У вас одно новое сообщение

Вибрация от адского устройства, именуемого среди остальных мобильником, жутко отвлекала Уэнсдей от нового детектива. Она уже пробовала утопить его, но оказалось, что этот предмет пыток водонепроницаем. А когда её фамильная кувалда, подаренная дядюшкой Фестером, почти опустилась на гладкий экран, Вещь помешал ей уничтожить сущее зло. — Уйди. Он загородил телефон собой. Стоило один раз заплакать в страхе за его жизнь, и эта наглая рука уже начала манипулировать. — Второй раз повторять не стану, — замахиваясь, сказала Аддамс. Ловкие пальцы отрубленной руки начали складывать слова: “Посмотри сообщения!”. Девушка возвела глаза к потолку. Этот спор длился уже несколько месяцев. С того момента, как ненавистное оружие технологий впервые подало голос. — Предпочту гильотину. В крайнем случае, четвертование, — кувалда была отложена до лучших времён: когда в комнате не будет протестующих. — Всякая смерть лучше отупения. Уэнсдей вернулась за печатную машинку, не обращая внимания на протесты друга. К превеликому счастью, вибрация больше её не отвлекала, и девушка могла с головой погрузиться в любимое дело. Аккуратные пальцы цвета высушенных костей скользили по клавиатуре, отражая мрачные мысли хозяйки. Это было похоже на транс. Только без болтливых призраков. С момента возвращения в “семейный склеп” Аддамс заметила внутри себя тягу к Невермору. Причинами такого странного поведения могли стать приключения, подарившие её хладному телу немного адреналина, или Энид, к болтовне которой, надо признать, она прикипела. Совсем как живой рак в закипающей воде. Признаться себе в том, что среди перечня причин можно отыскать ещё одно имя, она не могла. Строго говоря, именно из-за него телефон продолжал вибрировать в комнате, а не в могиле на заднем дворе. Тётушке Флянч определённо понравилось бы это дребезжание. Причем настолько, что, возможно, она бы оказала Уэнсдей услугу, поскорее забрав ту на тот свет. Очередной звук. "Нет, это просто невыносимо", — подумала она. Схватив мобильный, Аддамс швырнула его в окно чердака, наблюдая за тем, как красиво он покидает её жилище. А когда адова технология приземлилась на лоб Пагсли, отправив того в нокаут, на губах безжизненной девушки и вовсе расцвела улыбка. Первая за последнюю неделю. — День становится всё лучше, не правда ли, Вещь? — обратилась она к сподручной руке, однако друга в комнате не оказалось. Настроение поднялось, а значит время для писательства окончательно прошло. Что ж. Лучший момент заняться таксидермией. За ней время пролетает незаметно, а настроение всегда возвращается в мрачную норму. Когда девушка открыла ящик с набором юного таксидермиста, перед Аддамс встал важный вопрос: сделать чучело белки или енота. Однако от сложного выбора её уберегла мать, неожиданно постучавшая в дверь перед тем, как в этот кусок древесины воткнулась влетевшая через окно стрела. “Пагсли – маленький мстительный хорёк! Горжусь”, – подумала Уэсндей. — Милая, спустись вниз, ты нам нужна, — не обратив на игры детей никакого внимания, сказала Мортиша и удалилась прежде, чем ей ответили. Аддамс закрыла ящик и направилась вслед за матерью. Она успела проскользнуть в проход и захлопнуть дверь за собой до того, как вторая стрела рассекла первую. “А вот над точностью надо ещё поработать, братец”. Пока Уэнсдей спускалась по лестнице под прекрасный звук скрипящих половиц, думы продолжали одолевать её. Причем совсем не те, которым стоило бы находится в такой тёмной голове. Вместо мыслей об оттачивании навыков фехтования, она уносилась в воспоминания о молодом художнике из Невермора. Мерзкие, совершенно неестественные желания почувствовать, каковы на вкус его губы, пугали Аддамс больше, чем розовый лак для ногтей или подростковые сериалы, которые так обожала смотреть Энид. Когда последняя ступень оказалась позади, и чёрный взгляд её родителей устремился на неё, Уэнсдей анализировала свои новые, непонятные чувства, совершенно не реагируя на реальность. — Милая, если ты общаешься с духами, передай, чтобы больше не гремели по ночам. У меня от шума начались мигрени, — приложив руку ко лбу, сказала Мортиша. — О, ma chérie, давно? — тут же обращая на жену всё своё внимание, сказал глава семейства, нежно коснувшись губами её ладони. — Я передам. Зачем вы меня позвали? — желая поскорее избавиться от созерцания этого действа, ответила Уэнсдей. — Мы хотели бы обсудить это, — Гомес достал из кармана и протянул вперёд телефон, пару минут назад вырубивший её брата. — Пагсли отдал это мне после того, как очнулся. Надо признать, бросок прекрасный! — Спасибо, отец. В следующий раз постараюсь попасть в висок. — Но дело не только в похвале, милая! Мы хотели узнать, пользуешься ли ты этим? Помнится, ты была против современных устройств, – с волнением в голосе сказала Мортиша. — Верно, это подарок! — ответила Аддамс и протянула ладонь, чтобы забрать вещицу. Когда мобильный оказался в руках, она добавила: — Он нужен мне исключительно как воспоминание о первом курсе в академии. — О, прямо голова с плеч, — глубоко выдохнув от облегчения, в унисон сказали родители. — Теперь я могу вернуться к вскрытию белки? — Конечно-конечно! — сказала матушка, уводя Гомеса в гостиную под его волнительные вопросы о её самочувствии. Любовь родителей всегда вызывала в юной Аддамс нотки отвращения, особенно когда они предавались лобзаниям при ней. Однако если она сможет когда-нибудь полюбить, то хотела бы, чтобы отношения были именно такими. Телефон завибрировал в кармане. Уэнсдей достала его, чтобы окончательно добить металлического беднягу кнопкой выключения, но на экране высветилось сообщение от единственного контакта по имени “Ксавьер”. Мёртвое сердце невольно забилось в груди, словно трепыхающаяся в клетке птица, как только она прочла первые строки: “Знаю, что в этом нет никакого смысла, но…” Любопытство ― порок, пачкающий чернилами души. Но её и так чернее любой другой. Одно касание пальцев ― диалог с художником открылся, и перед взором Аддамс предстали сотни сообщений. Она могла бы заблокировать телефон. Забыть о том, что видела. Но Уэнсдей не из тех, кто лжёт сама себе. Дойдя до своей комнаты, она села за стол, отодвинув печатную машинку в сторону, и пролистала до самого начала. “Я знал, что не дождусь от тебя сообщения, поэтому решил написать тебе сам. Ты так и не ответила: вернёшься ли в Невермор?” — На что он рассчитывал? Неужели действительно думал, что я буду пользоваться этим и общаться, будто для меня интеллект что-то ненужное? Я думала, что ясно дала всё понять, — прошептала она про себя. “Привет. Глупо писать тебе вот так, даже если ты не заходишь. Но вдруг ты просто спишь. Ты же спишь?” — Конечно, сплю. А вот Ларч… Ни разу не видела его спящим. “Сегодня ты снилась мне. Я вновь наслаждался твоей игрой на виолончели. В этот раз мелодия была печальнее. Что тебя гложет?” Уэнсдей нахмурила брови и посмотрела на дату присланного сообщения. Это было через неделю после отъезда из академии. Тогда она играла “Пляску Смерти” “Наверное, если ты всё-таки это прочтешь, я покажусь тебе идиотом, но лишь с тобой мне хочется говорить.” — Конечно, идиот, ты мучал меня вибрациями. Я опаздываю по срокам написания глав на целую неделю! — сказала Аддамс и слегка улыбнулась, но, тут же опомнившись, убрала с лица непривычный элемент. “Я постоянно думаю о тебе, Уэнсдей. Не могу это прекратить, как бы не хотелось. Почему-то каждую ночь жду сон, где увижу тебя” После этого следовало ещё одно: “Чёрт.” Сердце вело себя неподобающе, смея колотиться быстрее. Уэнсдей прекрасно понимала, что химические реакции в её мозгу должны быть другого рода, но уже ничего не могла поделать, чувствуя, как по телу растекалось странное тепло. Было приятно осознавать, что кто-то, кроме Энид, ждёт её в Неверморе. Откровенно говоря, нестерпимое желание вернуться в академию сопровождало её с самого отъезда. Даже несмотря на то, что этот раз обещал быть нормальным. Этого она боялась: никаких чудовищ, тайн и возможной смерти. Лишь скука. “Сегодня я впервые не рад тому, что спал крепко…” Уэнсдей углубилась в чтение. Все сообщения можно было поделить на две категории: первая – чувства, вторая – события. Ксавьер писал ей про каждый свой день, украшая рассказ малейшими деталями, будто художник, добавляющий картине дополнительных штрихов. Его характер чувствовался в каждом из них. Серьёзный, особенно крепкий, но с долей юмора, сквозившего между строками. Он писал ей каждый день. На протяжении нескольких месяцев. Само осознание этого факта заставило белоснежные щёки Аддамс покрыться красным цветом. Хорошо, что она не могла взглянуть сама на себя. Иначе вместо белки препарировала бы Пагсли, чтобы унять нервы. Одно за одним. Сообщения Ксавьера мелким шрифтом отпечатывались на сердце. Он помечал её душу для себя, пока Уэнсдей глазами пробегалась по буквам, считывая очередной текст. “Я съехал от отца…” “У меня есть для тебя подарок, наверное, ты догадаешься, какой, если вспомнишь, что делала вчера…” “Интересно, ты уже пыталась утопить телефон?..” “Невермор отстроили к осени…” И ещё сотни сообщений, заставивших юную девушку смеяться, улыбаться и томно вздыхать. Увидел бы её дядюшка Фестер, в пятый раз провёл бы себе лоботомию. Вскоре Уэнсдей добралась до последнего. “Знаю, что в этом нет никакого смысла, но я решил приехать в Уэлстфилд. Сегодня. Надеюсь, твоя стрела убьёт меня прежде, чем я покажусь у ворот вашего особняка.” Аддамс задержала дыхание, резко заблокировав телефон. Взгляд упёрся в одну точку, а вихрь мыслей одолел голову. Неожиданно, но, как всегда, вовремя Вещь запрыгнул к ней на кровать и, заметив в женских руках телефон, жестами спросил: “Что случилось?”. — Он сегодня будет здесь, — прошептала она и тут же резко вскочила с постели. — Он будет здесь, Вещь! — уже громче добавила девушка. Уэнсдей никогда не было знакомо волнение. Оно не одолело её и сейчас, однако впервые в жизни она не знала, что делать. Может, подстроить ловушку у входа, чтобы убить его прежде, чем родители заметят? — Уэнсдей Фрайдэй Аддамс! – раздался крик Гомеза с первого этажа. Использованное в речи её второе имя говорило лишь об одном: случилось чрезвычайное происшествие. Глубоко вздохнув, она спустилась к родителям вновь, встав напротив них. Загадочная улыбка Мортиши навела на определенные размышления, и догадки тут же подтвердились, когда старшие Аддамсы ушли, а за их спинами оказался тот, кто должен был быть не здесь, а по ту сторону мобильного. — Привет, — ухмыльнувшись, поздоровался Ксавьер. — Надеюсь, ты приехал сказать, что Крэкстоун снова воскрес, иначе не вижу других причин стоять здесь, — ответила девушка, сложив руки на груди. — Нет, хотя если это снова затащит тебя в Невермор, то воскрес. Я пришёл спросить кое-что, — он сделал широкий шаг навстречу. — И что же? — Уэнсдей сделала встречный. — Почему ты не ответила? — Я не сдаюсь в рабство, — ещё один шаг. Они встали вплотную, и Аддамс пришлось поднять голову, чтобы заглянуть в мужские глаза. — Ни в технологическое, ни в любовное. — А мы говорим о любви? — Ксавьер наклонил голову набок. — О рабстве. — Тогда я давно в твоём плену. Секунда. И руки Ксавьера, обхватив талию, прижали хрупкое тело к себе, а губы накрыли её уста, как неукротимая волна, сопротивляться которой равносильно самоубийству. Уэнсдей Аддамс тонула в поцелуе. Нежном. Горьком. И, оказывается, таком желанном. И художник знал. Об этом говорила одинокая картина в его галерее, на которой был запечатлён их первый поцелуй.