрустнул спиной, откинувшись назад и запрокинув голову. — Не переживай. Так бывает. Все то время, что они лезли из расщелины обратно, Люка так и порывало признаться ему, что он ни разу не притронулся к своей жене. Что в первую брачную ночь он не сумел ничего сделать, и их брак даже не считается завершенным. Он не знал, станет ли Деймон смеяться над ним, но точно знал, что Деймон знает, как обращаться с женщинами. И, может, он мог бы подсказать Люку, что ему делать. Но от одной только мысли о том, чтобы признаться в таком огромном позоре, у Люка холодно потели ладони под перчатками, и сердце начинало биться прямо в горле. Нет, он не станет о таком рассказывать. Он сам как-нибудь разберется. Так что вместо этого, когда они с Деймоном ступили на твердую землю и отправились по склону вниз, Люк сказал: — Ты знаешь, у женщин бывает… кровь. Эм… Он разом растерял всю свою уверенность, потому что не знал, как об этом говорить, и не знал правильных для этого слов. Но Деймон, нисколько не обратив внимания на его смущение, ответил: — Знаю. — Я просто… я не знаю, у кого еще спросить. — Спрашивай. Тропы под ногами не было, а камни и трава были скользкими. Спускаться оказалось сложнее, чем подниматься. Приходилось то и дело присаживаться и опускать ногу ниже, цепляясь руками за траву. — Она становится ужасно злой. Ну, — добавил Люк, когда Деймон негромко хмыкнул, — злее, чем обычно. А еще печальной. — Так бывает. Я бы посмотрел на тебя, если бы из тебя то и дело лилось столько крови. — Мама тоже так себя ведет? — Иногда. Впрочем, до той злобы, которая всегда бурлит в Эймме, ей очень далеко. — Мне еще кажется, что ей бывает больно. — Так тоже бывает. Нога Деймона соскользнула с камня, и он ухнул, завалившись набок. Одной рукой он уперся в землю, второй бережно подхватил сумку с яйцами, прижимая ее к своему животу, как будто прижимал к себе дитя. Люк замер. Он помог бы ему подняться, но склон слишком резко уходил вниз и был слишком скользким, так что был риск, что так они оба точно упадут. Деймон вернул себе равновесие, выпрямился сам. — И я думаю, что она никогда ничего с этим не делает. С этим вообще можно что-то сделать? Как-то помочь? — Она у тебя слишком упрямая, — сказал Деймон с улыбкой в голосе, — и гордая, чтобы просить о помощи, когда она нужна. Вообще можно, конечно. Есть специальные травяные отвары, которые притупляют боль. Грелки. Секс, кстати, тоже неплохо может помогать. Люк густо покраснел. Хорошо, Деймон шагал впереди и не видел этого. — Она хочет выпотрошить меня, едва я оказываюсь с ней в одной комнате, — пожаловался Люк. — Не думаю, что секс, — слово очень странно ложилось на язык, — ей поможет. Деймон весело фыркнул. — Тогда спроси у мейстера про отвары. Люк подумал о том, что если предложит что-то такое Эймме, то она просто выплеснет отвар ему же в лицо. Но он пытался. Он правда пытался. Он пытался вести с ней разговоры, пытался дарить ей подарки, пытался ухаживать за ней. Всякий раз он со всего размаху налетал на огромную толстую стену изо льда и непонимания. Когда они переехали на Дрифтмарк, стало совсем невыносимо. И как только Люк получил возможность сбежать, он за нее ухватился — война казалась ему более мирным местом, чем собственный дом.

***

— Как ты возмужал! — воскликнула мама, беря его лицо в ладони. Люк улыбнулся и позволил себе обнять ее крепко-крепко руками, ставшими такими большими. Когда он уезжал, то был не выше нее, а теперь возвышался над матерью на голову, а то и больше. Мама отстранилась, окинула его лучистым взглядом и, вздохнув, коснулась кончиками пальцев повязки на его глазу. — Шрамы мужчину красят, — сказал Люк быстро, улыбаясь. Он потерял глаз в одном из сражений. Лицо рассекло уродливой рваной раной, и полевые лекари кое-как смогли быстро его заштопать, так что шрам остался неровный и глубокий. — Да и вообще мне повезло, что я головы не лишился. Мама посмотрела на него строго, без улыбки. — Ну не лишился же! — воскликнул Люк на ее взгляд. Потом он долго обнимал Джейса и посмеивался, потому что тот так громко возмущался тому, что Люк перерос его. Ненамного: Джейс тоже вырос, и стал большим и крепким, но до Люка не дотягивал. Деймон тоже обнял его, хлопнул по плечу, сказал «а я говорил, что меня перерастешь». Джоффри все еще был мал, но он немного вытянулся с их последней встречи и сильными руками повис у Люка на шее, пока тот обнимал его. Он повидался с детьми мамы и Деймона: они заметно подросли. А потом Джейс познакомил его с их Эйгой близнецами. Люк, улыбаясь, глупо переспросил: «Это я что, теперь дядя?». Эйга, заметно увеличившаяся в груди и бедрах с их последней встречи, теперь носила третьего. Она выглядела здоровой и, наверное, даже счастливой, хотя на свои кубки без вина смотрела с тоской, а на детей с некоторым затуманенным безразличием. Или, может, Люку так лишь казалось. Но брат в детях просто души не чаял. — И когда только ваша чета осчастливит семью? — пробормотала Эйга полушутливым усталым тоном, который был призван скорее задеть Эймму. На Дрифтмарк Люк вылетел утром. Теплого приема он и не ждал, но Эймма даже превзошла его ожидания. — Где твой глаз? — спросила она вместо приветствия. Люк весело улыбнулся. — Остался на войне. Эймма поджала бледные губы. — Мне следовало забрать его у тебя раньше, — сказала она холодно. — Раз тебе он все равно был не нужен. — Следовало, — согласился Люк, оглядывая ее с некоторым удивлением. Он так долго смотрел на тетю снизу-вверх, что теперь, оказавшись выше нее почти на голову, никак не мог привыкнуть. Она издала негромкое «ммм» и отвернулась от него. Вечером, закончив все дела, Люк пришел в ее спальню, вновь чувствуя себя так же неловко, как в самый первый раз, когда они остались одни. Эймма сидела у зеркала в ночной сорочке, уже готовясь ко сну. Она не повернулась к Люку, когда он зашел, но он увидел, как она на мгновение свела острые лопатки под одеждой, а потом сразу же расслабила спину. Люк присел на ее постель, немного сгорбившись. Он пытался через зеркало заглянуть Эймме в лицо, но на нем было совершенно пустое выражение. Она была без повязки, и сапфир мутно поблескивал в слабом свете свечей. Прочистив горло, Люк неловко произнес: — Мама сказала, ты часто прилетала в Королевскую Гавань. Линия плеч Эйммы чуть напряглась, и она холодно ответила: — Там вся моя семья. Я навещала их. Люк закусил щеку с внутренней стороны. Когда он отчалил от берегов Дрифтмарка, она здесь осталась совсем одна. И хоть Эймма ценила одиночество, она явно не хотела проводить так почти два года. — Ну, я рад, что ты не скучала, — сказал он. Ему послышался негромкий смешок. Он смотрел, как Эймма неторопливо расплетает косу, и потом сказал как бы невзначай, опять почувствовав себя мальчишкой, только-только вступившим в брак: — Джейс и Эйга ждут уже третьего. Руки Эйммы в ее волосах замерли. Линия ее плеч закаменела. Она выпрямилась, опустила руки и медленно повернулась к нему лицом. Выражение на нем, как Люк и ожидал, оказалось пустым и мертвым, и только глаз горел. — А у нас с тобой… столько времени прошло, у кого-то могут возникнуть вопросы. Да и Дрифтмарку нужен наследник. И… Он осекся, потому что Эймма встала ломанным резким движением. Она медленно моргнула, сделала глубокий вдох и, когда открыла глаз, в нем проглядело такое несвойственное ей смирение, что Люка замутило. Она ничего не сказала ему, в тишине задрала ночное платье и сняла его вовсе, оставшись обнаженной. Люк уставился на нее с колотящимся сердцем. Она была такой же красивой, как и почти три года назад, когда они поженились. Ее тело оставалось все таким же худым и крепким, острым почти каждой своей чертой. Потом Эймма легла на постель, вытянулась на ней и замерла. И все его очарование рассыпалось, потому что она сказала: — Тебе нужен наследник. Делай его. Люк вспомнил, как это было в самый первый раз, вспомнил свой стыд и то, что они так и не… и его ошпарило холодным кипятком. Он поежился, поднялся с края постели, чтобы раздеться. И, пока снимал с себя одежду, решил, что не хочет так. Он был уже не пугливым мальчишкой, который боялся ее трогать, потому что был уверен, что она бросится на него и откусит ему голову. Нет, сейчас он тоже не сомневался в том, что она способна на это, просто больше этого не боялся. И знал он теперь об этом чуточку больше. Он видел моряков и солдат, проводящих время с шлюхами. Раз, когда был такой день, что он не валился с ног от усталости, он и сам заплатил одной такой девице, но ограничился ее руками и ртом — посмеиваясь над его смущением, она сказала, что это и за измену-то не считается, и беспокоиться ему не о чем. Сейчас ему было почти стыдно. Эймме он про это, конечно, не расскажет. Как и не расскажет про то, что иногда прикасался к себе с воспоминанием о том, как она прижимала нож к его лицу и угрожала вырезать ему глаз. Он сел на постель и прикоснулся к ее белой коже большими смуглыми руками и осторожно огладил широкие ребра. Люк поднял руки выше и накрыл ладонями ее маленькие груди, некрепко сжал, боясь сделать больно. Она лежала недвижимо, держа глаз закрытым, и дышала неслышно. Люк видел, как она поджимает губы. Он хорошо помнил это выражение лица: как будто она сейчас не выдержит и закричит на него, отталкивая его руки. И, черт, видеть это было больно. Видеть, что прошли месяцы, и ничего не изменилось, что в ней все столько же отвращения и ненависти к этому браку и всему, что он под собой подразумевает. — Это не должно быть таким мучением, ты знаешь, — сорвалось у него с языка. У Эйммы дрогнули крылья носа. Она не посмотрела на него, но холодно сказала: — Это не будет для меня мучением, если ты трахнешь меня быстро и без разговоров. Люк поджал губы. Пощечина была бы не такой неприятной, как эти слова. Он сглотнул и наклонился к ней, упираясь руками в постель по обе стороны от ее головы. — Я настолько тебе гадок? Она приоткрыла глаз и посмотрела на него холодно. Она выглядела так, будто сейчас вцепится клыками ему в лицо. — Меня отдали бастарду, — сказала она медленно. — И теперь я должна выносить бастарду детей. Люк смерил ее взглядом. Она лежала недвижимо, часто раздувая ноздри. Глаз яростно горел, каменная грудь замерла неподвижно, напряженные соски стояли колом. — И все это только потому, что ты лишил меня глаза, — прошипела она, на неподвижном лице шевелились только серые губы. — Все это только потому, что мать посчитала меня такой уродиной, что испугалась, что никогда не сможет выдать меня замуж. А потом отец вдруг решил, что это ведь такая хорошая идея: выдать всех оставшихся своих дочерей за тех же бастардов. — Не называй моих братьев бастардами, — вырвалось у Люка. Она пропустила это мимо ушей. — И теперь моя старшая сестра замужем за твоим черноволосым старшим братом, а моя средняя сестра ждет, пока твой младший брат вырастет достаточно, чтобы у него работал член. Так что, мой лорд Стронг, не смей удивляться тому, как мне противно лежать с тобой в одной постели. Наверное, никогда она не говорила ему больше слов, чем сейчас. Люк вгляделся в ее жесткое лицо, а она отвернулась и закрыла глаз. Он сглотнул и решил, что поддаваться не будет. Он хотел ее, но хотел на своих условиях. Поэтому Люк наклонился к ней и стал целовать. Осторожно он огладил горячими руками ее ребра и мягко, чуть пугливо, сжал в ладонях маленькую грудь. Эймма дышала неслышно. Помедлив, Люк пересел ей между ног, скользнул по ее телу взглядом. Впалый живот, знакомо и остро выступающие косточки, крепкие бедра, светлые жесткие волосы и нежно-розовая кожа там, где раскрывалось ее тело. Люк облизал губы. Он оперся на руки по бокам от нее и накрыл ее собой, и у него сердце замерло от ужаса, воспоминания о стыде и какой-то пока плохо ему понятной зарождающейся внутри нежности. У Эйммы под ним была прохладная, но мягкая кожа. Его жена была не каменным изваянием, не состояла из мечей лезвиями наружу. Прислушавшись, он услышал, что она все-таки дышит, и что сердце у нее все-таки бьется. Люк сжал ее чуть теснее. Он жадно прижался ртом к ее ключицам, опустил руки на бедра, наглаживая, надеясь, что ее это расслабит. Он вспомнил, что в прошлый раз, в их первую брачную ночь, его испугало ее едва уловимое выражение лица, и торопливо приподнял голову, чтобы посмотреть. И ничего не увидел. Что ж, Эймма хотя бы не выглядела так, будто ее сейчас вырвет. Поэтому Люк продолжил гладить ее, водить губами и носом по белой коже, жадно дышать ей, чувствуя, как у него встает. Он отстранился, выпрямившись, чтобы обвести руками внутренние стороны ее бедер. Ему показалось, кожа там порозовела чуть сильнее. Еще несколько секунд Люк боролся с собой, а потом решил, что терять ему все равно уже нечего — и большими пальцами осторожно коснулся ее срамных губ, покрытых редкими светлыми волосками, и развел в стороны, не дыша. Эймма не пошевелилась. У Люка совсем пересохло во рту. Кожа там была нежной, блестящей и ярко-розовой. Люк убрал руки и подвинулся ближе. Он взял ее под бедра, сгибая длинные ноги в коленях, чтобы ему было удобнее притереться. Он придержал себя рукой, осторожно проводя членом между складок и с замершим сердцем почувствовал, что там мокро. Его бросило в жар. Щеки заалели, в груди завязался узел. Люк не знал, в чем была разница, что он сейчас сделал такого, что не сделал в прошлый раз, почему теперь стало проще, почему теперь ее тело поддавалось. Может, дело было в долгой разлуке или в том, что за все это время она смирилась с этим браком, или в чем-то еще. Но потом он надавил, подаваясь бедрами ближе, и вздрогнул всем телом, поняв, что проскальзывает внутрь. В ней было влажно, горячо, и так тесно, что Люк терял голову. Он тяжело дышал, смотря в ее пустое лицо, пытаясь найти там хоть что-то. Хоть отголосок того же невнятного пугливого восторга, что ощущал сейчас он. Эймма лежала под ним недвижимо. И хотя внизу было так жарко, все остальное ее тело казалось высеченным из камня. Маленькая грудь вовсе оставалась неподвижной, будто она и не дышала. Люк наклонился к ней, попробовал поцеловать, но сухие губы остались безответны и плотно сомкнуты. Тогда он отодвинулся и посмотрел вниз, туда, где они соединялись. Он видел, как его крупный член раздвигал ее складки, видел потемневшие от влаги светлые волосы, и его как будто шпарило кипятком. Он впервые брал свою жену — впервые за несколько лет в браке — и внутри все дрожало от желания. И потом Люк осторожно подался назад, неотрывно смотря вниз единственным глазом. И когда он увидел кровь, у него перехватило дыхание. Внутренности сначала слиплись в ледяной ком от ужаса, а потом сразу же разжались и вернулись на свои места. Он хотел спросить: «Тебе больно?», но прикусил язык. Больше всего ему хотелось, чтобы ей было так же хорошо, как и ему, но так все устроено — деве, впервые легшей с мужчиной, должно быть больно. Это, наверное, так же неоспоримо, как солнце, встающее на востоке. Он старался не баловать себя мыслями вроде «она его дождалась», потому что не ждала она его вовсе. Ей постель с ним была так же не интересна, как с любым другим мужчиной. И все-таки в этом было что-то сладкое, что-то, тешившее его самолюбие. Люк осторожно надавил, входя обратно. Эймма не издала ни звука, и он наклонился к ней, тронул губами открытую шею, поцеловал линию узкой челюсти и снова попробовал прикоснуться к губам. Она их не раскрыла. Люк лизнул их языком, слегка надавил, но отступил, когда так и не получил ответа и наткнулся на стену из сомкнутых зубов. Так он неторопливо качал бедрами, а потом попробовал чуть быстрее. Эймма на резкое движение издала негромкий как будто болезненный звук, слегка поморщилась и приоткрыла глаз, не посмотрев на него. Люк задержал дыхание. Взгляд у нее был затуманенный, на лице расцвел едва заметный румянец. Но потом она сказала: — Заканчивай с этим быстрее. У Люка внутри неприятно дрогнуло. Ей было неприятно? Больно? Неужели она не испытывала ничего, кроме отвращения, кроме желания закончить с этим поскорее, избавиться от его прикосновений и внимания? Люк вгляделся в ее лицо. Вгляделся в замутненный взгляд, в едва-едва порозовевшие щеки. Он опустил взгляд ниже, посмотрел на ее твердые соски, на напряженный живот и еще ниже. Между ног, где они соединялись, она блестела от влаги, кожа там была покрасневшая и как будто слегка набухшая. Это так она не хотела? Внизу она вся пылала. — Почему ты остановился? — спросила она ровным тоном, опустив веко. — Просто закончи уже, и… Люк не выдержал. С языка у него сорвалось: — Dohaeris. Эймма вздрогнула. Посмотрела — впервые за все это время — прямо на него, и столько было удивленной ярости в ее прояснившемся взгляде, столько раскаленного металла, что на мгновение Люк увидел перед собой огромную пасть Вхагар и разгорающееся в ней зарево. Вместо того, чтобы увернуться и сбежать, прячась среди скал, он подался ближе, он сжал ее под колено, заставляя сильнее задрать ногу и больше раскрывая под себя. Он толкнулся глубже, вжался до конца, увидев, как на лице у Эйммы непонятно дрогнуло. И повторил: — Dohaeris. И разом она пришла в движение, ожила — он никогда, кажется, не видел ее такой живой. Может, только на спине Вхагар, или только когда она желала его смерти и почти ее добилась. Эймма взвилась, точно птица, отпихнула его от себя с неожиданной силой. Люк отпрянул, не ожидав, выскользнул из нее — его обожгло холодом. А она рванулась от него, рассыпая гнилые валирийские проклятия из едкого рта. Он кинулся к ней, поймал ее за ногу, подтащил к себе обратно и схватил за руку — она ударила его этой рукой по лицу прежде, чем он успел прижать ее к постели за широкое запястье. Эймма на мгновение замерла под ним — настоящий глаз живо блестел, драгоценный камень во второй глазнице блестел мертво, ее грудь лихорадочно вздымалась, а на бледных щеках проступили неровные румяные пятна. Это продлилось только мгновение — но Люк успел увидеть и понять, какая же она невозможно красивая, когда такая живая. В юности он боялся ее холода — но ее жара боялся не меньше. Только теперь он понимал, что был просто мало что понимающим мальчишкой. Эймма опять рванулась, скользкой рыбой выворачиваясь из его хватки. И он кинулся за ней, поймал опять и теперь, толкнув в плечо, уронил ее на постель грудью. Она негромко ухнула, выпуская воздух, а он навалился сверху и обхватил ее большой горячей ладонью за горло. Эймма зарычала — зарычала, точно яростная дикая драконица, никогда не знавшая ни человеческой руки, ни седла. Люк вжал ладонь в ее горло, кожей чувствуя вибрацию голоса. Он сдавил ее крепче, пытаясь пристроиться вслепую, когда обе руки были заняты — второй он пытался удержать ее, обхватив поперек живота. Член сначала несколько раз скользнул мимо входа, между мокрых складок, пока, наконец, не удалось упереться в него головкой. Люк толкнулся внутрь — грубее, чем следовало — его тут же обступил тугой удушающий жар, терпкий, как густой-густой сироп. Эймма коротко вскрикнула — это был низкий рычащий звук, Люк скорее почувствовал его рукой, чем услышал ушами. Он вжался в нее до конца, придавливая ее всем своим весом к постели, тяжело хрипло дыша. Ее спутанные волосы липли к мокрой коже, попадали ему в рот и нос, а он жадно вдыхал ее запах — запах пота, пепла, масел, драконьего седла и смазки. Эймма вся была острой чешуей, когтями и клыками. Удержать ее было сложно — в ней было столько силы, что позавидует любой хвастливый рыцарь, приехавший на турнир, только чтобы побеждать. Она пыталась извернуться так, чтобы впиться зубами Люку в руку. Удержать было сложно, но Люк держал. Люк сжимал ее за горло, обхватывал другой рукой поперек живота, ногой удалось придавить ее ногу, сильнее ограничивая ее в движениях. Он держал и брал — брал, как должен был брать в самую первую ночь — толкался сильно, выходя и вбиваясь до упора, и добивался только частого хриплого дыхания сквозь стиснутые зубы. В ней было безумно жарко, мокро, он скользил легко, и она сжимала его так, что неясно было: не хочет она отпускать его или наоборот впускать. Длинными пальцами она вцепилась в его руку на своем горле, пытаясь отодрать ее, но Люк не поддавался. Второй рукой Эймма судорожно стискивала простыню. Когда она почти перестала вырываться, он снова прошептал: — Вот так. Dohaeris. Эймма издала глухой надсадный звук. Она не расслабилась, но перестала вырываться, и Люк по-прежнему ощущал ее каменные сведенные мышцы под своими руками. На следующем движении член вдруг выскользнул. Люк вздрогнул от резкой потери ощущений — очень близкий оргазм как будто откатился от него волной — прошелся толчком не внутрь, а между складок. И Эймма вдруг вздрогнула, едва слышно ухнув. Люк тогда перехватил ее поудобнее и, стараясь прижиматься все так же тесно, стал двигаться так, притираясь к ней снаружи, собирая влагу. Она задышала сначала тише, ее рука, сжимавшая пальцы Люка, которые она пыталась оторвать от своего горла, чуть расслабилась. Лишившись опьяняющего марева ощущений, Люк понял, какие они оба взмокшие, понял, как кошмарно у него горят бедра от движений, как затекли у него руки от того, как он пытался удерживать Эймму, как пересохло у него во рту. Он задышал тише, прислушиваясь к ней. Она тоже притихла — прислушиваясь к тому, что делает он. Люк терся между ее срамных губ, обращая теперь внимание, как она едва-едва вздрагивает и как едва слышно вздыхает, стоит пройтись головкой в почти самом верху щели. Люк осторожно отнял руку от ее живота, перестав держать ее поперек него. Она не попыталась сразу же вырваться. Люк перестал придавливать ее к постели и вместо этого осторожно подвинулся назад, взял Эймму под колено и вынудил высоко задрать ногу. Она шикнула и вцепилась рукой в простыню, попыталась вжаться лицом в подушку, но он не дал, по-прежнему держа ее за горло. Они теперь оба лежали скорее на боку, и он держал Эймму такой раскрытой, что самому на мгновение стало неловко, как бы смешно в этой ситуации это ни звучало. Ему ужасно хотелось заглянуть в ее лицо, но он был почти уверен, что, стоит взять ее на спине, лицом к лицу, то она вцепится в него зубами и вырвет у Люка оставшийся глаз. Так что он прижался губами к ее плечу, прихватил его зубами и продолжил притираться широкими движениями. Она задышала еще тише, чаще, и вскоре почти на каждом выдохе он стал слышать негромкий призвук, от которого раскаленной спиралью скручивало в животе. Как же Люку хотелось войти в нее снова, толкнуться до основания, заполнить собой все доступное место и кончить внутрь, сделать ее, наконец, безоговорочно своей, сделать им ребенка. Хотелось. Хотелось до того, что зубы сводило. Но еще хотелось услышать больше этих мягких чуть растерянных звуков, которых он от нее раньше никогда не слышал. Хотелось, чтобы ей было хорошо. Чувствуя, что уже очень близок, Люк не сдержался и снова скользнул внутрь нее. Тело Эйммы приняло его со слабым усталым сопротивлением, она негромко охнула и резко вдохнула, сжала его, все такая же мокрая и горячая. Она больше не вырывалась и не рычала. Было слышно только тяжелое дыхание. Люк все равно побоялся отпускать ее горло. Второй рукой он отпустил ее ногу и поднял ее, взял в ладонь грудь и осторожно сжал. У Эйммы она была все такая же худая и маленькая, мягкой ее было не назвать. Но в руке лежала приятно. Он ущипнул пальцами твердый сосок. Потом сжал Эймму крепче и снова толкнулся резко и сильно, вырвав у нее вздох. И снова стало жарко, от каждого движения она сжималась на нем, казалось, только сильнее, но была теперь такой мокрой, а тело теперь так привыкло, что Люку это вовсе не мешало. Он тяжело дышал ей в плечо, жмуря глаза. А потом он кончил. Ощущение ударило прям под дых. Люк застонал, не сдержавшись, низко и хрипло, зажмурил глаз, стискивая Эймму крепче в руках. Он вжался в нее до основания, а захотелось еще глубже, вбиться и не выходить из нее никогда. Они замерли. Люк тяжело дышал, повернув голову ей в шею. К влажной коже там липли ее волосы. Люку в лицо лезли и его собственные. Их никак не получалось смахнуть, и прядка ужасно щекотала ему переносицу. Эймма в его руках не шевелилась, но была очень живой. А потом она медленно шевельнулась и вся напряглась, и Люк был просто уверен, что она сейчас попытается его скинуть. Не разжимая руки на ее горле, не выходя из нее, он опустил вторую руку вниз и коснулся ее спереди щели, там, где, когда он проходился головкой члена, она вздрагивала. И она опять вздрогнула. И негромко шикнула. А Люк надавил пальцами и погладил, раздвигая складки. Все там было в смазке, и рука скользила легко. А Эймма задышала чаще, ахнула громче и вся напряглась. Люк предплечьем ощутил, как свело мышцы на ее животе. — Вот так, — прошептал Люк хрипло, торопливо лаская ее рукой там, где ей было приятнее всего. Эймма часто дышала и дергала бедрами так, как будто пыталась уйти от прикосновения, но он слишком крепко ее держал, а она слишком обессилела. — Вот так. Черт, знал бы он раньше, где ее потрогать, чтобы ей было хорошо, чтобы она вот так мокла и распалялась только сильнее! Ей больше всего нравилось, если сильно прижать ее двумя пальцами и быстро, почти грубо, ласкать по кругу. Она тогда громко-громко дышала, со всхлипами, и упруго гнулась, как лук с натянутой тетивой. Люк чувствовал, как у нее колотится сердце, кровь часто-часто билась ему в ладонь на ее горле. — Dohaeris, — повторил Люк шепотом, и Эймма вдруг сжала его внутри себя так сильно, что он хрипло ахнул от неожиданности и почти испуга. Она же вся задрожала, не проронив ни стона, только громко хватала воздух ртом, широко разводя грудную клетку. Ее цепкие пальцы больно впились в руку Люка, ту, которая была у нее между ног, а потом она стиснула ее бедрами, не давая больше свободы для движения. Люк перестал пытаться двинуть рукой и убрал ее. Слушая, как она дышит, Люк хрипло прошептал: — Ты не уродина. Она ничего не ответила. Он выскользнул из нее, слегка вздрогнув, потому что воздух в комнате был холодным, и медленно, с опаской, отпустил ее горло. Эймма не пошевелилась. Она лежала, вжав лицо в подушку, и дышала медленно и неслышно. — Я зарежу тебя во сне, — сказала она приглушенно, — если ты сейчас останешься здесь. — Ага, — согласился Люк и остался. Ночью он проснулся от того, что ему тяжело было дышать. Он открыл глаз и почти рванулся с места, испугавшись того, что увидел, но его остановил кинжал у горла. Эймма сидела на нем сверху, все такая же обнаженная, и держала кинжал сильной рукой. На нее падал лунный свет, длинные волосы серебром струились по плечам, живой глаз яростно горел. На каждом крутом изгибе поджарого тела залегали глубокие тени. Так, должно быть, выглядело божество Валирии, в честь которого названа великая Вхагар. — Я предупредила тебя, — сказала она тихим вкрадчивым голосом, от которого у Люка встали дыбом волосы. И не только они. — Предупредила, что зарежу, если останешься. Под кончиком лезвия у Люка дернулся кадык. — Ты красивая, — прошептал он и положил руку на ее мраморное бедро. У Эйммы затрепетали крылья носа. Люк понял, что чувствует ее влагу на своем животе, там, где она прижималась к нему промежностью. — Ты должен был оставить свой глаз для меня, — прошипела она. Ее взгляд был таким диким, что Люк был уверен, что она способна перерезать ему горло. И он не был уверен, что успеет ее руку оттолкнуть. Он весь покрылся мурашками, когда Эймма медленно опустила кинжал ниже и больно надавила его концом на ямочку между его ключиц. Люк выпустил воздух из груди, приоткрыв рот, и положил вторую руку Эймме на выступающую косточку таза. А потом опустил большой палец ей между влажных складок и надавил, уже зная, где и как ей приятно. Она шумно вдохнула. На мгновение прикрыла глаз и тут же снова открыла. Он увидел, как мелькнул влажный язык, когда она коротко облизала губы, и плавно повел ладонью, оглаживая ее чувствительное место по кругу. Она вздохнула громче, сгорбилась и едва-едва подалась ближе. А потом как будто опомнилась, часто заморгала, смотря в его лицо, и лезвие неторопливо прошлось по груди Люка. Она давила на него достаточно сильно, чтобы пустить ему немного крови. Люку стало так жарко. Член потяжелел, сильнее наливаясь кровью, и поднялся, прижимаясь к ягодицам Эйммы. Она громко дышала и текла ему на живот, и была раскаленная, как жаркие погребальные угли. А потом Люк надавил сильнее, лаская ее быстрее, и вместе с тяжелым дыханием у нее вырвался мягкий стон. Люка продрало, внизу живота мучительно скрутило. — Ты очень красивая, — повторил он задушенным шепотом. Она уперлась рукой ему в грудь, больно стискивая кожу в пальцах. И просипела: — Заткнись. Люк не заткнулся. Второй рукой он крепче сжал ее напряженное бедро, не давая ей двинуться, и прошептал: — Какая же красивая жена мне досталась. Эймма надсадно зарычала и взмахнула рукой с кинжалом. Люк вздрогнул и на краткое мгновение замер. Сердце его ухнуло. Все выглядело так, что сейчас он лишится не только второго глаза, но и жизни. Но Эймма всадила лезвие в подушку возле его головы. Так близко, что ему обожгло болью скулу. Там теперь останется царапина. Поняв, что все еще жив, Люк моргнул и увидел ее лицо почти прямо перед собой. Она низко наклонилась к нему, часто дыша, и ласкать ее так было неудобно. Люк все равно продолжил, неприятно выворачивая руку. Ее волосы щекотали ему кожу, и Люк едва мог лежать спокойно. Осмелев, второй рукой он обхватил ее затылок и притянул к себе еще ближе. Губы тут же обожгло. Вместо поцелуя она вцепилась в него зубами и зарычала. Люк шикнул, но не отпустил ее. Он попытался укусить ее в ответ, но они бестолково столкнулись зубами. Эймма пустила ему кровь и одернулась. Люк шикнул, прикоснулся к прокушенной губе языком. Это было действительно больно. А она была растрепанная и тяжело дышащая, и это того стоило. Длинные пальцы схватили его за челюсть. Больно надавили, впились в кожу ногтями. — Все еще красивая? — просипела она. Люк улыбнулся. — Очень. Он сполз по разорванной подушке немного ниже и стиснул ее за бедра обеими руками. — Иди сюда, — прошептал он. И она сначала не поняла, неподатливо приподняв бедра, не спеша следовать за его движениями. Ему пришлось сползти по постели еще ниже, и только тогда получилось оказаться головой между ее бедер. На его животе и груди остался мокрый след от их соприкосновения. Она охнула. — Что ты?.. И воскликнула так звонко, что Люку отдало в челюсть: — Блядь! Если Люк не может целовать ее в те губы, что на лице, потому что она больно кусается, то будет целовать ее в те губы, что внизу. Он зажмурился и прижался ртом там, где ласкал ее рукой. От Эйммы терпко пахло телом и желанием, жесткие волосы щекотали ему нос, а его борода моментально пропиталась влагой. Эймма больно стиснула ему волосы, придавливая его голову к постели, а он крепче сжал ее за бедра, жадно облизывая ее и втягивая щеки. Эймма громко дышала и постанывала. Люку от этих звуков хотелось опрокинуть ее и вставить. Но он знал, что если он это сделает, то она перестанет издавать эти звуки. Потом он ее все же опрокинул на постель. Она взбрыкнула, но он сжал ее за бедра руками и снова опустился вниз. Так ему проще было дышать, так удобнее было держать ее, а еще так он мог вставить в нее пальцы, не ломая себе при этом запястье. Эймма больно тянула его за волосы и больно царапала ему голову. Люк жмурил глаза и изо всех сил старался не тереться о постель. Во рту было липко и сухо. Она забеременела. Люк никогда не видел ее настолько скованной льдом, как в тот момент, когда она ему сказала. Она оставила тренировки с мечом и перестала носить мужское, но не расставалась с небольшим кинжалом, нося его на поясе. Люк то и дело находил ее за книгами в полнейшем одиночестве, которое он не решался нарушить. Ох, он много что слышал про то, как чудодейственно беременность может влиять на женщину и ее нрав — но Эймма оставалась бесчувственным камнем, не способным ни на ласку, ни на радость. Люка это мучило. Иногда ему страшно хотелось прикоснуться к ее животу. Но однажды он попытался — и чуть не лишился руки.

***

— У леди очень узкие бедра, — сказал ему мейстер. — Ей будет тяжело разродиться. У Люка внутри тревожно холодно съежилось. — Делайте все, чтобы она не пострадала, — велел он. Люк был в море, когда она родила. Ему сообщили, только он причалил, и он сразу же кинулся к ней. Эймма лежала, закрыв глаз и запрокинув голову. Она медленно дышала, изможденная и измученная, и была такой же белой, как зимний снег. Простыни уже сменили, и они тоже были белыми. Все в комнате как будто лишилось цвета. Ребенок издавал какие-то звуки, но не кричал. — Это девочка, милорд, — сказали ему. Люк молча кивнул, взял холодную руку Эйммы в свою и поцеловал ее костяшки. Потом он протянул руки и взял дочь. Она была крошечной, с кожей нездорового оттенка, тихой и едва шевелящейся. Люк понял, что у него слегка дрожат руки. Он опять взглянул на Эймму, но она не шевелилась. — Что с ней? — спросил он. — Леди потеряла много крови, — сказали ему. — Ей нужен отдых. Дрогнувшей рукой Люк передал дочь повитухам и служанкам, решив, что они с Эйммой назовут ее вместе, когда та проснется. Люк ушел, чувствуя себя совершенно без сил. Он хотел занять себя делами, чтобы скоротать время, но в итоге уснул, только оказался у себя. Через несколько часов его разбудили. — Мне очень жаль, милорд, — сказал ему мейстер. Люк нахмурился, привстав на локте, и первая его мысль была о том, что с Эйммой все-таки что-то случилось. — Ваша дочь не прожила дольше трех часов.

***

Это было таким нечестным. Девять месяцев она носила их дочь. Девять месяцев она страдала без единой жалобы, почти сутки она пыталась вытолкнуть ее из себя, и ради чего? Чтобы их дочь умерла на следующий же день, еще до того, как Эймма пришла в себя? Не он ей сообщил. Когда он пришел к ней, то уже понял, что она знает. Она полусидела на постели, белая и похожая на пересобранное разбитое витражное стекло, дышала медленно и ровно и смотрела перед собой воспаленным глазом с большими синяками под ними. Должно быть, ей сказал кто-то из мейстеров. Люку хотелось присесть рядом с ней и взять ее за руку, безвольно лежащую на постели. Что он мог бы сказать? «Мне так жаль», — представил он. Вместо этого он сказал: — Нам нужно назвать ее, прежде чем хоронить. — Вхагар слишком велика, чтобы ее сжечь, — ответила Эймма, не смотря в его сторону. — Веларионы хоронят своих людей в каменных гробах, — сказал Люк. — Таргариены их сжигают, — ответила Эймма. — Моя дочь должна быть сожжена. Люк нахмурился. — Это и моя дочь тоже. И она Веларион. — Веларион, — повторила Эймма бесцветным тоном, но Люку почудилась в нем давняя усмешка о том, что Веларионом он не был. — Твоя дочь тоже? — она посмотрела на него, не поворачивая головы. — Я носила ее почти год. Что делал ты? Трахнул меня несколько раз? Они холодно смотрели друг на друга, а Люку было нечем крыть. Арракс сжег тело их дочери следующим вечером. Вхагар была для этого слишком большая. Эймма стояла в нескольких шагах от Люка. Она была облачена в черное, ее лицо казалось ненастоящей маской, настолько оно было неподвижным и пустым. Он понимал, что ей не могло быть все равно — если бы ей не было до мертвого ребенка дела, она не настояла бы на том, чтобы сжигать его, — но мучился от того, что они не могли разделить свою скорбь и утопиться в ней вместе. Они назвали ее Висеньей, только чтобы никогда больше не вспоминать о ней вслух. Эймма вернулась к тренировкам с мечом. Люк не препятствовал этому. Он наблюдал за ней иногда, за тем, как яростно она бросается на фехтовальщиков, как ведет себя во время тренировок так, будто это самые настоящие битвы не на жизнь, а на смерть. И если кто-то в Дрифтмарке поначалу и усмехался про себя при виде женщины в мужском костюме с длинным узким мечом, то теперь точно ни у кого не осталось сомнений в том, что Эймма без промедления снесет голову любому, кто посмотрит в ее сторону хоть с тенью усмешки. Она однажды действительно лишила человека головы, только не за себя: они гостили в Королевской Гавани, где в честь свадьбы Хелейны и Джоффри был устроен турнир, и вокруг вилось огромное количество рыцарей. И Эймма одному из них снесла голову стремительным росчерком меча. Многие знатные лорды стали свидетелями той сцены, но, когда их пересуды долетели до Эйммы, она, не изменившись в лице, сказала: «Он назвал мою старшую сестру шлюхой». Эйга так растрогалась, что вилась вокруг Эйммы весь вечер и на большом пиру усадила ее рядом с собой. А Люк смотрел на нее со своего конца стола (мама усадила его рядом с собой) и думал только о том, что он свое первое убийство помнил до сих пор, — а Эймма выглядела так, словно уже прекрасно знала, каково это — отнимать жизни. Ночью после всех празднеств Люк лежал в постели один и думал про мечи. Он уже задремал, когда услышал, как хлопнула дверь, вздрогнул и моргнул, поворачивая голову. Эймма в темноте казалась призрачной. Ее покачивало. — Ты пьяна, — сказал Люк, приподнявшись на локте. Она пожала плечами и согласилась: — Пьяна. Он трахал ее лицом к лицу и жадно целовал раскрытые горькие от вина губы. Эймма теперь не держала их закрытыми, не сжимала их, не стискивала зубы. Она зарывалась в вихры Люка своими длинными пальцами, тянула так, что ему было больно, и не просто целовалась — вгрызалась в его губы, кусала, тянула, он был уверен, что еще немного — и начнет просто жевать их. Он бы позволил. В ней было жарко, мокро и отчаянно. И Люк кончил очень быстро, а потом лежал, сжимая ее в своих руках и не выходя из нее, потому что не хотел, чтобы она уходила, потому что хотел ее еще, когда она такая — живая и не сдержанная тысячей условностей и собственной непроходимой ненавистью, в которой она утопилась. Она была пьяна и позволяла ему столько, сколько не позволила бы, будь она трезвой. Люк пользовался и почти не чувствовал себя за это плохо — она сама пришла к нему. А он просто безумно изголодался по ласке, и впервые получил возможность сжимать ее в руках, мять, гладить и целовать. Она все еще была с ним, когда он проснулся утром. Люк только открыл глаз — и задохнулся от восторга, потому что увидел разметавшиеся по спине волосы и острые лопатки. И, пока была возможность, он сгреб ее к себе, прижался грудью к ее спине и жадно вдохнул запах волос. Она проснулась моментально. Проснулась, но не стала ни бить его, ни вырываться. Только громче вздохнула, слегка потянулась и потом откинула голову. Откинула голову так, как будто приглашала. Люк, дурея от дозволенного и не понимая, почему она вдруг сменила гнев на милость, прижался к нежной коже на ее горле своими раскаленными губами, слегка царапая ее бородой. Она позволила ему взять себя еще раз, все еще мокрая с ночи. Она забеременела снова после той ночи. Люк, получив новости, обрадовался, но внутри у него все упало и потухло, когда он увидел, что Эймма опять закрылась от него. Может, она вспоминала их мертвую дочь. Он не знал. Она все равно не скажет ему, если он спросит. Эймма вновь оставила меч. Люк часто находил ее в библиотеке: она могла не читать, а сидеть с раскрытой книгой на коленях, изогнувшись и уперевшись локтем в подлокотник, рукой она подпирала голову и держала глаз закрытым, массировала веко кончиками пальцев. Не уложенные волосы струились по плечам, пламя свеч дрожало на них отблесками. В такие моменты, когда она думала, что никто не видит ее, каменная маска холодности шла трещинами, обнажая ее несчастную усталость. Он стал замечать, что она все чаще смотрит мимо него, что очень часто ее взгляд мутно скользит по окружающему миру, ни на чем не фокусируясь. Когда наступал вечер, она сильно щурилась и часто терла глаз. Сначала Люку думалось, что это усталости. Но когда это длилось и длилось, и, казалось, стало только ухудшаться, он обратился к мейстеру в обход нее. — Я обратил внимание, — сказал Люк, — что она стала часто щуриться. — Бывает, что у носящих женщин ухудшается зрение, — ответил ему мейстер. У Люка внутри испуганно дрогнуло. — Как правило, после родов это проходит. Однако в случае леди… боюсь, последующие беременности могут… — Могут что? — спросил Люк с нажимом, потому что мейстер не торопился со словами. — Могут вовсе лишить ее зрения. Люк застыл. — Так бывает, — продолжал мейстер. — Это никак не отразится на ее способности к чадородию. Люк приоткрыл губы и вдруг обнаружил в себе такую неоформленную злобу, что никак не сумел ее выразить. Он распорядился, чтобы Эймму осмотрели. Она была очень зла на него, но при мейстере драку затевать не стала. Она сидела, сжимая серые губы, молча сносила все его манипуляции. Мейстер подобрал для нее компрессы и травяные отвары, которые могут помочь ее зрению. Люк наблюдал за ними, стоя в дверях. Когда мейстер закончил, Люк попросил их оставить, и тогда спросил: — Почему ты ничего мне не сказала? — Какое тебе дело? — процедила Эймма холодно. Она даже сейчас чуть щурилась, хотя в комнате было достаточно вечернего света. — Какое мне дело? — удивился Люк. — Ты моя жена. Естественно, мне есть дело до того, как ты себя чувствуешь. Мне есть дело до твоего здоровья. Мне есть дело до твоего благополучия. Неужели тебе так сложно это понять? — Моего благополучия, — повторила Эймма бесцветно.

***

Люк вбежал в комнату, хлопнул дверью и застыл. Подол сорочки Эйммы был мокрым, она стояла, держась за столбик кровати, низко склонив голову и придерживая живот рукой. Но, услышав, что он вошел, вскинула голову и посмотрела на него — взгляд дикий и красный от полопавшихся сосудов, губы плотно сжаты, волосы растрепаны, лицо белое-белое. Старый шрам по нему тек черной глубокой бороздой. — Вы позвали мейстера? — спросил Люк у служанок, не переводя на них взгляда. — Да, милорд. Он сказал, что еще слишком рано. И пока он ничем помочь не может. — Не может? — переспросил Люк, ощутив такую неожиданную злобу, что удивился этому сам. Он повернулся к одной из девушек (они все выглядели такими испуганными, что ему стало их жаль, должно быть, прислуживать Эймме очень и очень нелегко). — Тогда какого черта я все еще держу его в замке? Идите за ним. Ну! Одна из служанок унеслась. Люк опять повернулся к Эймме — та больше на него не смотрела. Она стояла, согнувшись сильнее, жмурила глаз и вдруг долго низко застонала. Звук вышел клокочущим, как будто она пыталась его задавить. Он подошел к ней. Он протянул к ней руки, надеясь придержать и помочь — хоть чем-то. Люк хотел остаться с ней. Хотел держать ее за руку и позволить сломать себе пальцы. Но Эймма не дала ему себя коснуться. Посмотрела на него с таким исступлением, что этот взгляд плеснул Люку в грудь раскаленным железом. Она не моргала, зрачок превратился в крошечную дрожащую точку. Покрытое испариной лицо застыло, как у каменного изваяния. И вдруг разом пришло в движение. — Убирайся, — она сначала прошептала, а потом закричала так страшно, что Люка продрало до костей. — УБИРАЙСЯ ПОШЕЛ ПРОЧЬ УБИРАЙСЯ УБИРАЙСЯУБИРАЙСЯ У Б И Р А Й С Я. Она почти упала. Бледная перепуганная служанка подхватила ее под локоть, но Эймма отпихнула ее от себя с такой силой, что девушка упала на пол, воскликнув. — Эймма, — позвал Люк и сжал ее за локти, не давая упасть, а она рванулась из его рук с удивительной силой. Пытаться удержать ее было все равно, что пытаться удержать дракона с помощью собачьего ошейника. — Позволь тебе помочь. Она ударила его по лицу. Это была не пощечина, это был удар кулаком, сжатым так крепко, что пальцы сделались белее не окровавленных еще простыней. Нос Люка хрустнул. Дышать стало больно. По губам потекла кровь. Он не издал ни звука. — Убирайся, — просипела она надсадно, невидящим взглядом смотря мимо него. — Уйди, блядь, уйди. Люк вытер кровь рукавом. — Все нормально. Все нормально, — проговорил он вкрадчиво, опять взяв ее за плечи обеими руками. Потом на мгновение отвернулся от нее, чувствуя, что внутри у него все колотится и идет трещинами — Да где этот чертов мейстер?! Люк повернулся обратно и прижался лбом Эймме к ледяному мокрому лбу. — Все нормально, — повторил он. — Давай. Кричи. Она посмотрела на него с раскаленной добела ненавистью. Плотно сомкнутые губы дрожали. Она больно цеплялась Люку за плечи длинными пальцами и надсадно дышала. Люк на мгновение позволил себе зажмуриться, потом моргнул и посмотрел на нее опять. — Кричи. — Пошел… ты… Она закричала. У него зазвенело в ушах и свело челюсть от того, как сильно он сжимал зубы. Потом пришел мейстер, и Люка оттеснили, и у него слегка дрожали руки, и он едва мог дышать. Одна из служанок подошла к нему и попыталась что-то сказать про его нос, но он отослал ее обратно к Эймме. И потом это длилось. И длилось. И длилось. И только в рассветных сумерках один осипший крик оборвался — и появился другой, полный только что пробудившейся энергии. — Это мальчик, милорд! Голова ощущалась просто свинцовой, в ушах у Люка по-прежнему звенело. — Что с Эйммой? — спросил он, выпрямляясь. — Леди будет в порядке, ей нужен отдых. Люк кивнул. Ребенка сначала приложили Эймме к груди, но ее лицо так сильно дрогнуло, что надолго его с ней не оставили. Им занялись повитухи, обтирая и заворачивая в пеленки. Люк же на негнущихся ногах подошел к испачканной постели. — Возможно, вам стоит подождать, пока леди приведут в порядок, — сказал мейстер. — Я был на войне, меня не испугать кровью, — сказал Люк тихо. — Это не то же самое, милорд. — Разве? Оставь нас. Эймма лежала, закрыв глаз и отвернув лицо, и выглядела разбитой и несчастной. Люк присел рядом с ней, не обращая внимание на то, что пропитало простыни. В самих родах не было ничего изящного и радостного, все это было о крови, поте, рвоте и кале. У него с языка, по ощущениям распухшего во рту так, что невозможно было им двинуть, так и рвалось что-то глупое, что-то вроде «ты молодец» или «ты хорошо справилась», или «ты такая храбрая и сильная». Он ничего не смог сказать. Смог только протянуть руку и осторожно пригладить испачканные спутанные волосы, рвота и слюна засохли на них так, что пряди стали сухими и ломкими. Люк потом без всякого чувства отвращения опустил руку ниже и большим пальцем стер следы с ее губ. — Не трогай меня, — сказала она тихо-тихо, едва шевеля губами, но ни укусить, ни оттолкнуть не попыталась. Может, у нее настолько не было сил. У Люка внутри неприятно съежилось. Если это каждый раз так происходит, если в прошлый раз она мучилась точно так же… его внутренне передернуло. И все это из-за него. Но все так живут, разве нет? Все женщины рожают, его мама родила пятерых. — Милорд? Нам нужно привести леди в порядок. — Да, сейчас. Люк оставил Эймму на служанок, а сам взял сына в руки. Он, как и всякие новорожденные дети, был сморщенным и страшненьким. На мир вокруг он смотрел светлыми глазами, но едва заметные волоски на голове были темными. Потом ему пришлось отлучиться по делам — и вернулся он вечером. В комнате уже все было убрано. Выветрились все неприятные запахи. Эймма полусидела на постели, придерживала сына одной рукой и смотрела на него с каким-то полупустым оценивающим выражением, пока кормила его грудью. Умиротворенной она не выглядела, не было ничего похожего в ее образе на образ счастливой матери, мир которой сужается до собственного ребенка. Может, то были просто пустые разговоры о том, что так должно быть. Пустые разговоры, чтобы они не переставали рожать. Люк, увидев процесс своими глазами, теперь сомневался, что на такое вообще можно соглашаться добровольно. Это было странное противоречивое чувство. Он, его братья причинили их матери столько же страданий? Она так же хмуро смотрела на них, только родившихся? Или в случае с Эйммой дело было вообще в другом? Он знал, что по душам она с ним разговаривать не будет. И все же мягко осторожно спросил: — Как ты? Она медленно подняла на него взгляд. В нем не было ненависти или злобы, только большая усталость. И Люк, подойдя, присел на край постели. — Как будто вытолкнула из себя мраморную статую, — сказала она без тени улыбки. У Люка все равно слегка дрогнул уголок губ. Он чувствовал к ней… к ним, к ним обоим, большую плохо помещающуюся в груди нежность. — Мама говорила мне, что роды — это женское поле битвы, — сказал он, и у Эйммы странно дрогнуло выражение лица, как будто эти слова причинили ей только больше страданий. В ее взгляде мелькнуло тоскливое выражение, как будто он желала того, чего никогда не сможет получить. — Не то поле битвы, на котором мне хотелось бы оказаться, — сказала она, смотря перед собой. Люк проглотил горькую слюну. — Ты сломала мне нос, — сказал он. Эймма моргнула и смерила его взглядом. — Надо было сломать тебе что-нибудь еще. Но и этого бы было мало. Люк фыркнул, улыбаясь шире. Эймма опустила взгляд на сына. — Ему нужно имя, — сказала она. — Я думал о том, чтобы назвать его Эймондом. Эймма медленно моргнула, поправляя сыну голову так, чтобы ему удобнее было сосать, потом кивнула. — Тебе нравится? — спросил Люк поспешно. — Мы можем выбрать другое, если… — Мне нравится Эймонд. Пусть будет так. — Значит, Эймонд Веларион. Что-то в выражении ее лица неуловимо изменилось, но Люк так и не понял, что. Он осторожно подвинулся ближе и протянул руку. Он не стал забирать сына у Эйммы, тот все еще был занят тем, что сосал ее грудь, только положил руку поверх ее руки, которой она придерживала ребенка. — А это больно? — спросил Люк, кивая ей на грудь. — Нет, — рука Эйммы под его ладонью была холодной. — Хотя меня предупреждали, что может быть. Люк посмотрел на ее вторую грудь, прикрытую сорочкой. Тонкая ткань там пропиталась выделяющейся влагой. Грудь казалась больше и тяжелее. Люк подумал, что Эймма точно сломает ему еще что-то кроме носа, если он сейчас попросится попробовать ее молоко, и его от одной мысли бросило в плохо контролируемый жар. Так что вместо этого он сказал, чтобы отвлечься: — Мы положим яйцо ему в колыбель. — Он не Таргариен, — сказала Эймма сквозь зубы. Люк пожал плечами. — И что? Его мать — Таргариен. И его бабушка, Ее Величество, тоже Таргариен. В нем течет кровь повелителей драконов. И у него будет свой дракон. Люк положил яйцо Сиракс Эймонду в колыбель, когда ребенка уложили спать.

***

Яйцо не проклюнулось ни через месяц, ни через два. Когда стало понятно, что держать яйцо в колыбели и дальше просто бессмысленно, Люк утешающе сказал, держа сына на руках: — Может, у тебя не будет дракона, но в твоих руках будет величайший флот Вестероса. Эймонд был еще слишком мал, чтобы беспокоиться о таких вещах. Куда интереснее, чем драконы и флоты, ему было хватать отца за палец.

***

Эймма почти не прикасалась к их ребенку. Прошли месяцы, а она так и не вернулась к мечу, по-прежнему носила платья, что было ей несвойственно, и все так же сильно щурилась и часто терла веко. Изредка, когда она брала Эймонда на руки, что-то в ее взгляде заставляло Люка думать, что она способна уронить его головой на камни. Взгляд Эйммы не был теплым взглядом матери. Это был взгляд рептилии, которая по природе своей не способна заботиться о потомстве. Когда Эймонду исполнилось полгода, они недолго гостили в Королевской Гавани. Ее Величество была в восторге, она держала его на руках и ворковала, что он вырастет таким же большим и сильным, как отец; Джейс восхитился, что он явно будет очень похож на Люка (дети самого Джейса пошли в его жену), Эйга с тенью былой скользкой усмешки сказала, что он хорошенький. Хелейна пробормотала что-то странное, но тем не менее смотрела на него ласково. Эймма осталась вне круга счастливой семьи. Когда Люк украдкой взглянул на нее, она смотрела мимо них всех в камин, расправив плечи и выпрямившись, как будто проглотила копье, и будто и не дышала. Лицо ее было мучительно пустым. Когда они вернулись на Дрифтмарк и ночью остались в своих покоях одни, Люк впервые за месяцы попытался прикоснуться к ней и поцеловать. Он соскучился. Он все еще беспомощно надеялся, что в какой-то момент в ее голове, как по волшебству, что-то щелкнет, и она потянется к нему в ответ. Волшебства не случилось ни во время первой беременности, ни после нее, ни во время второй, ни после нее… — Я уже дала тебе сына, — сказала Эймма мертвым голосом. Руки Люка вокруг ее плеч дрогнули, но он не отпустил ее. — Я не собираюсь больше давать тебе ничего. У Люка внутри больно оцарапало. — Я не… — он прочистил горло. — Ничего не прошу. Его ужаснула мысль о том, что Эймма по-прежнему только терпит его. — Что ты от меня хочешь? — спросила она вдруг с такой безграничной усталостью в дрогнувшем голосе, что Люк удивился, что она еще способна что-то испытывать, кроме безразличия. — Что вы от меня все хотите? Чтобы я любила тебя? Любила твоего отпрыска? — Да, — ответил Люк устало. — Я бы очень этого хотел. Эймма сильно побледнела и сбросила его руки с себя так, будто ошпарилась. — Не все получают то, что хотят, — сказала она бесцветным голосом, смотря мимо него. У Люка внутри съежилось, в груди у него волнами закачалась расплавленная сталь, шпаря и шпаря сердце раз за разом. Он взял лицо Эйммы в ладони. Та попыталась его руки отпихнуть и сморщилась. Сморщилась так, как будто готова была заплакать. Люк не мог понять, откуда между ними было столько этой безграничной отчаянной боли. — Скажи мне, что мне сделать? — прошептал Люк заполошно. Он пытался поймать ее взгляд, но она смотрела мимо него. Люк легонько ее встряхнул. Пальцы Эйммы больно впивались в его запястья. На коже останутся лунки от ее ногтей. — Эймма, скажи. — Мне ничего от тебя не нужно. — Эймма. Ты страдаешь. Скажи мне, что мне сделать, чтобы это прекратилось? Скажи, что я делаю не так? — Мне ничего от тебя не нужно, — повторила она дрогнувшим голосом. И вся разом пошла трещинами, и посыпалась, как разбитое витражное стекло. Она задрожала, попыталась отвернуть лицо, но Люк сжал крепче, не давая избежать его. Он увидел, как ее живой глаз стал глянцевым от соленой воды, и его продрало ледяными мурашками. — Говори со мной, — он не попросил, а просто взмолился. — Эймма, пожалуйста, говори со мной. Что? Мне? Сделать? Она выглядела так, как будто он растягивал ее на дыбе. — Хватит, — попросила она шепотом. — Нет, не хва… Он оборвался, потому что увидел то, что не думал, что когда-нибудь увидит. Эймма Таргариен плакала. Она сжимала челюсть так, что под кожей ходили желваки. И по серой щеке текли слезы. Люк отпустил ее лицо и порывисто прижал ее к себе за плечи. Он крепко зажмурился и вжался носом и губами в ее волосы, чувствуя, как его просто разрывает изнутри. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я очень тебя люблю. Она ничего не ответила. Она так и стояла, замерев, точно окаменевшее драконье яйцо, которое никогда уже не проклюнется. Ее руки были безвольно опущены. Она только громко тяжело дышала, и почти в каждом вдохе слышался всхлип. Люк погладил ее по спине между острых лопаток, жадно вдохнул ее и отстранился, потирая ее по плечам вверх-вниз. Он знал, что ответа не дождется, что ждать его так же бессмысленно, как у моря погоды. Люк отпустил ее, но не отступил, стоял все так же рядом, медленно дыша. Когда Эймма поняла, что ее не удерживают, она встрепенулась. На Люка она сначала посмотрела так, будто не узнавала, но через мгновение взгляд заострился, стал холодным и знакомо злым. Она торопливо утерла лицо и ушла, задев Люка плечом. Тот остался стоять, слушая ее быстрые шаги. Несколько дней они избегали друг друга. А когда Эймма перестала уходить из комнаты, когда в нее заходил Люк, она все равно продолжала молчать. Она не навещала их сына. Люк ни разу не видел ее с ним. Им занимались служанки и няни, Эймма делала вид, что его не существует, что она не рожала его несколько часов. Она часто куда-то улетала на Вхагар, и Люк почти ждал, что настанет день, когда она не вернется. Она возвращалась. Огромная крылатая тень накрывала Дрифтмарк, оповещая об этом, и потом худая человеческая тень неслышно проскальзывала в замок. Люку казалось, Вхагар была единственным живым существом, с которым Эймма общалась.

***

Погода стояла хорошая, и Люк принес Эймонда на песчаный берег моря, усадил его на песок и показал ему, как строить песчаный замок. С моря иногда поддувал приятный соленый ветер, кричали чайки, шумели легкие волны, и было хорошо. До поры до времени. — Мама, — пролопотал Эймонд, и Люк вскинул голову, увидев на краю берега ее худую высокую фигуру, затянутую в черное. Эймма похожа была на печального призрака, и все-таки у Люка внутри с надеждой замерло. Что-то в нем все еще надеялось, что когда-нибудь все будет иначе. Не просто ведь так она пришла? Люк пригладил темные кудрявые волосы Эймонда и встал. Эймонд покосился на маму, но остался сидеть и копаться в песке. Он уже хорошо знал, что она не возьмет его на руки и не погладит его по голове, и ее голос не будет ласковым, если она вообще скажет ему хоть слово. Эймма неторопливо подошла, проскальзывая по песку сапогами и придерживая длинный подол. Она остановилась неподалеку, недолго молчала, смотря на воду, а потом перевела взгляд на Вхагар. Та, лежащая на пляже, была похожа на огромную дышащую гору. Она поднимала клубы песка каждым выдохом. — Помнишь, ты спросил у меня, чего я хочу? — спросила Эймма. Она не моргала. Уголки губ были скорбно опущены. — Конечно, помню, — сказал Люк осторожно. — Я хочу звон мечей, жар войны и вражеские хоругви, — заговорила она медленно. Голос был тихим и полным черной смиренной тоски. — Я хочу парить с Вхагар в небесах Вестероса и жечь непокорные земли. Я хочу вплавить в Железный Трон дорнийские мечи. Я хочу побед на настоящем поле боя, а не истекая кровью в постели, выталкивая из себя дитя, которое даже не будет носить мое имя. Она медленно моргнула и повернула к Люку голову. В ее взгляде не было ни ярости, ни ненависти, ничего там не было. — Этого я хочу. Но ты не можешь мне этого дать. Никто не может. Море шумело. Вхагар безмятежно спала. Маленький Эймонд лепил из мокрого песка замок. — И вот я здесь, только чтобы меня запомнили, как твою, Люцериса Велариона, жену, и как твоего сына, Эймонда Велариона, мать. Она усмехнулась. Люк почти не дышал. — Ты — не причина, — продолжала Эймма. Ветер трепал ее волосы и сушил ее ожесточенное усталое лицо. — Но ты напоминание, почему моя жизнь — это пытка. Люк с трудом сглотнул большой ком в горле. Он взглянул на их сына и медленно подошел к Эймме, чувствуя себя странно и больно. Она впервые по-настоящему открылась ему, а он не знал, что сказать. Может, потому что говорить было нечего. Так что он встал вплотную и, подавшись вперед, прижался лбом к ее виску. Она не отстранилась. Ближе тоже не подалась. Вообще не пошевелилась, как будто и не дышала. — Пожалуйста, не ненавидь хотя бы его, — попросил Люк тихо и беспомощно. Эймма безразлично взглянула на Эймонда. Он теперь ковырял в песке ров. — Я его не ненавижу, — сказала она. — Но не жди от меня большой любви. Люк легонько боднул ее, тяжело вздыхая, осторожно огладил ее по волосам и поцеловал холодный лоб. — Я от тебя ничего не жду, — прошептал он честно. Она кивнула. Окинула Эймонда еще одним взглядом, все такие же безбрежно пустым, и отвернулась, зашагав в сторону замка. Люк посмотрел ей вслед и вернулся к Эймонду, чтобы помочь ему начерпать воды в его маленький ров.