I-XXI

Древний Египет.

      У Чимина не особо был выбор — он полюбил. А потому должен был позвать Юнги в собственный, новый дом, который отстраивал — слава Богам — вместе с отцом, что, обняв папу за хрупкие плечи, разрешил брак. И, когда сырцовые кирпичи лежали ровно, сквозь мелкие проемы у потолка пробивался свет солнца, что над Нилом плыло в сторону горизонта, забирая тонкие и острые лучи за собой, альфа, сжимая в потных ладонях кольцо, которое и золотым-то точно не было, не то что серебряным, пошел в поля, туда, где и впервые встретил его.       Чимину несказанно повезло: он узнал омегу в то время, когда пришла пора искать жениха, и отец его, порядочный родственник, альфа, пытался подобрать кандидатуру как можно лучше — Юнги был единственным, по-настоящему любимым сыном, Боги немилостиво забрали супруга совсем рано, а другого не подарили. Чимин приметил омегу среди полей. Тогда почва после весеннего разлива реки стала влажной, плодородной, и обещала хороший урожай, щеки омеги, перемазанные грязью, наливались румянцем, тонкие пальцы, иссушенные работой с землей, трескались, но ладонь Чимина сжимали твердо в знак приветствия.       Альфа захотел Юнги во что бы то ни стало.       Родители благодушно разрешили, хоть Чимин говорил с отцом омеги долго, выпрашивал благословение и предлагал правильное время года. Договорились на раннее лето, после разлива великой реки, когда почва надышится влагой, наберется жизненных сил. Юнги сиял яркой звездочкой, улыбками, не скрытыми стеснением и тонкими ладонями. Он прятал их в изгибе шеи альфы, пока тот тихо наслаждался звучным смехом и выдохами шумными, отрывистыми. Он прятал их в стонах, срывающихся с губ настоящей музыкой, напевами магическими, от которых узел внизу живота крепчал, а разум плыл.       И Чимин, повинуясь сердцу, ходил в поля каждый день по вечерам, уставший и измученный солнцем, чтобы увидеть Юнги хоть на одно короткое мгновение, пропустить шелк черных волос сквозь пальцы, горящими ладонями коснуться мягких щек, жар получая немыслимый где-то в сердце. Обычно на альфу направлялись странные взгляды, хранящие смесь ненависти и презрения. Юнги в мужья хотели многие, но Чимин злость чужую легко пропускал, не замечая: смех омеги в ушах звучал звоном, казался оазисом среди умирающей чаши пустыни.       Омега лежал на земле, прикрыв лицо ладонями, альфа приметил его зорким глазом, уставшего и излишне румяного, почти красного. Почва была горячей, нагретой и едва ли не обжигающей нагие бедра, когда Чимин опускал натруженное тело на камни. Юнги прятался в тени, у широкой стены сарая, который трещал под ударами ветра, что гулял по прибрежной равнине широкими шагами. Слова горло альфы ломали, когда тот заговорил.       — Привет.       Глаза Юнги открыл не сразу, а потом долго жмурился: несмотря на тень солнце слепило, а чернота длинных ресниц не спасала. Но стоило омеге разглядеть чиминово, пусть усталое, но счастливое, лицо, веки распахнулись, а губы — улыбнулись сладко. Он рукой поманил, приглашая коснуться, спрятаться от колющего жаром ветра и лучей солнца острых.       — Чимин!       — Я с новостями.       Омега встрепенулся, как птенец, когда широкая рука коснулась волос, отодвигая с липкой потной кожи длинные пряди цвета ночи, чтоб шею обнажить смуглую, украшенную мелкими каплями прохлады соленой. В горле стоял ком, мешавший проглотить вязкую слюну: Чимин так и катал ее горечь на языке, раздираемый желанием скорее показать омеге подарок, рассказать новость и тихим, но настойчивым волнением, что билось в крови вместе с пульсом. Взгляд Юнги говорил: "Я жду, не тревожься", но альфа уже и сам не мог, терпение подходило к концу.       Кольцо толстое, погнутое, легло на ладонь чужую весом тяжелым, а дыхание в омежьей груди замерло. Слез Чимин заметить не успел, Юнги обнял его спешно, но ресницы отчего-то стали влажными, склеились, потеряли красивую манящую пушистость. Омега металл разглядывал долго, крутил в пальцах, но надеть не решался, боязливо в кулачок убрал, пока альфа насмотреться не мог на эмоции в глазах, блестящие лучше любых звезд.       — Будешь со мной?       — Неожиданно, я думал ты пригласишь позже. Хоть на месяц, но позже.       — Сходишь завтра в храм Исиды? — спросил Чимин, когда тонкие руки наконец отпустили шею, которая болела нещадно после последнего дня тяжелой работы. Кости внутри, под кожей и слоем плоти ломились от жара, стонали и точно скрипели, а голова казалась безумно тяжелой, на острое плечо омеги легла приятно: Чимин позволил себе прикрыть глаза, целуя соль ключиц едва ощутимо. — Попросишь счастья в браке.       — Конечно, — он прижимал кулак к груди, будто хотел спрятать обруч дешевого металла, потертого временем и песком, от целого мира в маленькой грязной ладошке. Чимин уходил, провожаемый взглядом и лучами закатного солнца, что в красный окрашивали обгоревшую кожу и тихий, неспешно текущий Нил.       Ночь Чимин провел в новом доме, где воздух пах землей и сыростью высыхающих кирпичей, альфой, который с упоением мечтал услышать в воздухе сладкий аромат омеги: приторный виноградный, чуть винный, что опьянением возбуждения голову кружил, чувства будоражил. Одинокая комната давила маленьким пространством, пока Чимин прятался дальше в глубину мыслей и мечт уходил, игнорируя зыбкую реальность.       Вот Юнги смеялся, помешивая что-то в глиняной посуде, поцелуи ловил щеками. Вот дом наполняли сладкие голоса, смех совсем высокий, будто детский, а в руках Чимина покоилось что-то маленькое и очень хрупкое, точно ребенок. Вот родители Юнги заглянули, узнали о планах и о том, как дела идут у юной семьи, пока омега круглый живот поддерживал тонкой рукой. Альфа не знал, снилось ему это так, может, мечталось только, но сладость по языку расползалась приятная, тягучая.       Наутро сон так и не пришел, обходя маленький дом на окраине деревни дальней дорогой. За тонкими стенами слышались голоса, гулкие и звучные стуки камня о камень. Чимин все не мог собраться, чтоб встать с широкого настила, укрытого рваными тканями, только глядел в потолок, не мигая, пока в глазах не собрались капли слез, проливаясь на кожу соленым потоком. Пол холодом встретил стопы, по спине пробежались противные иголки мурашек.       Весь день Чимин слонялся из угла единственной комнаты, которая и в полдень хранила приятную прохладу, в угол темный, пока усталость не накатила, тяжелым грузом упав на плечи. Чимин не хотел ни есть, ни пить, хоть губы и сохли, превращаясь в клочья кожи, терзаемые зубами беспрестанно. Вечер медленно крался, тянул за яркую кромку горизонта улыбчивое солнце, лучами все еще играющее в водах большой теплой реки, неспешно ползущей вниз вдоль пустыни.       Короткий стук в тонкую дверь из папируса разбудил все эмоции, ускорил сердце, забившееся о ребра. Перед Чимином, лохматый и пахнущий благовониями да ладаном, предстал Юнги, точно так же жующий собственную губу, нездорово румяный. Он бросился в объятия, едва не спотыкаясь о свои же босые ноги, мозолями и ранками мелкими на стопах украшенные, серые от дорожной пыли и мелкого песка, который ветер легко поднимал и в глаза щедро насыпал раскаленным пеплом.       — Я рад тебя видеть, — дыхание у Чимина сбивалось, а оттого голос заметно шалил: лицо омеги выглядело сегодня по-другому, но завораживало не менее, чем прежде. Кожа незнакомо лоснилась, а под касаниями пальцев, подрагивающих мелко, казалась мягкой совсем, будто детской, глаза блестели, очерченные черными линиями галенита.       — Зажег благовония в храме, — признавался омега тихо, отвечая на поцелуи, пока Чимин его к стене холодной прижимал, ощущая тонкость тела, гибкость талии, которую едва ли не полностью мог обхватить ладонями. — Исида теперь подарит нам детей?       Юнги дрожал, хоть до ночного холода было далеко: воздух едва начинал остывать.       — Мы же будем счастливыми? — спрашивал все омега шепотом, когда Чимин снимал тонкие ткани, обнажая смуглую грудь. Голос звучал высоко, выдохи хриплые то и дело срывались с открытых розовых губ, блестящих влажностью в неярком свете, пробирающемся сквозь мелкие невзрачные оконца у самого потолка серебром дорогим. Альфа, к стыду своему, едва мог разобрать слова — он любовался открывающимися бедрами, скрытыми повязкой, подрагивающим впалым животом, украшенным каплями прохладными — бусинами пота, стекающими во впадину пупка.       — Я клянусь, — под пальцами омеги сердце билось бешено, а на языке, вкус хранящем сладких губ, Чимин ощущал твердое желание целовать костяшки, истерзанные работой. Не удержался, коснулся теплыми губами грубой кожи, и Юнги испустил странный вздох, похожий на всхлип. — Обещаю.