Последние часы года

      День до момента, когда мир рухнул, был солнечным, жарким, как свет от Алого Цветка.       Василиса улыбнулась уголками губ, подставляя лицо полуденным белым лучам. В Чернолюте было тепло, и это мягкое тепло обволакивало, словно морская вода. Наблюдая за ней, Захарра тоже улыбалась, только широко и совершенно счастливо, так что, вероятно, остальным она казалась странной. Ник подумал, что на неё ветка упала, Диана — что перепила лютовского вина, Фэш и Маар испугались, что она по дурости лизнула ядовитую лягушку, коих на берегу было пруд пруди.       — И никто не пытается меня убить, — услышала Захарра. — Благодать…       И она кивнула. Взяла Василису за руку. Та была потная, скользкая из-за зноя. Их пальцы переплелись, и на секунду Захарре показалось, что она слышит, как течет кровь по её жилам. Затем они легли на песок, и Захарра забавы ради взмахнула часовой стрелой — и на головах друзей появились вырванные из несуществующего настоящего цветочные венки.       — Ландыши? Серьезно? Ненавижу ландыши! — прорычал вечно недовольный Фэш.       — От тебя ландышами за милю несёт, придурок… — не открывая блаженно зажмуренных глаз, произнёс Ник.       — Подтверждаю, — кивнул Маар. — Даже твой пердеж пахнет ими.       И Фэш вскочил.       — Иди сюда, Броннер!       Девочки дружно вздохнули.       — Диана, может?.. — начала было Василиса.       — Я хочу посмотреть.       — Наконец родственная душа! — вырвалось из Захарры. — Обожаю мальчишеские драки! Они когда морды друг другу чистят, такие смешные!       Вскоре солнце начало опускаться за горизонт. Как кусок раскалённого металла, что опускают в холодную воду, чтобы сделать изделие крепче. Орден Дружбы все ещё лежал на песке, ловя стремительно испаряющееся из него тепло.       И тогда Василиса произнесла — одними губами, чуть слышно:       — Василек.       Захарра, которая подумала, что ей послышалось, повернула к ней голову. Их глаза встретились.       — Что?       — Ты моя лучшая подруга, — вместо ответа сказала Огнева. В её синих живых глазах вспыхнули красные огни заката, и сердце невольно екнуло. От этих слов. Из-за этих глаз. — И я вручаю тебе свое числовое имя. Меня зовут Василек.

***

      Время на нашей стороне. Так Захарра думала до четырнадцати лет, когда это самое Время повернулось к ней задом и сняло штаны со словами «Много думаешь!». Иначе нельзя было сказать, ведь именно так оно поступило с ней. Во второй раз, уже в восемнадцать, оно даже отворачиваться не стало — просто скинуло штаны и показало, что там есть у него, у этого Времени. И сказало: «Поняла? Хер тебе, Захарра Драгоций. Ты ничтожество».       Василиса, что в тот безрадостный предновогодний вечер тридцать первого декабря лениво дергала струны гитары своими огрубевшими пальцами, думала же о том, что Время никогда не было на её стороне. Напротив, награждая одним даром за другим, оно словно утяжеляло и без того непомерную задачу. Поэтому она предпочитала не думать о Времени. Она даже выкинула свою часовую стрелу и постаралась поглубже закопать в себе часовой флер, ведь все это лишь лишний раз напоминало ей, кто она и кем является. И кто предал её.       Захарра пришла в восемь. Грациозная, как кошка, избавившаяся от той детской неуклюжести, из-за которой обычно что-то падало, разбивалось или загоралось. В длинной темно-зеленой мантии с серебряными вихрями на плаще и с капюшоном, что спокойно закрывал лицо, она выглядела загадочной, фактически мистической — как призрак отца Гамильтона. Василиса встретила её без слов, пропустила в свою крохотную берлогу и шлепнулась на скамью. Снова взяла гитару. Настроила.       — И что, ты без елки? — осмотревшись, удивилась Захарра.       — Без, — кивнула Василиса.       — И без салатов, горячего и сладостей?       — Без.       Девушка уставилась на хозяйку. У той были длинные рыжие, с медным отливом, волосы, и глаза — как космос, освещенный тысячами звезд. Синие-синие. Мягкое, доброе лицо. И одежда — рваная, явно с чужого плеча, наверняка ворованная или, более того, снятая с трупа. А взгляд… взгляд суровый, будто на Захарру смотрел не человек, а волк.       Захарра вздохнула. Достала из широкого рукава часовую стрелу, вырезанную словно из посеребренного инеем стекла, и взмахнула ею.       — Васька, Васька…       Каждые полгода, когда Захарра заходила, то есть, на День Рождения и Новый Год, она называла Василису Васькой. Просто и ласково. Многих это вогнало бы в краску и заставило улыбнуться, чувствуя тепло в груди, только Василиса таких проявлений нежности сторонилась. Она сжала зубы, сжала гриф гитары.       На столе стали появляться продукты из иной вероятности — где эти продукты были бы куплены на принесенные Захаррой деньги. Захаррой, которая пришла бы вовремя. Затем вспыхнул, треща и искрясь, жаркий оранжевый огонь в холодном камине, и закрылась форточка, которую Василиса забыла закрыть. Домик, пребывавший в полумраке, что преломлялся лишь серебристым лунным светом и сиянием пары свеч на грубо вырезанном деревянном столе, наполнился теплом. И в довершении этому — белые тонкие шторы были заменены на голубые с белой каймой и на одном из окон появилась наклейка с Белым Часодеем.       — Садись, будем салаты резать!       И Василиса послушалась. С таким же хмурым, казалось, мраморным лицом. Но Захарра видела — это лицо несчастного, очень расстроенного человека. И, господи боже, ей хотелось, чтобы под Новый Год Василиса перестала смотреть вот так.       Она резала колбасу, Захарра — огурцы. И тогда Василиса спросила, не поднимая головы:       — Как поживает Астрагор?       Нож остановился, слишком резко вдолбленный в доску. Захарра застыла, нервно сглотнула. Ей хотелось, чтобы хотя бы этой ночью, этой замечательной волшебной ночью Василиса Огнева не задавала свои постоянные, как заевшая пластинка, вопросы. Только вот сама Захарра знала, это её обязанность — докладывать. И она взглянула на Василису, прямо в её пустые серьезные глаза. Прядь рыжих волос так мило падала на лоб, сползая ручейком по носу…       — Он окончательно решил вселиться в Примаро, — заговорила Захарра. — Я советовала ему Рока, тем более, что Астрагор давно подозревал его в предательстве. Но… не знаю. Наверное, Астрагор что-то да чувствует к своему сыну, раз не собирается становиться им.       «Или двадцатилетний Рок для него уже слишком стар», — подумала Василиса, зная, что вслух это не будет звучать так смешно.       — Бедный, бедный Примаро… — вместо этого сказала она. И ей правда было жалко этого некогда низкого, с забавным из-за своей взрослости лицом среброкосого парня. У него был удивительный дар: видеть самую точную вероятность. Поэтому Василиса так ему верила когда-то. Верила, что победит. Ведь он так сказал, этот Примаро, который скоро станет Астрагором.       Захарра продолжила резать. Когда все для оливье было готово, она сложила руки лодочкой и прижала их к лицу. Её лицо покраснело, а на ресницах, из закрытых век, набухли слезы. Василиса погладила её плечо — на большее она не осмелилась.       — А ещё? — спустя время спросила она.       Захарра смахнула слезы и хриплым голосом произнесла:       — РадоСвет разгромлен. Нортон-Старший покинул Эфлару. Думает, что, спрятавшись на Остале, смягчит удар, который придется на него и Дейлу.       Василиса вздрогнула. Поняла, что не должна была спрашивать. И в то же время порадовалась: ведь ответ подруги был все равно что удар молота по закаленному добела мечу.       — Прости, — она обняла Захарру, нехотя касаясь подбородком её головы. — На, вот платок… Нет, ты уже не маленькая, чтобы сморкаться в рукав…       — Да-да, пардон, пардон… — молодая часовщица вздохнула, собираясь с мыслями. — Продолжаем резать?       Девять вечера. Девушки принялись за рыбный салат. Мимоза, которую так любила Василиса, они бы уже не успели сделать, да и селедку под шубой, которая взрывала вкусовые рецепторы Захарры, тоже. Резали все для рыбного салата и собирались делать форшмак, чтобы потом на черный грубый хлеб с зернами намазать. Незаметно для подруги Захарра продолжала плакать. И сердце Василисы разрывалось на части. Она не показывала этого ни лицом, ни движениями, ничем. Проявлять эмоции — это значит признать себя слабой. Сделаться вновь тринадцатилетней испуганной девчонкой, сцепившейся с врагом, который был ей не по зубам. Стать четырнадцатилетней девчонкой, едва вошедшей в пубертатный период… Все сломавшей… Все убившей.       На улице шел новогодний лёгкий снежок, в самый раз, чтобы, налепив на ноги зимнюю обувь, на туловище куртку и на голову — вязанную шапку. Да помчаться вперед и резко вниз по горке, а потом слепить снеговика и расстрелять друзей очередью из снежков. Снег блестел, точно посыпанный искрами, и казался фиолетовым, посыпанный лепестками фиалок.       — Спой мне что-нибудь, Васька.       И Василиса села, проверила гитару.       — Что сыграть?       — Ты в прошлом году обещала мне какую-то песню с Осталы, — Захарра села напротив, положив голову на руки. — Из какого-то… филь-ма.       — Ага… — Василиса сразу вспомнила. Вспомнила: ей пять лет, бабушка, которая не была ей бабушкой, резала салаты и слушала фильм, который мы все знаем. Именно слушала, ведь никто его за созданием своих кулинарных шедевров не смотрел и не смотрит. Или же просто не хочет. Ведь фильм, по факту, очень грустный. Василиса закрыла глаза. Воспроизвела в голове ту сцену с песней во всех подробностях, чтобы вслед за этим вспомнить звук: голос и слова. И заиграла.

Если у вас нету дома, Пожары ему не страшны, И жена не уйдёт к другому, Если у вас, если у вас, Если у вас нет жены…

      За стенами дома, ставшего на один полутон светлее и на пару градусов теплее, выла вьюга. Ветер швырял пригоршни снега и раздувал их, как пыль… та пыль летала, не то что та неподвижная пыль в углах. И паутина над потолком не была такой белой, как снег на улице. Но было светло. Светлее, чем от манящего лунного света.       И пока пальцы играли, а слова отскакивали с уст, и голос летал, поя, Василиса подумала:       «Фэш бы все равно лучше спел».       У него хотя бы был талант. И Диана бы станцевала, ведь у неё тоже был талант. И Ник, безусловно, из мусора собрал бы какой-нибудь музыкальный агрегат и вручил бы Маару, чтобы играл, чтобы слова и мелодия слились воедино, образуя песню, под которую прекрасные крылья феи вырезали бы золотые узоры по воздуху.       — Думайте сами, решайте сами, иметь или не иметь, — Василиса смотрела на Захарру. А та смотрела на Василису. Неотрывно, пристально. Будто каждое её движение, каждая фальшивая нота в голосе были свечами в темном зеркальном переходе. И Василиса закончила, понизив голос: — Иметь или не иметь…       — Плохо поешь, — отметила девушка. — Зато с душой.       Певшая постаралась изобразить на лице улыбку. Встала и направилась к Захарре. Ведь они должны успеть к курантам, чтобы спровадить этот год, как и все предыдущие, куда им и дорога — в небытие. Насытить ими Время, отдать прошлое и настоящее, становящееся прошлым, чтобы оно взамен подарило им будущее.       — Тебе бы переодеться, — хитро глянула на неё Захарра.       — Не во что, — буркнула Василиса. — Разве что в заячий тулуп.       — Знаю я про тулуп. Ты когда одежду сушишь после стирки, в нем ходишь. Хотя странно: кругом километры пустыря, ни души, место считается проклятым, но ты все равно боишься нагишом показаться.       Это была подколка. Ведь пару лет назад, когда Захарра явилась на День Рождения Василисы, то застала хозяйку дома в зимней одежде. И когда первая спросила, какого черта она летом, первого июля, в тулупе ходит, Василиса вдруг зардела и сообщила, что ей некомфортно голой быть. Мало ли, вдруг кто заметит. На пустыре-то.       И вот Захарра кинула ей свёрток, обернутый крафтовой бумагой и завязанный бечевкой, и сказала:       — Переодевайся. Это уже десятый Новый Год, что мы встречаем в этом доме.       — Тогда отвернись, — голос Василисы звучал глухо. Захарра не сразу поняла, а когда поняла — ощутила укол обиды, будто ей резко ввели иглу в сердце, и все же отвернулась. Тогда Василиса прикусила язык. — Я имела ввиду… я просто не хочу, чтобы кто-то на меня смотрел.       — Конечно, ты же даже пустоте не доверяешь, — попыталась отшутиться Захарра. Она засмеялась. Смех был искусственным и звучал скорее, как царапанье кошки в окно.       Когда Василиса разрешила развернуться, Захарра увидела перед собой женщину. То есть, реально женщину. Женщину-женщину. Женщину в полном смысле этого слова: изящную, но сильную, красивую и с изъянами, что делали её только краше, в длинном усыпанном мелкой и сверкающей, как снег, крошкой голубом платье. На голове — ободок с впалыми звездами из фольги, на руке — браслет с крыльями летучих мышей, знаком Черного Ключа.       — Странно сидит, — проворчала Василиса.       Захарра, не сводя с неё глаз, кивнула. Признаться, её подруга сильно изменилась, и только сейчас это стало так заметно. Некогда хилая, как тросточка, она явно набрала в массе, но все равно была худой. Плечи стали крепкими, мощными из-за частой работы в поле. Мышцы выпрямившейся спины стали шире — как-никак, девушка нередко носила туда и обратно доверху наполненные зерном и молоком ведра, инструменты и материалы, которые у неё перекупали местные мастера часовых дел, и многое другое.       А Василиса увидела Захарру: облаченную в мантию, что облегала стройную фигуру, в туфлях на коротких каблуках и с красной помадой на губах. Увидела по-новому. Увидела, что та тоже выросла.       Захарра Драгоций тяжело вздохнула. И тогда Василиса решительно сказала:       — Нужно дорезать. Уже десять.       И они взялись за форшмак, а покончив с ним, придумали сделать десерт. Поэтому Захарра начасовала ещё ингредиентов, и подруги сели делать чародад полосатый, как зебра, густой и горячий шоколадный напиток из Хрустальной Долины.       Девушка сильно удивила Василису, когда спросила:       — Почему ты мне доверяешь? Я ведь все могла бы давно рассказать Астрагору… о шпионаже, о том, что ты готовишь против него восстание.       Василиса задумалась, нахмурив брови. Их с Захаррой дружба долгие годы строилась на взаимном и потому безоговорочном доверии, что возникает у связанных одной веревкой альпинистов. Раньше казалось, что они дружат из-за Фэша. Ведь Василисе нравился Фэш, а Фэш был братом Захарры и единственным в семье Драгоциев, кто не издевался над ней. Но после его смерти стало ясно: это искренняя дружба, в которой имеют место быть привязанность и вера в друг друга. Поэтому Василиса доверяла Захарре. Ведь они прошли сквозь года, и Захарра шпионила и пыталась влиять на Астрагора, а Василиса всегда была готова телом и душой вступиться за подругу, дать ей убежище и обеспечить безопасность.       — Ты моя подруга. Я доверяю тебе, так как не могу не доверять.       «Ложь, — с неожиданным гневом подумала Захарра и особо сильно вонзила нож в шоколадную плитку. Её пальцы были крепко сжаты на рукоятке, в глазах загорелся огонек злобы. — Ты никогда в полной мере не доверяла мне. Я знаю».       Она все ещё помнила тот чудовищный день второго июля, когда, оставшись на ночь у Василисы, рассказала о своем маленьком секрете.       — Я люблю тебя, — наверняка увидев тьму в её глазах, твердым голосом произнесла Огнева. — Как девушка может любить свою самую близкую подругу. Я этого не стыжусь.       «Как будто она режет мое сердце на салат», — отстраненная, будто закрытая куполом равнодушия, мысль.       А Василису взбесило, что Захарра не сразу ответила. Ведь такие слова требуют ответа.       «Будто я обязана принимать все части тебя!».       — Я тоже тебя люблю, — наконец произнесла она эти слова. Совершенно спокойно, так, словно они были неизбежностью. — Ты знаешь обо мне больше любого живущего на свете человека.       Они обе вспомнили тот день, много лет назад, когда должно было сломаться доверие, но сломалось нечто другое, и сломалось только в Захарре, потому что там было что рушить, над чем надругаться. Ведь она смогла впустить в свое разбитое сердце любовь. Любовь, которая стала и клеем, и бинтом, и целебным эфером после смерти брата. После того, как Орден Дружбы стёр с лица земли таинственный убийца, как мокрые после дождя колеса машина стирают детский рисунок с асфальта.       Не выпуская ножа из рук, Захарра откинулась на спинку стула и посмотрела куда-то мимо Василисы. А Василиса, услышавшая обвинительные интонации в её голосе, скрипнула зубами, медленно встала и загородила собой свет от камина. По лицу Захарры промелькнуло необычное выражение и пропало. Девушка покачала головой. И тоже встала.       — Пожалуй, мне нужно проветриться, — сказала она аристократичным тоном, какому можно было научиться только в Змиулане.       — Сядь, — приказала Василиса. — Нам нужно поговорить.       — Не думаю.       — Я настаиваю.       — А я отказываюсь, — задрав подбородок, она посмотрела на подругу. И, выдержав паузу, выпалила: — Знаешь, если ты готова отсечь любую часть меня, чтобы твое мировоззрение не рассыпалось в труху, я тоже не обязана принимать тебя со всеми потрохами.       — Ты для этого спросила о доверии? Чтобы снова… — Василиса гневно вдохнула. — Снова завести эту шарманку? Вот сейчас, да?       — А когда ещё? — прошептала Захарра. — В другие дни ты не желаешь встреч.       Огнева не нашлась, как ответить. Это было правдой. Она отказывала во встрече, и по большей части они с Захаррой переписывались своим особым, разработанным лично ими способом. Времени, новостей и храбрости у них не хватало на большие сообщения. Все сухо, по факту. И лишь изредка «Сегодня мне снова снилась Золотая Битва» или «Этой ночью я думала о том, что было бы неплохо все-таки встретиться». Но Василиса боялась. Боялась, что все рухнет, едва она раздвинет границы и уменьшит дистанцию между собой и Захаррой. Астрагор узнает. Астрагор придет. И тогда они обе умрут.       Только проблема сейчас была в другом.       — Ты не меняешься, Василиса Огнева. Хотя нет, — Захарра криво улыбнулась. — Ты все больше становишься похожа на моего брата. Того Фэша, что мог взбесить даже самого уравновешенного человека во вселенной, — она разозлилась. Разозлилась из-за прошлого и настоящего. Разозлилась, потому что Василисе на самом деле не нужны были эти встречи, этот Новый Год и, самое главное, сама Захарра. Такая, какая она есть.       Василиса стойко выдержала выпад. И ответила ядовито, лишь бы уколоть побольнее:       — Я принимаю вас даже с вашими противоестественными наклонностями. Только прошу, дорогая Драгоций, родственница великого Духа Осталы, не лезьте в постель ни ко мне, ни к маленьких девочкам, к которым, я подозреваю, вы испытываете не меньший интерес, чем ко мне. Ведь «у твоей любви нет границ». Так ты тогда сказала? Я не хочу заниматься подобными извращениями. Мне они противны. Как и то, что этого хочешь ты.       Захарра отвернулась, и Василиса увидела, как порозовели её щеки. Не от стыда. Василиса поняла — она уколола даже слишком хорошо, и собственный язык ей теперь казался грязным и тяжелым из-за сказанного. Как часовая стрела, направленная в грудь собственной матери. В сердце Захарры поселилось неизвестное, но глубокое чувство, что было сильнее ярости и боли.       — Ты выговорилась? — девушка издала судорожный вздох. Ей казалось, что она сейчас упадёт замертво.       — Да.       — Отлично. С Новым Годом, — с этими словами Захарра взмахнула часовой стрелой, и на её плечи упала шуба из норковой шкуры. Перед самой дверью она обернулась. Её глаза, темные, присущие только клану Драгоциев, вспыхнули в сиянии огня, и Василиса поняла ещё кое-что — она сдерживает слезы. И осознала, что сказала: оклеветала её, подменила понятия, назвала тем, чем Захарра никогда не была, и обвинила в том, о чем Захарра даже не думала. — Я спросила о доверии, потому что правда не понимала, как человек вроде тебя может доверять родственнице своего злейшего врага. Но тебе очень захотелось понасмехаться надо мной. Ведь моя сущность, назовем это так, тебе ненавистна, и ты не видишь в этом проблемы.       — И что же я должна делать со своим мнением? — оскалилась, как волк, Василиса.       — А что я должна делать с тем, что мне нравятся девушки?       — Мне плевать, кто тебе нравится, хоть собаки. Пожалуйста, не лезь ко мне.       — Не лезь… — Захарра горько усмехнулась. — А я лезла? Нет. Единственный раз, когда я сделала нечто неправильное — это призналась тебе в своих чувствах, потому что знала — чтобы мы доверяли друг другу, мы должны знать друг друга. Я не касалась тебя, не просила ничего такого, чего бы ты не смогла мне дать, не приставала и даже не пыталась переубедить, что такие люди, как я, нормальные. Что я нормальная.       Василиса забыла, как дышать.       — Я… понимаешь?.. Я бы. Никогда. Не сделала этого. С ребенком.       Василиса хотела извиниться, но было поздно — хлопнула дверь, и зимний ветер унес и Захарру, и Новый Год, и, вероятно, их дружбу.

***

      А теперь настало время рассказать, кем же стала наша Василек. Ведь в четырнадцать она получила печальный статус единственной выжившей ключницы и бросилась в бега. В пятнадцать чуть не была рассекречена даже после того, как покрасила волосы, купила на Остале линзы, спрятала веснушки под слоем пудры и почти не покидала маленький городок на берегу, у самых границ с близлежащими Неизвестными Королевствами. Её могли убить, но она убила нападавших раньше. Могли похитить и принести Астрагору, но и тех она тоже убила. Той осенью она подставила одну рыжую девушку с такими же синими глазами и веснушками. Она организовала встречу со шпионами Астрагора и сообщила, что знает, где скрывается Василиса Огнева. Более того, ей удалось заработать.       В шестнадцать решила, что пора действовать, и пошла воевать с Астрагором, что почти достроил Золотой Мост между Осталой и Эфларой. Она стала солдатом, перекрасила волосы в белый и постригла их «ежиком». В армии она встретила Ника, подделавшего, как и Василиса, документы, но не стала ему ничего говорить. Она вообще старалась с ним не встречаться. Потом случилась Золотая Битва в безвременье, битва между Духами и часовщиками на Золотом Мосту. Василиса четко, словно это случилось вчера, помнила нечеловеческие крики, грохот в ушах, кровь на своих руках, кровь во рту, кровь повсюду, на этом золоте и в неподвижном воздухе. Помнила статуи из белого камня, неподвижные взгляды, лоскуты отрезанных и оторванных с мясом крыльев.       В том сражении, возглавляемым Черной Королевой, погибла и она сама, и Ник Лазарев. Василиса держала его на руках, прижимая разбитую голову к своей груди и пальцами пытаясь остановить хлещущую кровь из пробитой груди. Василиса кричала, плакала, молила о помощи. Затем в неё полетела серия эферов с вражеской стороны, и ей пришлось отпустить тело друга. С тех пор она его не видела, ведь через три часа Золотой Мост рухнул благодаря общим усилиям Черной и Белой Королев. Вот только это не спасло Эфлару от поражения.       В семнадцать к ней пришли те, кого она уже не рассчитывала увидеть и, более того, не хотела. В восемнадцать узнала, что Захарра бисексуалка. В тот же год узнала, что Захарру чуть не изнасиловали гости Змиулана — Астрагор решил задобрить очень важных гостей, будущих союзников, собственной родственницей и на тот момент — единственной женщиной в замке. Василиса чуть не покинула укрытие. Ей так хотелось встретиться с Астрагором и разбить ему лицо, что стало все равно и на великую миссию, и на желание жить.       А дальше ничего интересного. Ну, до выше описанного Нового Года.       И теперь Василиса сидела одна в неуютном, будто брошенном доме. Было невыносимо тихо. Хотелось плакать, разбить голову об эти стены, лишь бы ненависть и боль в груди перестали терзать Василису. Она взглянула на салаты и захотела их все смахнуть со стола. До праздника оставался час. А девушка думала лишь о том, чтобы Захарра вернулась и простила её. Думала, представляла, как помолится нынешнему Властелину Времени, и тот отмотает этот вечер на пару часов назад, и Василиса начнёт все сначала.

***

      Захарра чувствовала себя полной дурой в этой шубе, в этих туфлях и в этом дурацком платье под мантией. Она фактически терпеть себя не могла за то, что у неё вместо мозга розовая прозрачная лужа и что сердце такое наивное и жестокое. Ведь нужно быть дурой, полной, безоговорочной дурой, чтобы надеяться: Василиса Огнева полюбит тебя, и вы закружите друг друга в сказочном танце.       Верить, что тебя полюбит человек, который таких как ты считает больными, для которой девушки, любящие девушек, просто не встречали нормального мужчины. Это же надо уметь!       Захарра споткнулась. Упала в сугроб, и колени обожгло холодом, и лицо загорелось, соприкоснувшись со снегом, и волосы намокли. Захарра не выдержала — разревелась. Громко, по-детски, закрывая рот мокрой ладонью.       А она ведь раньше думала, что Василисе могут нравиться не только мальчики. Она искала подтверждение в их дружбе с Дианой, во взглядах, бросаемых девочкой с Осталы на настоящую фею. Искала в том, как Василиса относилась к советам Дианы и что ей отвечала. Захарре даже казалось, будто Василиса отправилась на поле Старочасов, чтобы спасти Диану не просто как подругу. Как человека, фею, девушку, к которой она неравнодушно дышала. Но это все было разыгравшимся воображением, шуткой, суть которой — замена действительности на желаемое.       «Прекрати ныть. Поднимайся. Не то замерзнешь», — голос Фэша. Впервые она услышала его через семь адских дней, проведённых в забытье, возникающем в жизни каждого, кто когда-то терял родных. Но вот, Захарра, отсидев переворот в Астрограде и первые битвы между мирами, набралась смелости и отправилась на поиски Василисы. И однажды услышала этот голос. Этот насмешливый, озорной голос, в котором к моменту смерти Фэша не успел появиться мужской бас.       И Захарра встала, потому что он всегда был прав.       А ещё ему всегда везло. И когда из Фэша, словно из зарезанной свиньи, брызнул огромный фонтан крови и вырвался вопль, который невозможно было представить, Захарра ненавидел его. Ненавидела, ведь это он жил в сердце Василисы Огневой. Вероятно, в глубине души ревнивая маленькая девочка, какой была тогда Захарра, желала ему смерти.       «Три ладони. Вышвырни снег из туфель, — продолжил раздавать команды братец. — И возвращайся, ты недалеко ушла».       «Нет! До города уже рукой подать. Вот дойду и…».       «Когда я жил, ты была сообразительнее, — Фэш бы закатил глаза, да не мог. — Поворачивай, Захарра. Прямо. Сейчас».       Девушка вздрогнула. Она давно привыкла, что брат остался жить в ней, как тень, отбрасываемая душой, или, быть может, как ангел-хранитель. При жизни они могли делиться с друг другом мыслями и чувствовали, где каждый из них находится, и никакая метка им была не нужна. Если Фэш мок под дождем, Захарра чувствовала влагу на своей коже, слышала запах влажной земли и озона. Если Захарру снова дразнили старшаки, сердце Фэша билось вдвое быстрее, он мог даже слышать, что те говорят его сестре.       Но сейчас она позволила себе усомниться. Может, она просто сошла с ума?       «Чтоб мне в зад залетела дриадэра, ПОВОРАЧИВАЙ, ИЛИ МЫ ОБА СДОХНЕМ!».       Нет, это все же Фэш.       Оставалось сорок пять минут до праздника. Захарра шла назад, не зная, как будет смотреть Василисе в глаза, как сможет вымолвить хоть слово, тем более попросить помощи. Да, она любила. Да, она мягче других Драгоциев и могла простить раненую гордость. Но эта гордость все же была, эта свойственная только им величественность, ведь они жили в ужасном суровом месте, однако и в самом красивом, таинственном и хорошо защищенном. И они были едины. Если убьют одного Драгоция — другие отомстят, и месть будет страшна.       Быть может, поэтому Захарра уже готовила гневную тираду, собиралась впорхнуть в дом с гордо поднятой головой и хотела нагло заявить: «Ты зависима от меня, Огнева. Так что пришло время выплачивать долг. Дай обогреться у огня и не расстраивайся, когда от твоего носа останется лишь кровавое месиво». Хотя сердце екало, рождая иные мысли: как Василиса помчится за ней, найдет, замерзшую, в снегу, и понесёт к себе…       Рыжая, как пламя, она неслась сквозь буран к Захарре, и Драгоций не сразу её заметила. Вот из-под тулупа виднеется синий, как василек, подол платья. А ещё видны колени, будто Василиса забыла надеть штаны. Она машет рукой, кричит её имя.       Захарра стоит. Улыбается своей глупой улыбкой, и надменность, и гнев, и все исчезло — осталась только пустота. После чего она падает.       «Темнота…».

***

      Василиса почувствовала себя в точности как тогда… когда срывала Алый Цветок, и время остановилось. Когда увидела Диану, раскинувшую руки и свои прекрасные крылья, в ореоле её пышных черных волос, неподвижную, упавшую на землю. Когда увидела Фэша с разбитой губой и огромным синяком под глазом. Когда увидела Ника с окровавленным лицом и без сознания.       Только Захарра ужасно замёрзла и сейчас жалась к Василисе, возможно, даже сильнее, чем к огню. И Василиса не знала, почему, ведь с ней холодно даже жарким летом. Она всегда отталкивала от себя Захарру, не хотела той близости, что была между ними раньше. И она чувствовала себя виноватой.       Двадцать минут до Нового Года. Драгоций всхлипнула, зеленая сопля стрункой натянулась под носом. Василиса протянула ей салфетку, но Захарра совсем не женственно, разбивая образ нежной аккуратной дамы, стерла её рукавом. Василиса сгорбилась пуще прежнего. Ей вдруг подумалось, что, будь у неё сейчас пистолет, она бы непременно застрелилась.       — Ты заболела, — буркнула Василиса.       — Без тебя знаю, — через нос произнесла Захарра.       — Так вылечись.       — Если заболел — значит заболел. Не буду использовать стрелу.       — Но Новый… — Василиса осеклась. Ей бы сейчас говорить о празднике…       — Не будет Нового Года, — Захарра отвернулась. — Ты все испортила.       Она всего лишь отстранилась, а Василиса подумала, что у неё отобрали нечто очень ценное. И она закрыла лицо ладонями, потерла пальцами веки. Дрожа, борясь со внутренними противоречиями, девушка пыталась сообразить, что же им теперь делать. У Василисы, отчаявшейся, уставшей от своей сумасшедшей, неспокойной жизни, даже была идея: перешагнуть через себя и ради дружбы притвориться, что она любит Захарру. Но тогда бы никто из них не был счастлив.       — Прости за те слова, — наконец произнесла она. — Я не должна была делать этого… делать из тебя какого-то монстра.       Захарра молча смотрела в огонь.       — Но ты знаешь, что я не могу ответить на твои… чувства.       — Знаю, — глухо ответила девушка. — И не стремлюсь к тому, чтобы ты это делала, — она взглянула на Василису и продолжила: — Раньше, быть может, я бы даже сказала, что все мы можем любить кого угодно, лишь бы ты попыталась полюбить меня. Но это не так. Это неправильно. Это действительно мерзко. Потому что тогда бы мне ничего не стоило влюбиться, допустим, в Маара или Ника.       «Ведь все эти годы меня тянуло лишь к тебе. Я могла увлекаться другими девушками, могла даже лечь с ними в постель. Но в моем сердце находилось место только для тебя».       Василиса кивнула.       — Мы не сможем друг друга переделать, — констатировала факт. И вопросительно взглянула на подругу. — Но?.. Я же вижу, ты хочешь что-то ещё сказать.       — Все, чего я хочу, это чтобы ты простила меня за эту вспышку. И…       — Ты тоже прости меня. За… за все это.       — …и не считала меня ненормальной, — закончила Захарра. — Вот единственное, чего я хочу на этот Новый Год: чтобы ты не ненавидела того, что не понимаешь.       Василиса застыла. Открыла рот для возражений. Да так ничего и не сказала. Кажется, раздумывала над ответом.       — Говори.       — Как я должна нормально относиться к… — она поймала на себе вновь вспыхнувший злобой и болью взгляд, но, предупредительно подняв руку, ей удалось его немного потушить. — Я не ты. И я не понимаю, как можно относиться нормально, допустим, к…       — Все просто, Василиса Огнева, — тяжело вздохнула Захарра. — Помни, что есть такие, как я, а есть, допустим, Сергей Головкин и все твари вроде него. Это — не одно и то же. Разве я была чудовищем? Разве я не доказывала тебе свою верность, не рисковала здоровьем ради брата, не пожертвовала собой ради своей мамы?       Василиса не знала, что на это ответить.       — Любить можно и без желания кого-нибудь трахнуть, извините за грубое словцо, — продолжила Захарра. — Любить можно молча. И вечно, не добиваясь взаимности. Думаю, это и есть любовь. Понимаешь?       Василиса сразу поняла намёк. А ещё вспомнила Фэша, который ради неё подписал договор с Астрагором, своих отца и мать, разделенных судьбой, но сохранивших огонек любви глубоко в своих сердцах. Даже, черт возьми, подумала о самом правителе Змиулана — том, кто, казалось бы, не был способен на любовь, но полюбил Хронимару Столетт. Боже, она даже Маришку вспомнила, которая ещё долго думала о Фэше и любила его, отчаявшись получить желаемое.       — Если ты любишь меня, — Захарра смотрела на Василису так, словно мира вокруг них не существовало. — Любишь как подругу… молю тебя, не осуждай.       И она пообещала себе сделать что угодно для этого. Она дала себе это обещание, думая о том дне, когда Захарра выжигала метку с её шеи, и гладила щеки и целовала в лоб, пока Василиса рыдала из-за невыносимой боли. Когда Захарра, лишь на мгновение вскрикнув и взглянув на Василису, что направила на неё часовую стрелу, выдержала эту пытку.       — Три минуты до Нового Года, — обратила она внимание на время на браслете Захарры. — А у нас чаролад не закончен.       — Тогда без него, — пребывая в глубокой задумчивости, сказала Захарра. И тут же пришла в себя, увидела Василисину руку, протянутую, чтобы помочь встать, и взяла её.       Они неспешна налили друг другу шампанское, искристое, янтарное и пузырящееся, будто гейзер, навалили как можно больше майонеза в салаты (точнее, Захарра, пока Василиса убеждала, что так она только их испортит). Развалились на стульях и стали ждать, когда по всей Эфларе начнут бить куранты.       За минуту до Нового Года Захарра снова услышала голос брата.       «Вот ведь ирония судьбы, согласись?».       «Не знаю, в чем ирония, но соглашусь».       — С наступающим, Захарра, — кивнула Василиса. — Подарок вручу уже после курантов.       — Само собой. С наступающим, Васька.       «С наступающим, моя рыжая волчица».       А потом пробил первые удар, и они стали громко считать секунды до конца года.