Неправильно

Неправильно. Сколько раз, блядь, за эти четыре года он слышал это блядское слово? Рик, это неправильно. Неправильно убегать, оставив чужую планету разбираться с последствиями радиоактивных выбросов, произошедших по их вине. Неправильно идти бухать и упарываться вместо того, чтобы, выполняя обещание, данное Бет, тащиться на сеанс индивидуальной терапии. Неправильно провоцировать пришельцев на драку, а потом коварно и вероломно убивать бедолаг, вооружённых лишь своими кулаками да допотопными автоматами, при помощи кибер-имплантов или незарегистрированного оружия. — Что зн... что значит «неправильно», Морти? Морти прекрасно разбирается в правильности и неправильности, то ли нюх какой-то, то ли компенсация общей недоразвитости, Рик не ебёт. Морти устраивает своему бесстыжему дедушке разборы его поступков с точки зрения нравственности, давая фору матери-настоятельнице из женской католической школы. Морти теряет красноречие, покрываясь красными пятнами, когда обнаруживает своего дедушку (всего лишь его альтернативную версию, Божечки) рядом со своей кроватью, очень ранним утром, когда звенит будильник в школу. — Ч-что зн-чит «неправильно», М-рти? — допытывается Рик, ухватив внука за щиколотку, и тот в панике дёргает ногой, безуспешно пытаясь освободиться. — Что им-но неправильно? То, что я не даю тебе спать? То, что я... тусуюсь с тобой, зас... заставляю делать всякие безумные и интересные штуки, не позволяя просиживать без толку з-дницу в школе?.. Рик хорошенько выпил — не слишком, не до такой степени, чтобы валяться без памяти на полу, но достаточно, чтобы позволить себе кое-что... лишнее. Наутро ему будет стыдно (примерно минуту или около того, это ооочень долго для такого, как он), но сейчас, сейчас ему действительно хочется знать. — А может... может, ты хочешь сказать, как неправильно... совершенно отвратительно, безумно и неприемлемо для такого высокоморального куска дерьма, как ты, Морти, что тебе, тебе этого т-т-тоже хочется, а, Морти?.. Рик тянет пальцы к воротнику бледно-жёлтой пижамы — не настолько бухой, чтобы не пытаться сделать ситуацию хоть немножечко более стёбной, но достаточно, чтобы позволить себе творить такую хуйню — и Морти с придушенным взвизгом отлетает от него, сминая простыни, на дальний край кровати. С удовлетворённым — и слегка истеричным — смешком Рик прекращает свои попытки доебаться, ссутуливается на краю кровати, достаёт свою флягу. — Ссыкло малолетнее. Он уходит, оставляя сконфуженного, не ебущего как себя вести Морти собираться в школу — протрезвев, уволакивает его с уроков, ведёт себя как ни в чём не бывало. Морти, милосердная душа, ничего не говорит ему и ведёт себя будто ничего не было — только рожа чуть бледновата, а в остальном — всё в порядке, дед припёрся бухим домогаться, с кем не бывает. Собственно, ведь и правда ничего не было — он даже, блядь, не притронулся, и вообще это был просто стёб, проверка на прочность — он гений, безумец, алкаш, ему можно. (Иногда он просыпается в пиздючьей постели, один, продираясь сквозь похмелье и мрачную ненависть — к себе? К Морти?.. — плетётся в гараж. Но Морти ведь способен постоять за себя, дать отпор мудаку, распустившему руки, не так ли?..) Если бы говнюк хоть раз дал ему от ворот поворот — по-настоящему. Хотя, может, и давал — Рик не помнит. Но в какое бы он ни был говнище — удар кулаком в грудину или в глаз он бы уж точно запомнил. Выстрел из бластера в ногу, например. Такое он бы понял. А меньшего ему недостаточно. Невнятное блеяние из серии «Р-рик, ты чего?...» и слабые толчки в плечо не в счёт. Мы же не в садике, мы, нахуй, космические террористы. Послал бы его нахуй вместе с Космосом, тарелкой и приключениями. Но нет же — простил ему воронов, простил ему робота-Рика и предательство — хотя сам Рик не считает это предательством, он просто, блядь, не хотел втягивать Морти в это говно, но Морти сам напросился, и кто он такой, чтобы отказываться от лишней пары рук, сжимающих бластер? И вот он, Рик, за штурвалом, с пушкой в трусах, и вот он, Морти — рядом, в каждой руке по стволу, заикается, спрашивая у него, какой у них план действий сегодня. Ничего не меняется. — Чувак, бля, — Рик восседает за обшарпанной стойкой их любимого бара, и Сквончи с полуметровым штакетом в зубах сидит напротив, пытается вникнуть в полубессвязный трёп чересчур обдолбанного друга. — Я, блядь, свалил, свалил нахуй из дома, тусовался с-с-со сраными воронами... И чё он делает? Находит, сука, меня там, где бы я сам не нашёл. И говорит: возвращайся, и всё будет как раньше. Грёбаный, бля, идиот. — Чувак, я понимаю, чувак, — Сквончи, от некогда пушистой и блестящей шкуры которого осталась, кажется, всего пара неряшливо торчащих клочков рыжей шерсти, неловко тянет лапу, чтобы похлопать его по плечу, и едва не ебонькается с барного стула. — Я знаю, знаю, что тебе нужно делать. — Знаешь? — Рик таращится на друга с надеждой, даже отставляя в сторонку недопитый стакан. — Серьёзно, братан? — А то ж, — Сквончи подмигивает ему доверительно, наклоняется ближе. — Ты — Рик Санчез, самый крутой парень в Галактике, ты, ты должен послать нахуй всю эту хуйню и хорошеееенько насквончиться. Так, чтобы из ушей полезло, сечёшь о чем я? Рик ухмыляется. Сквончи — его любимый братан, не было случая, чтобы его совет оказался говённым. — Конечно, братан. Усквончимся нахуй! — Усквончимся так, что на соседней звезде будет слышно! — подхватывает кот, и они чокаются так, что половина пойла выплёскивается нахуй из их стаканов. Выпив, Сквончи обводит лапой вокруг. — Ты глянь только. Да самые горячие, самые порочные детки вокруг только и ждут, чтобы заскочить на тебя и объездить и в хвост, и в гриву. Что тебе ещё нужно, братан? — Ты прав, братишка, — Рик соскакивает со стула, споткнувшись, кладёт руку Сквончу на шею, обводит мутным взглядом помещение: за столиками и впрямь полным-полно горячих цып, и на кой чёрт он только зациклился?.. — Вот таак, братан, вот это мой Рик! Через полчаса они со Сквончи на пару развлекаются в номере класса люкс — по две шлюхи на брата, в одной руке сиська, в другой косяк — и ему действительно хорошо. Конечно, ему хорошо — он всегда был тем, кто умеет отрываться по-настоящему, едва закончив смертельный раунд, не отойдя от адреналинового прихода, бросается в новый кайф — секс, наркотики, музыка, вышел отлить, набил морду пришельцу, вернулся — и всё по новой. Разве не это настоящая жизнь? Он непобедим, он практически бог, разве он не заслужил веселье? Рик веселится как может, пьёт между затяжками, трахается, схватив девчонку за горло, заставляет смотреть в глаза и сам не отводит глаз, цепляется за каждую деталь: пирсинг в сосках в виде колечек, сердечко в ноздре, маленький шрам над бровью, рыжие волосы, рыжие брови, яркие, гетерохромные глаза, гладкая, фарфоровая кожа... — Ты такая красивая, детка... — А ты такой горячий, по-моему, я сейчас снова кончу, бля, да, вот так!.. — Хорошая детка, милая, красивая детка, вот так, кончи для меня, детка, давай!.. Главное — не отводить глаза, не закрывать их ни на секунду, смотреть на неё, видеть её — какая она красивая, как она изгибается в его руках, слушать, как она стонет. Не отключаться — потому что, стоит закрыть глаза, сразу видишь другое лицо, слышишь другой блядский голос... Домой он возвращается только через пару суток, достаточно протрезвев, чтобы не наблевать дочери на каминный коврик. Джерри зажимает нос, встретившись с ним возле ванной, и спешит просочиться мимо. Он поливает лицо водой и идет к себе, по пути на долю секунды застряв возле пиздючьей двери, из-под которой видна полоска слабого света. — Нахуй тебя. Нахуй вас всех, — бормочет он, запирает дверь и бросается на кровать. Очнувшись от похмельного сна, тяжёлого и душного как газовая камера, он тащится вниз, откуда уже слышен гомон семьи, собирающейся на ужин. Бет расспрашивает Саммер о недавней вечеринке, их голоса игривы и беззаботны — сегодня игра в семью, кажется, идёт по правилам; каждый звонкий возглас тупым гвоздём вонзается Рику в виски. — Привет, семья, — буркает Рик, грузно плюхаясь на стул и морщится, получая старательно-уважительные приветствия. Бет не ебёт мозги, не выясняет, какого хрена её отец припёрся на ужин в заблёванном мятом халате — просто проводит рукой по его плечу, тут же наполняя его тарелку едой. Он морщится — с момента последнего возлияния всё-таки не прошло достаточно времени, чтобы его желудок был рад еде. Саммер сочувственно хмыкает, воздерживаясь от подколок — не иначе, уже познакомилась на своей шкуре с опустошительным действием похмелья. Джерри заводит показательно-поучительный разговор с сыном, и Морти отвечает ему смиренно и тихо — слишком взрослый для подростковой фигни вроде пререканий с тупицей-папашей. Всё как обычно. Морти лезет в холодильник, чпокает колечком от колы. Против воли Рик устремляется взглядом туда, где призывно шипит газировка — пиздюк, не донеся банку до рта, ловит его взгляд, смущённо хмыкнув, ставит банку на стол рядом с ним. Рик закатывает глаза. — Боже, сегодня что, праздник терпимости? Не нужна мне твоя кола, Морти, пей сам эту безалкогольную гадость. Шваркнув стулом, он выходит из-за стола, не притронувшись к еде, зная, что выглядит как брюзгливый старый алкаш. — Я буду в гараже. Сочувственные взгляды буравят ему спину, пока он тащится к двери в гараж. Грёбаные терпилы. Грёбаный Морти со своей грёбаной заботой. Лучше бы уебал в челюсть, ей-богу — может, тогда бы ему полегчало. Рик сидит, никого не трогая, ковыряя тихонько отвёрткой своих роботов, когда сзади подкрадывается мальчишка, ставит на край верстака тарелку — ту самую, с его нетронутым ужином. — Ты бы поел, — говорит Морти, и Рик ниже склоняется над верстаком, не желая оглядываться, не желая связываться с этими блядскими добрыми глазами, с этими потёртыми джинсами, обвисшими на костлявых коленках, с тонкими, в синяках и царапинах, ручонками, за которые всё время хочется дернуть, сжав больно, до хруста. — И я, я могу помочь тебе, ну, с твоим изобретением... — Ты мне поможешь, если ушкандыбаешь нахрен отсюда, — говорит Рик сквозь зубы, почти ласково, даже без матюгов. Морти вздыхает, Рик чувствует этот вздох на своей шее и думает, что изобьёт идиота, если тот только посмеет протянуть свою ручонку, чтобы в своей сраной сочувственной манере тронуть его плечо, пускай только попробует прикоснуться, пускай только... Но Морти не делает ничего — просто уходит, тихо прикрыв дверь, и Рик с шумом выдыхает. Грёбаный Морти. Почему всё не могло остаться, как было? Когда всё было похоже на веселое, придурошное сай-фай шоу, где он мог макать внука лицом в дерьмо, заставлять убивать пришельцев, спускать с него штаны прилюдно, и ему всё сходило с рук. Он был свободен, жил по фану, он, блядь, не был ничьим дедушкой. Не парился уровнем токсичности в отношениях и тому подобной ерундой. Откуда это всё взялось? Откуда это мерзкое, обезоруживающее, нерациональное для такого, как он, желание защитить? Оставить себе. Разбить морду всякому, кто позарится (будущему ректору колледжа? Прайму, которому похуй? Гипотетическому себе из будущего, который всё-таки решился и перешёл грань?). — Папа! Мы едем в торговый центр! Пожалуйста, переоденься и выходи к машине через пять минут. Рик на херу вертел все торговые центры в Америке, но никто не может дуться вечно, и через десять минут он, в чистом халате, избавившийся от колтунов в волосах, стоит прислонившись к капоту Джерриной развалюхи, жуя зубочистку и пиная камушки. Глава семейства с супругой уже на своих местах, ждут детей, Джерри — ворча по поводу времени, которое некоторые копуши крадут у его жалоносных питомцев, Бет — со спокойствием опытной матери подпиливая ногти. Ещё через десять минут дети наконец выскакивают и запрыгивают в машину, Саммер — нарядная и даже, кажется, при макияже, Морти... Морти в чистой футболке. Морти в любой футболке сияет, как бутылка трёхлетнего виски, слепит глаза, что охота их выколоть, сводит с ума. Рик абсолютно, полностью, объективно необъективен, Рик разглядывает зубочистку, пока дети набивают машину, оставляя ему одно из мест у окна... Морти садится посередине. Бет ведёт аккуратно, иногда срываясь в режим межзвёздного капитана и обходя другие машины на не вполне законной скорости, Джерри бухтит что-то про поход на природу, Саммер уткнулась в мобильник. Морти вертит башкой, уперевшись коленкой в его бедро, вроде бы не находя ничего неловкого в поездке прижавшись к своему мерзкому дедушке. Рику норм, и полная фляга уютно греет карман, но ему скучно без движухи, и дождавшись пока Бет всё внимание переведёт на происходящее на дороге, он шепчет внуку на ухо. — М-морти, а ты, ты может быть слышал, что ебучий Платон был импотентом? Морти подскакивает так, что едва не врезается башкой в крышу, Рик ржёт в кулачок, грозные глаза Бет устремляются на них сквозь зеркало заднего вида. — Всё в порядке, милая, просто... просто Морти увидел паука. — Паук?? В машине??? — с визгом Джерри взвивается в воздух, пытается уцепиться за потолок, вылезти в окно, что угодно; Саммер хохочет, снимает на камеру, Бет молча ведёт, поджав губы, а Рик продолжает ржать. Должен же он веселиться. Морти жмётся к Саммер, и та в конце концов отпихивает его, прижимая к Рику. Морти краснеет и снова пытается отползти... Рик доволен. По пути они останавливаются на заправке, и Морти выпрашивает у Джерри позволения занять переднее сиденье в обмен на свою PSP. Рик, зажатый между зятем и внучкой, мрачно бухает, вынашивая план мести. На обратной дороге место рядом с водителем занимает огромный пакет рождественских подарков. — Что, Морти, сядешь на колени к дедушке? — спрашивает Рик вполголоса, Морти бледнеет мордой, озирается в панике, ища спасения. Победно фыркнув, Рик открывает портал. Всё это могло бы быть развлечением и весёлой игрой, если бы не было так приятно плыть на солнечном ветре, подлетая на сниженной скорости к Системе, возвращаясь домой, разглядывать полупрозрачные кольца и бесконечную вереницу спутников, в который раз — но не уставая, потому что Морти, сидящий рядом, не устал. Саммер, расположившаяся на заднем сиденье, втыкает в свои подкасты — звёзды ей до звезды, ей важен профит от очередной клёвой фотки в обнимку с инопланетянином, а Морти... Морти будто первый раз попал в Космос, широко распахнув глаза, смотрит в окно, пальцы, сжимающие бластер, подрагивают, будто готовы спустить курок в любой момент. Щека перерезана красной полосой, растрепавшиеся волосы спадают на лоб, вся одежда в саже и копоти. Его маленький звёздный капитан. Если бы не хотелось так сильно отправить Саммер порталом на Землю, а самому вцепиться в жёлтый воротник, оттянуть, вгрызться в кожу над тонкой ключицей. Если бы Мортины глаза не сияли квазарами, стоит Рику открыть портал к нему на урок. Если бы Мортины пальцы так не дрожали по пути в межзвёздную клинику, пока он одной рукой ведёт тарелку, а другой держит за руку своего бедного дедушку, потерявшего так много крови в бою, что собственные средства не спасают. Если бы Мортины скулы не загорались огнём, когда они случайно встречаются ночью, на кухне, хором захотев пить — Морти в пижаме и босиком, демонстрируя дистрофичные лодыжки, он сам — в одних штанах, не удосужившись нацепить майку. Если бы Морти не опускал глаза, просачиваясь мимо, стараясь двигаться шустро и делая вид, что вообще не заметил деда — но Рику-то с его киберимплантом, встроенным в глаз, видно, как встают дыбом тонкие, прозрачные волоски на Мортином загривке, как бьётся жилка на шее, как белеют костяшки на пальцах, сжимающих банку. И может быть именно сейчас, если он попытается, если он позовёт его тихо, попросит остаться, велит ему перестать бояться — может быть, именно сейчас Морти останется, перестанет бояться, сделает то, что Рик хочет... что они оба хотят. Но он слишком трезв и он не пытается. Вместо этого он собирает примочки для нового приключения — одна из планет в Рукаве Ориона обнаружила следы Прайма, совсем свежие, день-другой, а значит, им нужно туда. Он комплектует тарелку под завязку оружием, патронами, лекарствами и энергией, заливает баки под край, настраивает и перенастраивает Искусственный Интеллект. Девяносто процентов из ста — что он опять облажается, не найдёт того, что искал. Но должен же он попытаться. Морти сонный, помятый с утра. Хлопает ресницами, выбираясь из сна — Рик отвратительный дедушка. Через четверть часа Морти в тарелке, снабжённый инструкциями и оружием, ёжится от пробирающегося в гараж мороза, давит зевки — ни слова протеста, готовность к бою номер один. Рик настраивает маршрут, не пялится на бледные рёбра, обнажающиеся, когда пиздюк потягивается. — Ты помнишь, что нужно делать? — Смотреть по сторонам, прикрывать тебя сзади, дать знать, если что увижу, — перечисляет пиздюк скучающим голосом в стиле «ох уж этот Рик и его нудные указания». — А самое главное? — Беречь твою флягу и бросать тебе по первому слову? — говнюк ухмыляется. Рик щурит глаза, и Морти досадливо вздыхает. — Не пытаться покончить с собой, слушаться, возвращаться в машину, когда ты прикажешь, и бла, бла, бла, я помню, Рик. Система обнаружения не наебала: планета населена овцами, пасущимися повсюду, среди деревьев и густой травы, но всё это — лишь маскировка. Рик расправляется с симуляцией, и они тут же получают возможность лицезреть голую задницу клона Прайма, бегающую вокруг и умоляющую начинить её пулями — что они и пытаются сделать, гоняясь за ним битые несколько часов по лабиринтам, уворачиваясь от ловушек, открывающихся чуть ли не на каждом шагу. Рик знает, на что это похоже — на то, что его наёбывают, его абсолютно точно наёбывают, но у любой головоломки должна быть разгадка, и в конце концов он доберётся до неё. Клон уворачивается от их пуль, а он сам теряет большую часть своих механических рук. Ему кажется, что он вот-вот поймает грёбаную фальшивку, чтобы разделать на атомы, собрать ДНК и найти настоящего Прайма, но ёбаный клон всё время на шаг впереди. Заманивает их в очередной лабиринт, похожий на гигантские русские горки — этот чувак со своей любовью строить мегасложную хрень, похоже, просто тронулся на аттракционах, что дальше — игра в лазертаг? Рик гонится за клоном, оседлав вагонетку, надеясь, что выглядит достаточно круто снизу, с того места, где он оставил Морти в тарелке. Его же пули рикошетят в него (а может, у ебучего клона пулемёт в жопе), лишив обеих ног — он выращивает новые, материт ублюдка, убегающего от него размахивая средними пальцами. Наглумившись, клон обстреливает с мощного боевого дрона блядские горки вместе с Риком, цепляющимся за перекладины остатками механических рук, а сам улетает, показательно пёрнув, вцепившись в верёвку, свисающую с дрона. Дело швах — до земли метров сорок, не меньше; если его космическая дочь мечтала о сломанной шее отца в качестве подарка на Рождество, то её ждет сюрприз. Морти, непослушный говнюк, подлетает как раз вовремя: за секунду до того, как вся груда металла рухнет и подгребёт его под собой. С облегчением разжав пальцы, Рик грузно валится на капот, отдышавшись, заползает внутрь. Морти таращит на него круглые, как плошки, глаза, налегает на штурвал, отводя корабль в сторонку. От благодарностей за спасение жизни Рика спасает хриплый, с оттенком ебанцы голос. — Эй там, педрила в халате, смотри чё нашел, не ты уронил? Они синхронно оборачиваются. За окном голый клон Прайма, виляя задом, висит на своём канате и издевательски размахивает портальной пушкой. — В кармане была? — уточняет Морти, не отрывая глаза от пушки. — Ага, — Рик кивает, рукой нащупывая бластер. Идиотски хихикнув, клон делает оборот вокруг себя, исполняя дурацкий танец в воздухе, и запускает пушку прямо им в лобовое. Срабатывает защита, и пушка мгновенно сгорает, превращаясь в ионное облачко. — Блядина. Пушки больше нет, клон-Прайм делает им пальцами нос, издеваясь. Ещё через полчаса они теряют корабль, покинув его в очередной попытке поймать клона за задницу — каким-то образом наебав защиту, Прайм вырубает систему управления — просто расплавив всё нахуй каким-то лучом, Рик не знает, что больше его бесит — что он не ебёт, что это за херня, или что он не предусмотрел от неё защиту. — Что тебе нужно, уёбок? — Ну раз уж ты спросил... Морти, дружочек, может, пришла пора проститься с этим мудилой, обманувшим твою маму, и вернуться к своему настоящему дедушке? Клон спускается на землю, щёлкает пальцами — и на нём появляется его костюм, тот самый, в котором Прайм возник тогда у Рика на пороге, чтобы отнять у него всё. Рик знает, что он опять издевается, что ему нахуй не нужен ни его родной Морти, ни любой другой — но у него больше нет сил даже скрежетать зубами, даже обматерить ублюдка. — Ты не мой дедушка, мудила! Из последних сил, в какой-то истерике, Морти выпускает в клона обойму, Рик едва успевает сбить его с ног, прижав к земле — Прайм всё так же неуязвим, и пули всё так же рикошетят от него. — Ну нет так нет. Увидимся ещё... хотя я сомневаюсь. Мигнув пару раз, клон идёт помехами и исчезает. — Пиздец. Рик согласен: охота на ёбаных клонов Прайма вымотала его за эти несколько лет сильнее, чем вся его жизнь. Они лежат на земле, пытаясь отдышаться, он всё ещё держит мальчишку, прижимая к земле, и никто не говорит, что это неправильно. Искусственное освещение кануло вместе с исчезнувшим Праймом, над их головами ночное небо, их Солнце похоже на маленький голубой шарик. — Смотри... звезда падает. — Надеюсь... надеюсь, ты успел загадать желание, Морти? Его механические руки валяются где-то в груде железных обломков, оставшихся от лабиринта Прайма, но его киберимплант в порядке, и он видит то, что не видит мальчишка — что падучая звезда вовсе не звезда, а капсула, упавшая в атмосферу и сгоревшая нахуй к чертям, лишив их шанса на выживание. Вот настоящий пиздец. — Похоже... похоже, мы застряли здесь, Морти. — Ага. Они лежат ещё некоторое время, Морти позволяет его руке заползти в свои волосы и остаться там. — Что... что ты загадал? — Я... я загадал, чтобы мы выбрались отсюда. — Как иронично, Морти. Ты даже, блядь, не представляешь, насколько это иронично. Морти немножко хмурится, пытаясь сообразить, но, видимо, другой вопрос волнует его чуть сильней. — А ты? — Что я? — Ну. Желание. — Бля, Морти. Он хрипло, устало смеётся. Им жить осталось пару часов, пока не закончится воздух в их системах жизнеобеспечения, а пиздюка волнует сраная падучая звезда. — Я загадал вдуть тебе, М-морти. — Да иди ты! Морти, так же вымученно, смеётся, слабо пихнув его в бок, и этот звук, даже сейчас, на грани смерти, делает его по-настоящему счастливым. Зачем он втянул его в это? Морти должен был продолжать лупить восхищённые зенки на него, героя, взмахом кулака отправляющего в нокаут врагов, ржать как идиот, отмывая с себя кровь и дерьмо пришельцев, путать отвёртки, сопеть по правую руку, пялясь в окно на звёзды — как минимум ещё год или пять... а потом вырасти, жениться на Джессике, устроиться на работу. Взять ипотеку, ходить по выходным в торговый центр, покупать кофе по акции. Вместо этого он сдохнет на безымянной планете бок-о-бок со своим дедом-эгоистом, опять проебавшим всё. — Я проебался, Морти. Прости... прости меня. Я, я был отвратительным дедушкой. Морти хмыкает, затем снова пихает его локтем. — Эй, Рик. Из чего сделан твой скелет? — Бля, да ты шутишь. Он... он из ебучего кремния, Морти, как и у всех позвоночных. Ну... в основном. Они снова смеются, снова лежат, уставившись на голубое пятнышко, куда им больше не вернуться. Раны болят, нужно бы доползти до корабля, обработать... Бессмысленно. Рука сама тянется в карман, нащупывает мелкую безделушку (которая правда стоит несколько тысяч баксов в земном эквиваленте: крошечный, почти прозрачный — меняющий цвет на ярко-изумрудный в случае опасности — берилл в тонюсеньком титановом обруче, встроенная защита от гамма-лучей, УКВ-передатчик — нано-технологии с самого края Галактики). — Эй, Морти. Смотри что у меня есть. Морти протягивает руку, забирает у него украшение, вертит, рассматривая. — К-красиво... Что это? Красиво — это то, что у тебя под майкой, хочет сказать Рик, но прикусывает язык. — На что похоже, Морти? — Ну, это кольцо... — Господи, какой же ты тугой. Это, это обручальное кольцо, Морти. — Обручальное? Погоди, ты что, решил на ком-то жениться? И кто, кто она, я её знаю? Рик поворачивает голову, чтобы полюбоваться сменой настроения на круглом (уже не таком круглом, как в детстве) глупом (ладно, и не особо-то глупом, просто он привык относиться к Морти как к своему мелкому наивному бедняге, который, если быть честным, спасал его шкуру грёбаную тысячу раз) личике: удивление, недоверие... и ему кажется, или всё-таки это досада?.. — Морти, маленький ты идиот... Он хватает Морти за руку и возможно слегка излишне грубо надевает колечко ему на палец — сперва оно велико, но потом живой сплав адаптируется, обхватывает палец плотно, но не пережимая. — Это для тебя. Секунду Морти тупит, разглядывая свою руку, камешек на кольце переливается, будто подмигивая — собирает информацию о хозяине, записывает, чтобы использовать в будущем, которое не наступит. — Для меня? Морти вскакивает, подозрительно осматривается по сторонам, устремляет на него хмурый недоверчивый взгляд. — Опять? Мы опять застряли в чьём-то сценарии, и мне нужно сказать «да», чтобы мы оказались в той мета-хрени и избавились от чудика с комплексом бога?.. Вздохнув, он подымается на ноги. Морти перед ним — такой недоверчивый. Испуганный. — Нет, Морти. Никакого сценария нет, и я... мне просто больше не представится возможности сделать это, если ты понимаешь, о чём я. Не то чтобы у него была вообще готова какая-то речь или что-то вроде того. Думая об этом, он просто представлял, как вытащит эту долбаную безделушку, всучит её Морти... А там как пойдёт. Наверное, нужно было подготовиться, придумать какие-то слова о том, как он готов бросить вселенную к его ногам... порепетировать торжественную позу стоя на одном колене... — Ты... ты псих, Рик. Морти улыбается ему — недоверчиво и по-настоящему весело, и всё его раздражение исчезает. — Сказал человек, который состарил себя на двадцать лет ради того, чтобы произвести впечатление. Который отрубил себе руку поездом, а перед этим обоссал мне гараж в порыве гнева, кто из нас больший псих, Морти? — Заткнись, — говорит Морти ласково, делая шаг навстречу. Всё, что чувствует Рик — всплеск отчаянной надежды, которую тут же смывает волной злости: его шанс выпал ему только тогда, когда он всё проебал. Он не хочет умирать. Не хочет, чтобы его Морти умирал. Он не хотел его убивать. — Это, это точно не развод в стиле серии с ограблениями, или с чаном кислоты, когда ты манипулируешь мной, чтобы... чтобы преподать мне какой-то урок, и-или просто заставить сделать то, что ты хочешь, а потом насмехаться надо мной? — спрашивает Морти, который, кажется, за эти годы всё-таки потерял какую-то часть своей наивности. Маленький Морти вырос — и уже не кидается на дедушку с кулаками, сетуя на то, что по его вине они опять оказались в дерьме, а просто сидит рядом тихонько, с философским спокойствием готовясь встретить конец. — Нет, Морти, это развод в стиле «позвать кого-то замуж, чтобы потом развести на секс». Морти снова смеётся... А потом подходит ещё ближе и тянется к его лицу, не оставляя сомнений в своём намерении, и конечно он делает это — он так давно этого хочет, грёбаные годы он представлял, как сделает это. Каждая такая мечта заканчивалась тем, что Морти отскакивал с испуганным взвизгом, проклинал его, запрещал приближаться к себе ближе чем на полтора метра... Морти-не-из-мечты тянется к его рту, позволяет его языку проникнуть внутрь, запускает пальцы в его волосы, притягивает ближе... — М-морти, ты, ты симуляция? Морти расплывается в улыбке, молча мотает башкой, льнёт к его рукам. Это всё, чего он хотел; теперь, после того, как сгорела капсула, всё, что он хочет — чтобы Морти остался жив. По крайней мере, он умрёт, зная о том, какое это счастье — быть с Морти. Не то чтобы он раньше не догадывался. — Так что, Морти, выходит, эта хрень с кольцами работает, и всё перестало быть неправильным, как только стало официальным? — Рик насмехается, водя пальцами по Мортиному улыбающемуся лицу, разглядывая покрасневшие скулы. — Или, или ты просто не смог отказаться от... от забойного траха напоследок? Морти кладёт свои руки поверх его, поглаживает, это лучшее, что было в его жизни. — Ты мой лучший друг, — говорит он так просто, что сердце Рика совершенно точно пережило бы приступ, будь оно настоящим. — Ты никогда... никогда не приходил ко мне трезвым, и я, я боялся, вдруг это просто очередной твой бред, и если я соглашусь, то потом, когда ты протрезвеешь, ты посмеёшься надо мной, обзовёшь извращенцем и от... откажешься от меня. Рик смотрит на Мортины дрожащие губы и думает, что он совершенно прав. Какая-то его версия, наверное, именно так бы и поступила, он сам вполне был способен на это. — Я бы никогда, Морти. Никогда не отказался бы от тебя. Он снова целует Морти, чувствуя, как тот весь дрожит — то ли от страха смерти, то ли перед тем, что они собираются сделать, то ли от всего сразу. — Ты... разрешишь мне? Морти молча кивает, продолжая трястись, и Рик обнимает его, наслаждаясь уютом прижавшегося к нему трепещущего тела, оставляет несколько поцелуев: за ухом, на шее, под подбородком, а потом говорит ему всё, что хотел сказать, всё, что никогда больше не скажет. Что хотел его защитить. Чтобы он не боялся. Что он его грёбаное солнце — всегда был. Что он самое настоящее, что у него есть. Единственное, ради чего он готов примириться с собственным существованием. И ещё... — Я так блядски люблю тебя, Морти. Ты даже, блядь, не представляешь себе, как я люблю тебя. Морти в ответ просто целует его ладонь, просто гладит его по щеке. И принимается стягивать с него одежду. К этой части он тоже не готовился. Его тщательно продуманный (и пошедший в итоге по пизде) план почему-то не включал в себя ни смазку, ни какие-нибудь приспособления — как будто он забыл, что собрался разводить на секс подростка, да ещё девственника (в определённом плане), да ещё — обладателя тугой (хоть и податливой) задницы, а не истекающей природной смазкой вагины. Может быть, он просто был уверен, что его опять бортанут?.. Морти не собирается делать ничего подобного — по-прежнему дрожа, стягивает с него халат, расстёгивает его ремень трясущимися руками. Торопится, и Рик не может сказать, что он против, но он слышит, как уже участилось и затруднилось дыхание Морти — и не только от возбуждения, ему и самому уже пиздецки трудно дышать. — Морти... заинька мой. Полегче. Нам... нам нужно придумать что-то другое, наш, наш кислород на исходе. — Ч-что? Морти весь так взволнован, и больше всего на свете Рику хочется позволить ему оседлать себя, позволить запрыгнуть на член, смотреть, как он извивается, как делает себе больно, но продолжает двигаться, чтобы получить больше, ещё... — Мы, мы не успеем. Морти стащил с него штаны по щиколотку и сам уже выбрался из своих джинсов, они оба так грязно, постыдно голые и возбуждённые — два алчущих безумца, думающих совершенно не о том, о чём обычно думают на пороге смерти. Он садится на землю, сажает его на себя. Целует Мортины губы, чтобы стереть с его лица это обиженное выражение. — Давай... давай сделаем это попроще, малыш. Ты, ты когда-нибудь делал вот так? Морти наблюдает, как он обхватывает их обоих ладонью, прижимая друг к другу, качает головой — и облегчение, которое испытывает Рик от факта, что его внук никогда не трогал чужой член, несравнимо ни с чем. — Вот и отлично, просто отлично. Смотри, смотри, как твой дедушка сделает это, я, я покажу тебе, как это делать, Морти, тебе... тебе понравится. Рик начинает движения, и Морти давит всхлипыванье, зажимая рот рукой. Рик усмехается. — Вот так, просто отлично. Прервавшись, он плюёт в ладонь и возвращает её на место, размазывая слюну по их членам. Лицо Морти совершенно неописуемо: следит за его движениями остекленевшими глазами, приоткрыв пересохшие губы, и Боже, если бы не блядское отсутствие времени и чёртова воздуха, Рик бы поднялся и с таким удовольствием поместил бы в этот грязный маленький рот свой член, он бы так хорошо смотрелся там, гораздо лучше, чем в его руке, в тысячу раз лучше. Мортины пальцы, которыми он вцепился в свои коленки, сжимаются на каждом движении, как будто паршивец, привыкший дрочить, ставший признанным мастером дрочки, хочет взять дело в свои руки... — Хочешь, хочешь попробовать, Морти? Морти переводит на него совершенно отсутствующий, расплывшийся взгляд, и Рик решает всё за него: мягко берет его за руку и кладет её туда, где только что была его рука. Снова всхлипнув, Морти слегка сжимает пальцы и на пробу двигает рукой, а потом снова и снова, и это так охуенно, это, блядь, катарсис, Рик не знает, чего хочет больше — кончить или провести вечность, ощущая, как Мортина рука скользит вдоль его члена, достаточно плотно и не слишком торопливо, именно так как нужно, чтобы оставаться на краю, не переходя за грань, дрожать в этой сладкой тоске, полностью передав контроль и не имея возможности приблизить финал. — Как хорошо, малыш. Как хорошо у тебя получается, ты так, ты так здорово делаешь это. Дедушкина сладкая детка. Рик бормочет пошлости скорее по привычке, нежели что-то имея в виду, но на Морти, кажется, эти слова имеют какое-то слишком особенное действие: он вздрагивает, его глаза темнеют, устремляясь на Рика, брови сдвигаются, движения руки становятся более резкими, и он кончает, снова зажав рот рукой, как будто Рику могут не понравиться звуки, которые Морти издает, кончив со своим дедушкой. Мортина рука, дрожащая и слабая, всё ещё у Рика на члене, но ему нужно что-то посущественней, чтобы кончить, и он отстраняет Мортину ручонку, берётся за дело сам — ему осталось всего ничего, учитывая всё, что здесь было... Учитывая, как Морти выглядит сейчас — красный, растрёпанный, взволнованный оргазмом и тем, что они натворили вместе. — Можешь... можешь сделать это мне на лицо. Или в... в рот, если хочешь. Хочет ли он? Иисусе. Рик осторожно помогает Морти слезть, ставит его на колени, сам встаёт напротив, осторожно подцепив за подбородок, заставляет задрать голову, напряжённо вглядывается в лицо. Морти — воплощение жажды, но эта жажда не имеет ничего (почти ничего) общего с развратом — Морти просто хочет, так отчаянно хочет дать ему то, в чём он нуждается. И если Морти хочет сделать это максимально грязно — значит, он слишком хорошо знает своего дедушку. И Рик позволит ему. Он позволит ему всё, потому что он нуждается буквально во всём, в любой вещи, которую Морти может дать ему. Рик нуждается в Морти. Рик дрочит не торопясь, не сводя взгляда с взволнованного лица ребёнка перед ним. Растрёпанные волосы падают на мокрый лоб, украшенный свежим шрамом, кровь уже отошла от лица, но на щеках по-прежнему полыхают красные пятна. Губы слегка приоткрыты, и больше того, что он не попробует их, Рик жалеет только о том, что не попробует Мортину задницу. Морти смотрит на его член, смотрит, как он водит по нему рукой, а потом переводит взгляд на его лицо... У Рика перехватывает дыхание. Он медлит как может, но это уже чересчур. — Открой рот... детка. Морти послушно открывает рот, проходится языком по нижним зубам, облизывает губы. У него внутри, вероятно, так тесно, так тепло и влажно, как же ему хочется попасть в этот маленький сладкий ротик. — Хорошая детка, сладкая детка... Морти... Сладкая боль достигает пика и сменяется освобождением; его семя пачкает Мортины щёки, рот и услужливо высунутый язык. Он не может оторвать глаз — это так прекрасно и так отвратительно, это в точности то, чего он хотел. Испортить, испачкать Морти, его красивое, милое личико, его всего, обезобразить его — собой, всеми мерзкими способами, которыми он только может сделать это с ним. И самое мерзкое, самое отвратительное — то, что уносит его дрянную душу в рай — что Морти позволяет ему. Больше того, Морти просит его об этом, как будто это и есть то, о чём он мечтал годами. — Сп-спасибо, — говорит Морти, робко запнувшись, и Рик кончил бы ещё раз, было бы чем — Морти явно взял это из какого-то особо болтливого порно, но он делает это для него, и это горячее всего на свете. — Я... я выгляжу глупо, да? Рик, который, видимо, слишком долго таращился, промаргивается, кладёт руку на Мортину щёку. Поднимает его с земли. — Ты... выглядишь потрясающе, Морти. Морти, растерянный и такой невинный, несмотря на всё, в чем его дед заставляет его участвовать, смотрит вопросительно, не решаясь вытереть лицо, и Рик помогает ему — чуть наклонившись, слизывает свою сперму с Мортиных губ, щёк и подбородка. Такие вещи никогда особо не возбуждали его — скорее ему было плевать, он делал это, чтобы выглядеть круто перед партнёрами. Теперь же он делает это для Морти. Рик целует его — в рот, затем в лоб, а потом спрашивает: — В порядке, Морти? Морти кивает, серьёзно глядя на него, а потом тихо жалуется: — Голова кружится. — А-ага, и у меня тоже. Давай-ка присядем. Они садятся обратно на землю, а потом и ложатся, потому что кислорода катастрофически не хватает: он должен был предусмотреть это, когда собирался на эту чёртову планетку. Но они не должны были застрять тут так надолго. Голубая точка Солнца уже закатилась за горизонт, и теперь над ними совсем другие звёзды. — Почему ты никогда... ну... — Морти мнётся, подыскивая слова, и Рик понимает его той особой телепатией, соединяющей любовников и товарищей по грядущей смерти. — Не подкатывал трезвым? — Угу. — Очевидно, пёс. Ты, ты не один, кто боялся... потерять что-то. Морти берёт его за руку и слабо сжимает. Дышать всё труднее, говорить — тем более. Капсула, точно такая же, как и та, что взорвалась, прилетев слишком рано, почти бесшумно приземляется в паре десятков метров от них. Открывается входной люк, и они оба слышат запись голоса блядского Сквончи, взволнованно примявкивающего через слово: — Эй, братан, ты там не сосквончился ещё? Сорян, я проебал одну капсулу и только сейчас смог отправить новую. Надеюсь, у тебя всё на мази, ёбаный ты кусок сквонча! Запись смолкает, секунду-другую они лежат молча, не в силах быстро подняться, а потом Морти говорит: — Что ещё за хуйня, Рик? — А на что похоже, Морти? Это, это грёбаная спасательная капсула, и если ты не собираешься умирать сегодня, нам нужно воспользоваться ею, чтобы, чтобы добраться домой. Пыхтя и поддерживая друг друга, они встают и с трудом ковыляют к капсуле, усевшись, с наслаждением вдыхают свежий кислород. Дав себе минуту прийти в себя, Рик задраивает люк, подключается к управлению. Когда Солнце снова становится видно сквозь лобовое стекло, Морти снова подаёт голос. — Так значит, ты всё подстроил. — Ну не всё, — мигом возражает Рик, нашаривает под сиденьем бутылку — хоть тут сквончара-котяра не подвёл. — Нашу, нашу смерть от кислородного голодания я не планировал, Морти. Морти скептически хмыкает. — Выходит, ты спланировал всё это, чтобы что? Развести меня на секс? Да ещё и проебался при этом. Ну ты и мудила. — Твою же мать, Морти, — взрывается Рик, судорожным движением срывает крышку с бутылки, жадно присасывается под пристальным (осуждающим? презрительным? он не хочет знать) взглядом Морти. — Я, я не виноват, что Сквонч проебался. Корабль должен был прийти час назад, до того, как мы... Короче, я хотел просто отдать тебе это блядское кольцо, а потом как пойдёт! Ничего такого, Морти!.. — Ты, блядь, сумасшедший, — Морти качает головой, устало откидываясь на сиденье, прикрывает глаза — и у Рика болит в груди оттого, насколько его мальчик красивый. — Ты даже не понимаешь, что ты сделал не так, верно? Или просто упрямишься в своём ебанутом стиле «идите все нахуй, я гений, а вы отстой». Иди ты сам нахуй, Рик, знаешь что. Всю дорогу до дома Морти молчит, а Рик не перебивает его молчание, угрюмо набухиваясь за рулём. Когда они приземляются на газон рядом с гаражом, Морти, всё так же молча, выбирается наружу и уходит домой. Рик провожает его мрачным взглядом, продолжает бухать, не торопясь покидать капсулу. Снова задаёт себе вопрос: почему всё не могло остаться как раньше? Почему он вообще вернулся? Почему не остался со Сквончем и Птицечелом убивать поработителей, чтобы потом упарываться и жечь со сцены гранж? Ах да, точно, его же отшили. Похоже, вселенная считает, что он представляет для неё большую ценность, будучи одиноким. Грёбаный Прайм. Грёбаный Птиц, грёбаный Морти. Грёбаные, блядь, все. Входная дверь открывается, его новая, любимая Бет зовёт его. — Папа! Ты чего там застрял? Ужин уже на столе, все ждут только тебя! Тихо матернувшись, он вылезает из капсулы. Чёрт с вами, очередная попытка суицида может подождать и до после ужина. А может, и до того момента, когда его единственное настоящее превратится в строчку на экране вызова — заебись идея для финала сезона, не так ли. Морти сидит за столом, уже умытый, с пластырем над левой бровью. Рик не удосужился зайти умыться и выглядит, будто только что вылез из драки с пиратами — но кому не насрать. — Вторая я обещала приехать, но видимо не получилось, — с сожалением говорит Бет, наливая суп в тарелку отцу, и тот сочувственно хмыкает — не то чтобы ему было жаль. — Морти, как учёба? Скоро экзамены, помнишь? Ой, а что это такое?.. Рик отрывает хмурый взгляд от своего супа, привлечённый жизнерадостным возгласом. Бет, схватив сына за руку, рассматривает его пальцы... на одном из которых блестит бледно-зелёный, как искры в глазах у Морти, берилл. — Детка, что это? Такое красивое. Что это значит? Морти краснеет, бледнеет, а Рик, принимая максимально похуистичный вид, ждёт, чем обернётся дело. — Это... это мой парень мне подарил, — наконец промямливает Морти, и Рик чуть не проглатывает ложку. Раздаётся рой возгласов — отчасти неуверенных, отчасти восхищённых; в кои-то веки он благодарен, что живёт в семье демократов, кичащихся своей толерантностью. — Ого, это серьёзно? Проходит секунда, и Морти кивает, красный как маков цвет. Бет обнимает сына, слегка растерянно переглядываясь с Джерри — тот разводит руками, Саммер искренне счастлива — никто не обращает на него внимания, и он вклинивается в разговор. — А что насчёт... пригласить его в дом, Морти, раз уж всё так серьёзно? Морти хлопает на него глазами, а потом выдаёт, нагло ухмыльнувшись: — Ну вообще-то он немножко мудак. Я, я собирался подумать, прежде чем приглашать его. — Значит, ты не уверен? Тогда снимай грёбаное кольцо, Морти, — требует Рик. Морти мотает головой. Вся семья наблюдает за ними, переводя глаза с одного на другого, но не пытаясь вмешаться, уважая их сложившееся спустя годы приоритетное право командовать друг другом. — С чего бы? Может, он извинится. И тогда, тогда я позову его. — Извинения сильно переоценены, Морти, — изрекает Рик важно, и Джерри не выдерживает. — А что тогда не переоценено? — Ну... может быть, оральный секс, Джерри, уж тебе ли не знать?.. Столовая взрывается дружными криками «Фуу, деда Рик!» и «О Господи, папа!». Фыркнув, Рик встаёт из-за стола. — Отличный суп, детка. Я буду в гараже. — Почему он ведёт себя так, будто разбирается... во всём этом? — спрашивает Джерри вполголоса, не дождавшись исчезновения тестя; Рик искренне наслаждается изящным эвфемизмом, которым, судя по всему, Джерри обозначил гомосексуальные отношения. — Дедушка Рик разбирается во всём, пап, — важно говорит Саммер, и Рик, ухмыляясь, закрывает за собой дверь, успев ухватить Мортин взгляд, прищуренный и... предвкушающий?.. Похоже, попытка суицида снова откладывается.