dualis

      Fabrizio Paterlini — Rue Des Trois Frères

      — Я всего лишь хотел быть, как ты, — в сыром подвале обветшалого дома раздаётся тихий всхлип.       Здесь пахнет плесенью. Крыса тащит на хвосте городскую пыль к себе в норку, а ящики с просроченными бутылками сока собирают паутину в углу. По лёгким ползут тараканы, они изнутри своими усиками раздражают мембраны, отчего хочется хорошенько выкашляться кровью и сплюнуть её на свои новенькие кроссовки, которыми недавно хвастался перед матерью. Она ещё так улыбчиво гнула губы и одобрительно кивала: мол, хороша обновка, тебе к лицу (к ногам), правда, жалко, что белые — попачкаются быстро. Оно бесспорно.       Оттого Тэхён каждый вечер бережно протирал обувь влажной тряпочкой, разглядывая на свету неровности подошвы, ежедневно цепляющиеся за асфальт. Благодаря этим трудам кроссовки долго оставались в идеальном состоянии, переживали дожди и бугристые местности, заляпанные грязью, словно неаккуратными кляксами на полях тетрадки школьника. И всё было так здорово, сулило лучшие исходы, но сейчас Тэхён пугливо смотрит, как к носку подбирается тягучая лужа крови, обнимает белоснежную ткань, насквозь пропитывая, набирая цвет, что запомнится надолго в глазах преисполненного отчаянием парнишки.       У него руки подрагивают — не от страха, но напряжения, — плечи собираются в кучку, скрипя костями, а по глотке ползёт гнилым червяком тошнота, побуждая сильно стиснуть и без того белёсые губы. Надо скорее приходить в движение, терять хватку оцепенения и что-то уже наконец делать. Как минимум — спасать кроссовки от нападения реки крови. Но Тэхён ковыряется взглядом в теле напротив, сжимает и разжимает кулаки, никак не набираясь сил сделать шаг. Получается лишь криво улыбнуться, гулко выдавить смешок — счастливый-счастливый — и черкануть кровавой подошвой по цементу.       — Я всего лишь хотел быть счастливым, — кивает сам себе, соглашается. Тараканы в лёгких вторят ему — кивают, щекочут усиками альвеолы.       Тэхён же шугается, когда в тишине подвала раздаётся вибрация. Телефон в чужой куртке вызывает абонента. Просьба — откликнуться. Удивительно, как ему ещё динамики местными жидкостями (производными тела человеческого) не залило. Тэхён наклоняется и щурится, пытаясь разглядеть слова через пиксели: на побитом экране высвечивается далёкое «Чонгук». Восемь пропущенных. Волнуется наверняка. Даже неудобно перед ним получается, но иначе никак не выходит, иначе никак нельзя. Потому Тэхён ждёт, когда звонок оборвётся, и ещё пару минут пялится на сколы смартфона, на руку, которая замерла перед гаджетом в жалких сантиметрах. Видимо, кое-кто (кое-кто уже абсолютно мёртвый) не успел сделать спасительного звонка, из-за чего теперь мёрзнет на полу, так нахально пачкает белоснежные кроссовки Тэхёна кровью.       Но он великодушно мертвецу всё прощает: садится подле на корточки, проводит по чужому мокрому от слёз лицу тыльной стороной ладони и улыбается, отпуская с этой улыбкой всю злобу и ненависть, всю тяжесть своей нелёгкой жизни. На зубах скрипит песок бытия, а две банки колы у входа в подвал издалека смотрятся руинами заброшенного города. Всё ухнуло одномоментно, хотя начало обещало быть занимательным. А теперь Тэхёну приходится сидеть подле трупа, воровато оглядывать его, подмечать детали и, в конце концов, присваивать себе тоненькую золотую цепочку с инициалами.       «КТ» — красиво, витиевато. Или как когда-то дразнил сам Тэхён — «по-девчачьи». А мертвец, который раньше умел складно говорить, да и вообще слыл тем ещё поэтом, отвечал ему — «твои слова пахнут завистью».       И не поспоришь ведь.       Теперь Тэ может лишь хихикнуть и, спрятав цепочку в карман, закатать рукава повыше — его ждёт долгая и кропотливая работа. Работа грязная, работа, что пахнет медной кровью и чёртовой кучей воспоминаний, пробуждающих опьяняющую тоску. Та разгоняется по венам с бешеной скоростью и бьёт по глазам, в которых отражается до колик под сердцем знакомое тело — жертва счастья Ким Тэхёна.

***

      Лифт многоэтажки многолюден, потому Тэхён старается выглядеть как можно более естественно, боясь быть замеченным и уличённым в подозрительном поведении. Ему подобного хотелось бы меньше всего. Иначе все старания напрасны — всё зазря, коту под хвост и так далее. Он проводит ладонью по волосам (единовременно высветленным) и дёргает за небольшую серёжку в левом ухе. Лёгкая боль нового прокола бодрит, и Тэхён уверенно выходит из лифта, просчитывает десять шагов, останавливается около нужной двери. Ключ в кармане, в голове страх: «А вдруг не подойдёт?». Рука (живёт своей жизнью) шарит в потёмках и вытаскивает бумажку с записанным паролем, пальцы технически щёлкают по циферкам и жмут на кнопку «ок». Слышится короткая мелодия, и дверь оказывается открытой. Тэхён судорожно выдыхает, хватается за ручку и, глотнув побольше воздуха, заходит внутрь квартиры.       Здесь сыростью подвала совсем не пахнет. Зато тянет специфическими ароматами разносортных духов, сгоревшей материнской платы, выстиранного белья и гортензии, зацветшей подозрительно рано. Тэхён осторожно ступает в коридор, тихонечко прикрывает за собой дверь, слушая, как пищит микроволновка на кухне. Дальше идти страшно. Будто бы там не гостиная вовсе, а самый настоящий обрыв с торчащими как пики скалами. Тэхён точно угодит на них и к чертям разорвёт себе грудь. Тараканы обрадуются: мигом разбегутся, избавляясь от тёмного пространства лёгких навсегда. А парню останется лишь куском мяса встречать лицо Смерти. В свои-то двадцать пять! Жаль, конечно, но хотелось бы прожить как минимум до тридцати.       Ну, а дальше что?       А дальше тридцать один.       — Издеваешься? — в проёме возникает удручённая фигура. От неё веет озлобленностью и непомерным волнением. Такой микс сносит с ног, и Тэхён хватается рукой за край куртки, как за поручень несущегося вдаль троллейбуса, — держится из последних сил. Ещё так глаза округляет, боясь слюну сглотнуть, отчего Чонгук даже теряется, хмурит брови и склоняет голову набок.       Разглядывает.       Это новый level. Тэхён боится проиграть не начавши движения вперёд. Он стоит перед Чонгуком, будто сутулая улитка, которую вот-вот выгонят прочь, на лестничную клетку, захлопнут дверь перед носом, а вместо прощания щёлкнут замком. И никаких паролей больше не сыщешь. Дико страшно оплошать прямиком в начале всего повествования, поскользнуться на первой букве истории и быть казнённым. Тэхён, конечно, расчётливый малый (хотя пары шестерёнок в голове точно не хватает), но и Чонгук тоже не дурак. Он стоит в проёме, как глыба — ледник, — руки сложил на груди, игнорирует надоедливое пищание микроволновки, а смотрит прямиком в глаза ночному гостю, да с такой искрой внутри, что хочется с головой уйти под воротник свитера. Но Тэхён — стойкий оловянный солдатик — выжидающе моргает, молчаливо жуёт язык вместо жвачки. Ему, на самом деле, нечего отвечать.       — Два дня, Тэхён, — Чонгук делает паузу, перемалывает былое, — от тебя не было новостей два чёртовых дня. Я шнырял по переулкам и барам, я звонил сотню раз и столько же слал сообщений. Ты получил хоть одно? — синяки под глазами красноречиво добавляют, что Чонгук ещё и сна за эти двое суток не видывал.       — Симка, — Тэхён негромко откашливается, потому что голос срывается и предательски дрожит на согласных, — симка сломалась. Совсем не знаю, что с ней, но в какой-то момент перестала ловить сеть, — совсем по-детски оправдывается, наблюдая за недрогнувшим лицом своего персонального судьи. И Тэхёну, конечно, ужасно жаль, что он так нахально врёт, заставляет Чонгука волноваться и буквально бить в колокола, но иначе никак не получается — иначе их как единого целого невозможно.       — И где же ты был? — спрашивает на вздохе. В ответ раздаётся лишь очередная порция молчания.       Чонгук грызёт губу и отрывает взгляд от Тэхёна, находя в скоплении пыли на тумбочке более глубокий и завораживающий пейзаж, чем в человеке напротив. Он катастрофически заебался и не скрывает данного. Домашней собачонкой, которая смиренно ждёт своего хозяина, Гук не нанимался, ему за такое дерьмо не доплачивают даже. Покой он, кажется, видал лишь в прошлой жизни. Особенно подкачал последний месяц. Тэхён вечно дёрганый и нервный, рвёт кожу на большом пальце, прячется на балконе с собеседником по ту сторону телефона, бурно жестикулируя при этом, а после просыпается ночью весь покрытый холодным потом и шлёпает на кухню, убеждая своими утренними поцелуями, что всё хорошо. Чонгук нихуя не верит, оттого ждал подвоха, какого-то крупного выпада, а теперь вот, пережив ураган страхов, стоит перед беженцем, не понимая, что должен говорить.       У них ведь всегда было всё хорошо. Даже когда Чонгук, позабыв об учёбе, углубился в изучение нейронных связей мозга и возможности в них занырнуть, вылетел из универа за проваленные экзамены, или когда он встретил заплаканного Тэхёна на улице, вмиг решив познакомиться; всё было хорошо, даже когда родители Гука выставили его из дома, упрекнув в позорных связях с парнем, когда он приплёлся к этому самому парню в общагу и шкерился по свободным койкам, всеми судьбами избегая коменданта. Сложностей был целый ворох, но Чонгук не отступал, следовал за идеями, перепечатывал тонны исследований, успевая мучить Тэхёна (который вообще-то обычный биолог) своими умными изречениями о реальных возможностях углубиться в воспоминания человека и отразить их на экране виртуальной реальности. Тогда это всё казалось сущей сказкой, и Тэхён уставал забирать Чонгука с настоящих свалок техники, где он рылся в попытках отыскать запчасти для своей очередной крышесносной (лишь по его словам) задумки. Этакий безумец, скиталец в мире скептиков — гений, не иначе.       Из-за таких его гениальных идей несколько раз общежитие оставалось без электричества и воды, Тэхён без десятка нервных клеток, а Чонгук без продвижения к истинной цели. Так бы и длились его страдания, если бы не Джин, который заприметил перепуганного Чонгука около дверей в свою компанию. Тот размахивал кипой исписанных бумаг перед носом непробиваемой охраны, стервозно поправлял сползшие на нос очки, разбрасываясь интригующей терминологией. Издалека смахивал на психа, а Джину подобные ой как нравились. Потому он, выйдя из личной машины, предложил пареньку чашечку чая, а после сумбурного диалога и место в компании, оправдывая себя банальным интересом: «Ну, а вдруг у этого Чон Чонгука всё получится?» Дал испытательный срок — пять лет. Чонгук обещал уложиться, только ресурсы предоставьте.       И вот уже идёт пятый год, остаётся всего пару месяцев до окончания договора. Чонгук больше не носит очки, слегка подкачался (стёр свою юношескую угловатость), живёт в уютном лофте — предоставленном за чужой кошелёк, конечно же, — имеет дело с завалами чертежей и невъебически навороченной техникой, которая в темноте комнаты шумит, функционирует, подсвечиваясь при этом неоновыми огоньками. Ко всему прочему Чонгук привык засыпать не один. Из него не вышло бы заядлого мачо, но он сгодился для роли однолюба. Тэхён поразил его ещё мальчишку в пучину самого рассудка и разросся там целым ботаническим садом, что прихотливо цвёл, прося лишь изредка поливать объятиями и поцелуями в плечо.       Чонгуку подобные правила нравились, а Тэхёна он до безумия любил и до сих пор так же любит, оттого трясётся, словно лист на дереве оврага, когда Тэ молчаливо уходит из дома, игнорируя звонки. И ладно бы то были единичные случаи. Но нет — Тэхёну как будто нравится изводить Чонгука своим многогудковым молчанием в трубке, — подобное всегда было в его блядском вкусе. А гений тем временем приостанавливает всю деятельность, гасит мониторы компьютеров, отбрасывает прописанные за день условия программ и торчит у окна, выкуривая по несколько сигарет в ёмкий час.       Объяснений своему поведению Тэхён практически не даёт. Чонгук просто знает, что у того вечная неразбериха в семье и слегка поехавший брат, а всё остальное тактично умалчивается в тёмном свете коррида. Ну, прямо как сейчас. И ведь ничего ему, беглецу, не сделаешь — раскалёнными щипцами из глотки правду не вытравишь. Остаётся лишь помалкивать и ждать какого-нибудь чужого телодвижения, которое вымолит прощение не словом, но теплом ладони, искрой улыбки.       И вот Тэхён наступает вперёд — Чонгук с каждым чужим шагом чувствует некое облегчение. Его руки, словно фильтр не сигарет, но всякой дряни, пропускают через себя миазмы и окутывают вязким теплом, отдалённо напоминающим чёртов Эдем. Чонгук жмёт к себе Тэхёна ближе, дышит жаром у виска, заполняет пространство ощущением любви, возвышенных чувств, каким позавидовал бы всякий безбожник. Туман мыслей плотоядных, мыслей тревожных рассеивают губы Тэхёна, они с привкусом вишнёвого кретека, обжигают шею Чонгука, ямочки на щеках, а заодно и внутренности, что кучкуются, тянутся ко всему естеству Тэхёна, разрывая грудную клетку к чертям собачьим.       И руки его трясутся. Наверное, от холода. Или же зябкого страха? Гук их осторожно перехватывает и целует каждый палец, замечая пару новых царапин и сбитую на костяшках кожу. Вопросов возникает уйма, но Тэхён от них отмахивается, буквально затыкает чужой рот поцелуем, кусается, зараза, да ещё с такой настойчивостью всё делает, будто бы Чонгука впервые за последние десять лет видит. Тот забирается Тэхёну под куртку, считает полосы вязки на свитере, жмёт ладонью на позвоночник, прогибает, заставляя Тэхёна упереться рвано дышащей грудью в чужую, совершенно идентичную.       Пространство уменьшается до крохотных размеров. Ничего в этом мире нет — только больной ты и гениальный я (на деле оно одно и то же). И жажда начинает биться о скелет. Тэхён чувствительней обычного: вздрагивает от тёплых рук Чонгука на талии, скулит на ухо, покрывая его мочку влажными поцелуями. Микроволновка до сих пор нещадно пищит — подаёт сигналы о готовности. Тэхён подаёт подобные сигналы иначе: упирается вставшим членом в бедро Гука и тихонечко смеётся, будто только что услышал дрянную шутку. Но всё это не дерьмовое шоу по ТВ, оттого становится слегка не по себе, и Чонгук заглядывает Тэхёну в глаза, пытаясь там обнаружить как минимум цветущие Вселенные, которые уже неоднократно виднелись через радужку цвета карамели.       Тэхён моргает заторможенно. И с каждым взмахом его угольных ресниц миры не наполняются цветом, а взрываются. Это апокалипсис, это новая форма оружия массового поражения. Чонгук понимает, что подобного безумия в глазах напротив никогда не видел, оттого неприлично долго лицезрит и вздрагивает на чужом промозглом вопросе:       — Неужели не узнаёшь? — и смеётся. Как и всегда смеялся. Просто замечательно, возвышенно. Чонгук этот смех по нотам узнает.       До постели лишь комната — восемь шагов, — и Тэхён успевает снять с себя всю верхнюю одежду за один пролёт. Чонгук за ним еле успевает: путается в домашних спортивках, недовольно цокая под усмешки, доносящиеся с примятой кровати. Тэхён во всей своей незаурядной красоте — изящной наготе — распластался по постели, крутит завитки светлых волос на пальце и с намёком жуёт нижнюю губу, раздвигая ноги пошире, когда Чонгук наконец-то разбирается с нижним бельём. Между ними никаких вспышек красноты на щеках и девственного стеснения — за столько лет все уголки тел изучены, касания привычны, а сдавленные стоны приручены, монотонны, тянутся через стены к соседям, которые каждый раз пропускают на пару сожительствующих парней косые взгляды. Осуждают. Ну а как же!       Тэхён хватается за плечи Чонгука, тянет к себе (на себя) и впечатывается мокрым поцелуем, ладонями елозит по чужому разгорячённому телу, тактильно изучает, спотыкаясь на родинках. Карты душ нараспашку, огни двухдневных смятений и тоски смешиваются в высокоградусный коктейль, что прожигает глотку, оставляет язвы, которые Тэхён лечит Чонгуку и полностью наоборот. Мурашки гуляют по гребням хребтов, возбуждение волнами достигает серого вещества, выбрасывая в слюну приторность. Кислорода на поцелуи становится недостаточно, и Чонгук елозит губами по чужим выразительным скулам, плечам и ключицам, пробираясь до натянутого струной живота. Он горячим языком обводит края пупка, принимает дрожь Тэхёна как данность и улыбается тому.       Тэхён же ощущает себя дикой сукой в период течки. Он заводится быстрее обычного, истекает предэякулятом, который Чонгук (так бережно) собирает ладонями и развозит по внутренней стороне бедра, рисуя одному ему ведомые карты. Сокровищ, очевидно. Стоны в пространстве пишут свою симфонию, волосы давно прилипли к слегка влажным от температуры комнаты лбам, и Тэхён их небрежно откидывает назад, растягивая уголки губ так заученно пошло, так побудительно, что Чонгук на секунду стынет, фотографирует момент на обратную сторону века. Подобных у него недостаточно, ведь Тэ чаще скрытен: прячет лицо в подушку, будто бы боясь показать свою форму блаженства.       Потому Чонгук не растрачивает такие благословения своего личного Бога, он им потакает, усердно расплачивается, заглатывая член Тэхёна чуть ли не до основания. Того на кровати гнёт от жара. Все простыни давно переехали, одеяло валяется где-то у подножья, а нижняя губа истерзана острыми зубами нетерпения. Чонгук облизывает влажную головку, берёт искусно, хвастается, пока Тэхён тянется вперёд, хватается за темноту его волос, как за перила, спасательный трос. Голова кружится, будто бы пересидел на страшно высоком градусе без головного убора и сейчас угодишь носом прямиком в червивую землю. Но Тэ держится, его Чонгук держит, всего исцеловывает и излюбливает, сам подрывается вперёд и, отняв от дела, целует. Слюна на вкус солёная, терпкая, даже вязкая от мешанины спермы и пота. Тэхёну такое дерьмо нравится, и он не отталкивает Гука, а жмётся к нему, забивается в уголки тела, будто бы боится сейчас упасть с кровати и угодить в Ад в самый бурлящий котёл. Напор с его стороны небывалый. Чонгук ему поражается, но принимает с горячо распростёртыми руками, которые местами неожиданно слишком сильно сжимают бёдра, оставляя темнеть россыпь синяков.       Это следы моей любви к тебе.       У Чонгука изнывает член, катастрофически срочно просит разрядки, но он привык ждать. Проще себе навредить, чем этому бродячему коту подле. Потому он осторожно прерывает поцелуй и, отвернувшись, шарится под кроватью, пытаясь отыскать пыльный тюбик смазки. Тэхён смотрит с подозрением и неким натяжением. Вероятно, ждёт заряженную пушку. Но Чонгук разочаровывает: выдавливает на пальцы прохладную жидкость, выжидает-греет, пока Тэ забирается к нему на колени и обнимает за шею, обжигает порцией дыхания, елозит, задевает член Чонгука и тихонечко смеётся, услышав в ответ на проказу удручённый вздох.       — Думаешь, тебе всё можно? — конечно, вопрос риторический. И так ясно, что тут всё давно положительно.       — Конечно, — всё равно отвечает, но тут же вздрагивает, чувствуя, как Чонгук без предупреждения вводит один палец, ощущая лёгкое сопротивление. Тэхён всегда чистый, всегда готовый к внезапному сексу, но вот на растяжку мышц он отдаёт все позволения Чонгуку. Так всегда было. Оттого смазка обильно стекает по пальцам, пачкает зад и простыни, пока Тэ активно стонет на чужое ухо и нетерпеливо насаживается, сбивчиво нашёптывая: «Давай второй».       Гук знает, что это чересчур быстро, оттого просьбу игнорирует, продолжая аккуратно и неторопливо растягивать Тэхёна. А тот всё извивается, задевает своим членом чужой член, кусается и блякает, покрывая своего партнёра матом. Строптивая кошка, что блуждает сама по себе. Чонгук исправно всё терпит и лишь спустя время добавляет второй палец, слушая стоны одобрения. Пара движений, и получается достать до простаты, отчего Тэхён крупно вздрагивает, ощущая, как в животе вяжутся узлы, а импульсы желания быстро-быстро гуляют по венам, разнося от сердца к мозгу нерациональные приказы. Привычный нежный и нерасторопный секс превращается в настоящий ураган, и Чонгук не в силах им руководить.       Тэхён отталкивает его руку, перепачканную в смазке, и, кровожадно облизнувшись, целует, запечатывает собственные законы и кодексы. Со слюной они обмениваются шифрами, и Гук от подобного напора прислоняется к изголовью кровати, пока Тэхён жмёт ему ладони к груди, пробивает невидимым светом, норовит с корнями выдрать лёгкие. Сокровище, которое Чонгук охранял годами, всё больше походит на сбежавшего из заточения зверя: целуется до крови и заглядывает голодом в глаза — блещет зависимостью и обожанием по краям радужки.       — Давай без вот этого всего, — то ли спрашивает, то ли утверждает Тэхён и склоняет голову набок. Ждёт. Чонгук не понимает, о чём идёт речь, и быстро-быстро дышит, глотая кислород, как утопленник кубометры тины. Или всё-таки он чёртов водолаз, оставшийся без спасательного снаряжения?       Тэхён даёт секунды для разгона, а дальше действует самостоятельно: выливает на член Чонгука обильное количество смазки, водит ладонью по стволу, выуживая из чужой глотки стоны. Подобное кружит голову и медленно сводит с ума и без того поехавшего Тэхёна, который два дня шлялся хуй пойми где, а теперь нагло действует по собственному желанию, задавая вопросы, не требующие подписи и соглашения. Он просто надрачивает Чонгуку, разглядывает его торс и шею, усыпанную родинками, улыбаясь при этом себе и своим нескладным мыслям.       А после Чонгук начинает понимать, что именно имел в виду Тэхён, говоря о «давай без вот этого всего». Расшифровка: давай без нежностей и растяжки, давай без презерватива и паузы на первом толчке — давай, будто всё не взаправду.       Тэхён насаживается на возбуждённый член резко, оттого вскрикивает, зная, что точно-точно всё к чертям порвал. Чонгука клинит, он пугается и мешкает, спешит подхватить парня под бёдра, но тот быстро ретируется и, перехватив чужие руки, кладёт их себе на талию и начинает сбивчиво двигаться, ухватившись за покатые плечи Чонгука.       — Ты творишь полное дерьмо, — шипит Гук, прекрасно понимая, что Тэхёну сейчас нихуя не приятно, а прошибающе больно. И пускай он пытается грациозно опускаться и подниматься, дышать без надрывов и хрипоты, даже стонать глубоко вкусно — ему точно больно и никакого волшебства не случится.       — Оно мне нравится, — кивает Тэ сам себе, упирается своим лбом в лоб Чонгука и долго-долго смотрит ему в глаза, — ты мне нравишься, — и звучит это так, словно в новизну, словно до этого ни разу Тэхён в любви Чонгуку не признавался. И подобное дикостью рвёт грудину.       И Чонгуку не остаётся ничего, кроме как сокровенно признаться в ответ и сгладить всю боль вернувшегося беглеца теплотой ладони. Он принимает каждый вздох на свой счёт, считает стоны, касается тонких запястий Тэхёна — отмеряет бешеный пульс, пока тот играет с темпами, принимает чужой член до конца, не оставаясь в здравом уме ни на секунду. Остаётся лишь придерживать его за поясницу, нежно кусаться и зализывать следы, рисовать пейзажи поцелуев на вздымающейся груди и, растягивая удовольствие, водить рукой по члену Тэхёна, чуть дольше задерживаясь на головке. Тот вновь и вновь высокопарно стонет, не скрывает, что гуляет на краю разума, и целуется самозабвенно, ощущая, как по телу гуляет томная сладость, душит и с восхищением жрёт, откусывая от Тэхёна кусок за куском.       А по всей квартире так и раздаётся пропитанное вкусом, растянутое блаженством: «Чонгук». Подкроватная темнота, отражения зеркал и частички пыли в воздухе Тэхёну вторят, будто бы сливаются воедино в один бешеный поезд света, который прошибает Гука своими жалостливыми нотками, скулежом и острым кончиком языка, обводящим его губы по контурам. Тэхён забирается на вершину совершенного совершенства и своим развязным видом лишь обожествляет себя. А Чонгук не упускает и секунды: ласкает, вспышками зрачка запоминает чужие изгибы и наклоны, выражение лица, с которым Тэ так старательно двигает бёдрами, с абсолютной отдачей, что напрягаются все мышцы, а ноги дрожат от усердия.       Стоны избивают стены комнаты. Чонгук руководит оркестром: бегает по клавесине рёбер пальцами, давит на нужные точки, скользит по волне копчика, чувствуя, как Тэхён сжимается вокруг его члена. А сам уже давно сочится, плывёт, давит на лёгкие Гука через кости и успевает посмеиваться, наслаждаться действом, скрываясь в предоргазменной судороге от всех расспросов и укоризненных взглядов. Этот секс — замаливание грехов. Не особо тяжких, конечно, но всё же. Тэхён не желает рассказывать, где был два молчаливых дня, не желает объясняться и вдаваться в подробности. Зато он готов отплатить своим телом (как бы грязно это ни звучало). И Чонгук бы не стал уступать ему, если был бы хоть чуточку настойчивей, чуточку железнее. Он бы мог сложить руки на груди и не пустить скитальца в квартиру, вытравить всю правду, разузнать, откуда новые раны на руках. Но нет — мягкость и неудержимая любовь, обожание берёт верх, и вот они чертовски хорошо трахаются, забивая на презерватив и возможные последствия.       Тэхён ускоряется, грубо целует, доводит губы до вишнёвого цвета, пока Чонгук ловит его стоны и собирает ладонью сперму, зная её вкус наизусть. Такая себе способность, с лёгким налётом желания и дребезга. Тэхён кончает с дрожью в коленях, мнёт чужие плечи и кусается, даёт себе перерыв в секунды и продолжает насаживаться на стоящий член Чонгука, который тоже долго не продержится. Тело, что момент назад пережило оргазм, недовольно продолжением банкета, оттого Тэ морщится, проклиная перевозбуждённые нервные окончания. Гук ему помогает: крепко держит за бёдра и насаживает до упора, отчего из глаз парня брызгает пара слезинок. Но горем здесь и не пахнет. Тэ улыбается как сумасшедший и откидывает голову назад, подставляется под поцелуи и шепчет:       — Прокуси до крови, — стонет и продолжает, — разрешаю до кости.       Чонгук усмехается ему в шею, но просьбу всё-таки спешит привести в исполнение, оттого Тэ уже вскрикивает, сильно сжимаясь вокруг чужого члена. Безумство выходит за положенные грани, и по комнате тянется лёгкий запах крови, Гук облизывается — язык отдаёт железом. Тэхёна вовсе клинит окончательно: он распадается на атомы, чувствуя горячую сперму внутри себя. Хлюпающие звуки заполняют пространство, стыдливо просверливают перепонку, пока беглец и брошенка задыхаются, право, давно уже не дышат, прислонившись друг к другу влажно-солёными телами.       Их будто вынесло на песочный берег после кровожадной бури. У Тэхёна кусок кормы корабля в боку (там, где сердце), а Чонгуку соль моря разъела глаза, оттого он прячется под веками, переводит дух. И никто таких искать не будет. Только если соседи опять стучать начнут по стенам: мол, прекратите так громко стонать — вас же дети слышат! И как же горячо похуй на этих детей, которые и без Тэхёна с Чонгуком цепляют лифчики, мастурбируют на дешёвое порно и шлют одноклассницам непристойные записки, курят в углу спортзала, а на заборах красным выводят витиеватое «хуй». Ну-ну. А их родители обязательно думают, что такие вот дети читают «Войну и мир», пока соседи самозабвенно трахаются, забивая на приличие. И действительно — ну-ну.       Первым в сознание приходит Тэхён. Он отклеивает себя от Чонгука, смотрит на него с секунду (будто бы проверяет, реально ли перед ним тот самый Чонгук), а потом потихоньку, под монотонное «бля-я-ять», вынимает его член и, сочась чужой спермой, плюхается рядом на пропотевшую простынь. Гук находит силы повернуть к нему голову: выглядит сногсшибательно. В прямом смысле, без прикрас. Чонгука действительно будто бы сбили с ног, и теперь он собирается по кускам, уставившись на виновника своего грандиозного падения. А Тэхён притворяется тихоней: качает свисшей с кровати ногой, мнёт в грязной ладони простынь и гипнотизирует потолок, не переставая по-дурацки улыбаться. Видимо, тараканы из лёгких перебрались в черепушку и теперь танцуют там до упаду.       — Ты ездил домой? — красиво рушит атмосферу Чонгук. И уголки губ Тэхёна стремительно опускаются вниз, всё трескается. Значит, действительно ездил. — С ним всё хорошо?       Наступает пауза. Тэхён продолжает качать ногой, только взгляд становится острей, будто вот-вот потолок проломит, позволяя накрывать Чонгука обломками. Видно, не хочет говорить на такие темы. Не слишком гордый, но скрытый, оттого маскируется — чёртов хамелеон, — вновь улыбается и поднимается на локтях. Смотрит прямиком Чонгуку в глаза, взрывается отражением в них.       — Всё отлично, — и вновь нападет, прямо как напал в прихожей. Лезет с поцелуями и бродит скользкими ладонями по чужому подтянутому торсу. — Давай ещё разок, — так заманчиво, — теперь ты ведёшь, — и дует губы бантиком. Знает, что в положении безотказном. Он руководит забегаловкой с неплохим пойлом и неоновой вывеской «Чон Чонгук» на фасаде.       А тот лишь кивает — иначе позволяет поглотить себя душащей усмешкой, после которой осыпаются целые державы.

***

      Тэхён любит болтать с Юнги. Этот парнишка спокоен и относительно непробиваем, учится в параллели, обожает ходить на вечеринки и забиваться в уголок (чтоб никто не уволок) с чем-нибудь крепким в стакане, а после, перебравши, расставлять всем гостям подножки, по-идиотски усмехаясь. Такой себе хулиган. Тэхён сразу с ним сдружился, хотя не слыл душой компании. Он просто добряк, а с Юнги всегда комфортно и есть о чём поговорить, даже если совершенно не о чём.       — Выглядишь лучше, — одобрительно кивает Юнги, оценивая внешний вид Тэхёна на твёрдую пятёрку. Синяки под глазами сошли, а кровящие на пальцах заусенцы зажили. Буквально неделю назад он представлял собой оживший труп, но теперь вновь готов покорять сердца первокурсниц. — Наконец-то уладил проблемы с братом?       Тэхён щурится, будто разглядел солнце в лице Юнги. Тот подобную гримасу игнорирует и хлопает себя по карманам, жуёт язык, ищет что-то важное. Лезет в сумку, пока друг молчит, шуршит внутренностями (одной тетрадкой и ручкой без чернил) и довольно мычит, обнаруживая на самом дне изрядно помятую пачку Marlboro. Ну а курит Юнги, как дешёвая шлюха: обживает лавочку перед институтом, элегантно закидывает ногу на ногу, дымит важно, фильтр держит между зубов, а руки — в карманах куртки, перекатывая мелочь.       — Ага, всё в порядке, — всё-таки отвечает Тэхён, внимательно наблюдая за тем, как чёрные волосы Юнги треплет холодный ветер. — Ты же сам знаешь, какой он урод, — добавляет, получая в ответ удивлённый зырк.       — Урод? — переспрашивает, в голосе ноты неуверенности. — Не ты ли каждый раз за него заступался, когда я так говорил? — Тэхён теряется в лице, отворачивается к тротуару, по которому снуют замученные студенты. Сказать по сути нечего, поэтому он лишь кивает. Юнги пялится на него с минуту, жуёт фильтр, выдыхает вонючий дым (паровоз) и тычет Тэ локтём в костлявый бок. — Сегодня ворчать не станешь? — и крутит зажжённой сигаретой прямо перед чужим носом. Как ребёнок, ну в самом деле!       Тэхён бросает безразличный взгляд на тлеющую сигарету около своего лица, дышит ровно, без кашля, хотя обычно протестовал, фыркал, недовольно читая нотации, пугая Юнги атрофией лёгких. Сейчас же всё удивительно ровно, и даже терпкий Marlboro перестал выглядеть враждебно.       — Неа, выходной, — жмёт плечами Тэ, получая ответом лишь дым в лицо.

***

      Тэхён умело протирает пыль на подоконнике, избегая попадания влаги на чертежи Чонгука, педантично складывает чистую одежду в стопочки, а после — в шкаф, сортирует книги по нейрофизиологии и виртуализации пространства по годам, успевая понабраться заумных слов. На ужин он прикупил еды из местной забегаловки, отправил в холодильник парочку банок пива и даже нарезал фрукты. Чайник горячий, новый кофе стоит на привычном месте, ждёт своего обожателя — Чонгука. Он опять работает, носится в главный офис с кипой бумаг, часами программированием адаптируя сложные комбинации, способные подчинить человеческий мозг. В общем, дикими вещами парень занимается — высокими, гениальными.       Тэхён же отнюдь совершенно не гений, да и не рвётся до высот в принципе, но сегодня тоже должен был пойти на работу в цветочный магазин. Биолог по образованию (последний курс, без пяти минут выпускник), флорист на полставки как итог. Работа приятная, спокойная — главное, чтобы никаких аллергий не было. Так вот сегодня у Тэхёна вечерняя смена, но он похуистически скидывает сообщение о том, что заболел и прийти не сможет (а дальше, что хотите делайте — ваши проблемы), и плетётся на другой конец города, тратя на пересадки битых два часа.       Выходит на дряхлой, обсосанной остановке, расположенной среди пейзажа угрюмых забегаловок, полных всякой швали. Он хлюпает обувью, пытаясь обходить грязные лужи и переулки с шепотками внутри. Люди тут обитают не лучших намерений и крови, оттого стоит поберечь кошелёк и голову, иначе деньги просто отберут, а черепушку проломят. Тэхён здесь вроде как свой, но всё равно опасается за свой симпатичный зад, потому спешит, под конец даже срываясь на бег. На него оглядываются местные, некоторые приветственно кивают, а он без стука ныряет в темноту одного одинокого здания, протискиваясь сквозь ограждение в виде двух амбалов на входе.       Внутри пахнет потом и алкоголем — всё по стандарту. Тэхён шагает через дымную завесу, тусклый неон и скопления людей, избитых собственной жизнью и коллекторами. «Papillon» всегда ютил под своей крышей всяких отбросов, которых либо копы ищут, либо родители, опасаясь, что их детишки связались с дурной компанией и теперь трут сгибы рук, стараясь лучше проявить вену. Не зря волнуются. Тэхён оглядывается: подмечает вокруг с десяток деток — действительно детей, школьников и едва ли студентов, — они трясутся по углам, глядят голодно и жадно, а некоторые, завидев Тэ, чуть ли не под ноги подбитым зверем кидаются, хватают за голень и скулят.       — У тебя есть… — слова обрываются дрожью глотки, — есть что-нибудь? Хотя бы пару грамм, — умоляет, чуть не плачет мальчишка, которому на вид не больше семнадцати. И как такие оказываются здесь, на обрубке города, где каждый первый без пяти минут уголовник или обыкновенный труп?       Тэхён вырывает ногу из плена и отрицательно крутит головой. Мальчишка хватается за волосы на голове — сальные и ломкие, — принимается негромко хныкать, пока две девчушки в рваных колготках и с засохшей спермой в уголке глянцевых губ хихикают над ним, думая (не сомневаясь), что живут куда приятней, куда лучше. Тэхён не берётся быть мерилом, потому прячет руки в карманы — те дрожат от местного ледника — и протискивается в самый дальний коридор, к обитой бархатом двери. В паре мест об неё тушили бычки какие-то явные негодяи. Их, вероятно, в живых уже нет — за подобные проказы руки пообрывали да выбросили за угол здания, в обитель ядовитых крыс.       Без стука и манер Тэхён скрипит дверью, заходит с уверенностью под ручку и щёлкает замком. Хосок вальяжно восседает на обитом кожей кресле (единственном дорогом предмете кабинета), на столе у него разложен свой порошковой пасьянс. Его он ровняет кредиткой, делает четыре длинные дорожки, улыбаясь при этом счастливо-чудаковато. Всё по стилю, без лишних химических примесей — чистая дурь. Хосок, кажется, и гостя своего толком не замечает. Лишь кивает, не взглянув, и рукой предлагает сесть.       Тэхён осуждающе смотрит на следы засохшей спермы на обивке дивана, но, не побрезговав, усаживается поудобней, наблюдая, как Хосок снюхивает первую дорожку, шмыгает и морщит нос, запрокидывая голову назад. По зрачкам и голове бьёт электрическим током, это всё слишком прекрасно, будто бы последний фейерверк перед наступающим рассветом. Тэ знает подобное дерьмо наизусть, оттого слюна предательски скапливается во рту. А Хосок знает, что одной дорожки ему недостаточно, потому вторая достаточно быстро оказывается у него внутри. Порошок обращается в жидкость и стекает по горлу не сладостью на вкус, но сладостью на чувства. Своеобразная и довольно дорогая конфетка.       — Будешь? — предлагает, подталкивая к парню пакетик с белёсым порошком. Тэхён покусывает губу, сглатывает внезапную сухость и отрицательно качает головой, слушая поганский смешок Хосока, издевательский. — А чего пришёл тогда?       Точно не миленько поболтать. Тэхён вроде как смелости набрался положить всему конец. Конец этой дряхлой, Богом забытой остановке и району вместе с ней, в котором провёл большую часть осознанной жизни, шкерясь по барам и подворотням в качестве дилера. Хорошая работёнка, прибыльная, хотя и опасная местами. Но Тэхён справлялся на отлично. Он умело разбивал чужие жизни, сводя людей с миром различных дозировок и прицепом галлюцинаций. Тэ хотел всё: чтобы местные на него лишь глядели и узнать из толпы умели — бросались в ноги с мольбой, а он плёл сказки, как умеет, не покрывался эмалью сожаления и ничем не жертвовал на деле. И он был действительно мастак в этой сфере. Хосок его уважал и по-своему любил, порой предлагая без презерватива. Тэхён пару раз соглашался в надежде подхватить какую-нибудь заразу и подохнуть (наконец), но, увы, его планы каждый раз отчаянно ожидал крах. Хосок — чёрт бы его побрал — чист и на словах, и на деле.       И хотя индустрия наркоторговли и связанного с ней бизнеса всегда оставляла желать лучшего, но с Хосоком Тэхёну крупно повезло. Он был в меру требовательным, повёрнутым на своём деле, находящим границы допустимого на ощупь, оттого славился своей убийственной проницательностью и нетерпимостью ко лжи. У них сразу же сложились отличные отношения, ведь Тэхён не рвался до вранья, а потому сейчас сидит с чистейшими намерениями выговориться по фактам и расставить точки в предложениях безгорестных прощаний. Хосок уже предчувствует суть диалога хребтом, откладывает кредитку и, сложив руки на столе, внимательно созерцает Тэхёна, запоминая силуэт симпатичного профиля.       — Я больше не хочу всем этим заниматься, — отрезает последний провод наэлектризованного бытия своего не очаровательного прошлого.       — Не хочешь? — Хосок звучит спокойно. — Отчего?       — Начинаю новую жизнь.       — А что со старой? — спрашивает вкрадчиво и смотрит глазами, полными цепкого любопытства, граничащего с безумным желанием уметь понимать своего (получается, бывалого?) соратника.       — Выменял.       И тут без пояснений. Тэхён змеёй извивается на горячей сковородке, не говорит начистоту, но и врать не врёт. Хосок подобному отдаёт дань уважения и еле заметно кивает: мол, всё понимаю и твоё решение, дорогой друг, принимаю. Он не мафиози и даже не местная легенда. Просто Чон Хосок, просто работодатель, горячо любящий дурь и марки, рассованные по карманам. И он не станет пытаться переубедить Тэхёна или угрожать ему расправой. Нужно руководствоваться остатками морали и принципов этого гниющего райончика. Поэтому Хосок снюхивает третью дорожку и облизывается — ведёт себя, как и каждый здесь, но Тэ улыбается, даже подмигивает. Сейчас того гляди целоваться полезет.       — Твоё дело, держать не стану, — жмёт плечами Хосок. Отпускает побитого журавля в далёкий полёт и без того понимая, что того на долгий срок не хватит. Крылья хилые, а самостоятельности (навыков выживания, приспособления к новой среде обитания) никакой.       — Мне бы денег только немного, — Хосок машет рукой в воздухе: мол, продолжай, договаривай, — тысячи две долларов. Можешь организовать? И я пропаду навсегда, обещаю, — получается, последняя просьба? Хосок не заделывался спонсором или каким святым, но он обдолбанный, сам по себе дурной, сейчас ему хорошо и бесцветно поебать на всё, оттого он кивает и расфокусировано шарит в первом ящике стола, выуживая помятые купюры.       — Остальное получишь на карту, — и опять врезается острым взглядом в Тэхёна, распиливает, осматривает саму сердцевину, очевидно, делает какие-то выводы и продолжает, — возвращать не обязательно. Считай, подарок.       Тэ молчаливо кивает. Сидит в кабинете ещё с полчаса, наблюдает, как Хосока развозит с дури и ведёт на разговоры, предложение трахнуться на обшарпанном диване, а после долго-долго любоваться звёздами, которых вообще-то нихера не видно из-за дождевых туч. Но от Тэ прилетает очевидный отказ, и он, щёлкнув парня по носу (белому-белому), — вот так прощание! — выходит из кабинета, зацепившись ладонью за бархат.       «Papillon» то ещё дерьмо, но за долгие годы породнившееся дерьмо, потому, наверное, так сложно уходить, зная, что не вернёшься, не сядешь уже как раньше за барную стойку, пошарканную, пережившую не одну потасовку, но даже так — самую дорогую сердечной мышце. На этом самом моменте становится слегка жаль, и Тэхён заходит в ту самую область, где заканчиваются слова и начинается бесконечное нечто — его он и собирается опробовать на вкус.       Речь, конечно, о дозировке счастья.

***

      Тэхён заявляется домой поздней ночью, сталкиваясь с Чонгуком на привычном месте — пороге прихожей. Пароль вновь подходит к дверному замку, в коридоре не стоят сумки с вышвырнутой одеждой, а значит, всё ещё не так плохо, значит, можно придаваться старым стратегиям. И Тэ отводит глаза, прячется от озлобленности Чонгука за невидимой стеной, пока тот одним взглядом вспарывает под его пяткой паркет и плитку, бетон и брусчатку, всё естество гулящее и затаившее чёртову уйму тайн. Тэхён поджимает пальцы на ногах, косолапит, слушает, как тяжело дышит Чонгук, будто бы бегал по лесам и оврагам, ища одного потерянного и сумасбродного юношу.       — Ну, прости, прости, — скулит тихонечко Тэ и делает пару шагов вперёд, тянется руками, — я задержался на работе, — не такой, конечно, о которой ты, вероятно, успел подумать, но всё-таки. Теперь подобных задержек не предвидится с вечность. Всё улажено, всё закончено. Всё безвозвратно, в конце концов.       — Что опять с телефоном? — голос не металл, но что-то около того. И Тэхён поджимает воображаемые длинные уши (уши пропащей собачонки), знает, что виновен, облажался в очередной раз. Просто, когда имеешь ходки на отшибы города, лучше быть тихоньким и недоступным. Никогда не знаешь, кем окажется неизвестный звонящий номер и какую подлость для тебя он будет готов совершить. Кому как ни Тэхёну в подобном знать толк. Хосок неоднократно нылся о бушующих копах, прослушке и маячках, передающих локацию. Риски тут ни к чему — героев в этой истории нет.       — Что-то явно с сетью, — нехитроумно обманывает и поступью полубога скользит к Чонгуку, осторожно касается его плеч, нежничает и гладит. Льстец и обольстец. В его кристально чистых (полных якобы правды) глазах очень сложно заметить подвох — ну, тот неаккуратный стежок между радужкой и душой. Чонгук ведётся каждый раз, не имеет сил оттолкнуть и наконец-то закричать, выплеснуть всё накипевшее за вечер. Он уступает Тэхёну, не умеет придаваться ссорам и вновь устраивает помилование заключённого.       Чонгук прижимает Тэхёна к себе, зарывается носом в его светлые волосы и тонет в запахе надежды (обыкновенного шампуня), надеясь, что всё у них и между ними хорошо, что всё как никогда замечательно. А иногда, кстати, всей сути-правды знать совсем не обязательно. Ведь с печальной истиной открывается горная гряда — то бишь раны, — разгадка, скважина, болезнь в придатке сердца. И начинаешь думу думать: мол, лучше бы я и дальше ходил в дураках неведающих, зато в довольстве. Чонгук не то чтобы прямо так и думает, но, кажется, медленным шагом к данному подходит: не вопрошает более, стоит, Тэхёна обнимает, бесспорен, заспан и катастрофически влюблён. И смотрит так, что радостно и одновременно дико страшно становится — Тэ плохо понимает, как жить под взглядом, где такая боль, обида, ползучий таракан под рёбрами и малахит (богатство) в каждом выпаде, касании.       — Чонгук, я так сильно тебя люблю, — шепчет и прячется в изгибе чужой шеи, пыхтит, закатывая слезу под веко, — ты весь мой, — и легко целует родинку на подбородке, облизывается жадно, а в глазах блестит безумием, которое готово разбросать по миру ураганы бедствий. — Весь-весь, да? — уже запрашивает и ждёт подтверждений. Чонгук обнимает Тэхёна крепче и опаливает ухо твёрдым «конечно». Тот ластится, водит носом по прохладной щеке начинающего гения, изводит его и себя между делом. Чего хочет? Сам не знает. Но хватку держит цепко, словно привыкший к ограблениям замо́к. Замо́к, что больше не сдастся. — Это будто бы сон, нереальность. Я мечтал о таком с момента нашей самой первой встречи, — говорит-говорит, будто бы даже бредит. Но Чонгук слушает внимательно свою вечно исчезающую жучку (сучку). — Ты же её помнишь? Нашу первую встречу, — Тэ гладит ладонями чужую сильную спину, через футболку нажимает на крохотные родинки — наизусть знает расположение этих звёздных карт.       — Ты ревел за стойкой Starbucks, — усмехается Чонгук своим мгновенно всплывшим воспоминаниям. Они спустя годы остались по-прежнему яркими. — Тогда ещё был популярен персиковый сироп. Но ты его не любил и всегда хмурился, когда бариста услужливо предлагал добавить его в стандартный милкшейк, — руки Тэхёна холодно стынут на плечах Чонгука, пока он продолжает самозабвенно рассказывать о том, как запотевшие после холода очки не смогли передать всей красоты и безупречности ревущего незнакомца за стойкой. Гук бы так и продолжал свою историю, если бы Тэхён не вонзился пальцами ему в мышцы, словно боясь поскользнуться на совершенно твёрдой поверхности.       Отвлёкшись от объятий, он заглянул в глаза Чонгука самой разбитостью и болезненным поцелуем впился тому в губы, не побоявшись разорвать мякоть в клочья. Не получилось Тэхёна счастливыми воспоминаниями накормить, он на подобные басни не клюёт — всё-таки рыба из самых хитрых. Так что хоть ты, Чонгук, тресни, а всё не то. Тэхёну покой, кажется, видится лишь в другой жизни. Там он получится серьёзнее и опасней, интересней, а пока вот топчется на капризной траектории, суровой предначертанности и борется с ней — вперёд и с песней, — вновь тащит Чонгука в спальню, опускается перед ним на колени, облизывая краснеющие губы понабравшим тишины языком.       И опять всё по новой, по отработанному плану, где стоны мешают соседям спать, где вкус латекса на языке остаётся ещё на несколько часов после бурного оргазма. Тэхёну, конечно, с Чонгуком здорово, он любит принимать и так же любяще отдавать. Он обожает до головокружений целоваться и несильно кусаться, после нежно зализывая следы зубов на чужой вкусной коже. Правда, сейчас, заглатывая член с пошлым хлюпаньем, он ходит по канату, натянутому над пропастью, на дне которой обитает Ким Тэхён, что любит персики и не плачет в общественных местах, где подают отвратительно дорогие для его пустого кармана коктейли.

***

      Чимин славился своими классными тусовками. Там всегда были целые кучи закусок, вреднючего фаст-фуда, пива, крепкой дряни, взятой по акции, и, конечно же, «открытых всему миру» девушек. Ради последнего к нему слеталась буквально половина университета, не скупясь накинуть с десяток долларов за проходной билет. Нехилый Чимин бизнес устроил, никогда в минус не уходил, а оттого любил таскать футболки от Gucci и чуть ли не рвущиеся на его заднице джинсы тоже, вероятно, от какого-нибудь дизайнера. Чимин был младше Тэхёна и Чонгука на полгода, учился на не пойми каком факультете, иногда заявляясь на рандомные пары чисто по приколу, дабы отметить своей милой мордашкой стены унылого универа.       Чимин и Тэхён познакомились случайно, когда на паре по химии их поставили в пару выполнять лабораторную работу. Примерно тогда Тэ понял, что этот пёстрый парнишка ни черта не смыслит в естественных науках и вообще попал в эту аудиторию случайно — подбросил монетку. Лабу пришлось делать в одиночку под аккомпанемент дурацких шуток Чимина и его неугомонного желания выпросить у Тэхёна номер телефона, дабы пригласить на свиданку и обыкновенную вписку — ввести в курс настоящей студенческой жизни. Подобное Тэхёну было совсем неинтересно, потому он старался игнорировать надоедливого напарника, который решил устроить вовремя самостоятельной работы бесплатный стендап.       Потому старательный Ким и раздолбай Пак просто не могли слиться воедино и стать ахуетительными друзьями, если бы не один интересный момент. То была зима, когда преподаватель по нейрофизиологии решил, что будет очень даже этично упомянуть перед целой аудиторией студентов о Чонгуке, который, являясь образцом худшего ученика на потоке (и уже отчисленного), был нагло и несогласованно пристроен в местное общежитие тихоней Ким Тэхёном. А к чему об этом было сказано вообще? Да так, как пример аморальщины. Чиминов нрав подобного дерьма выдержать не мог — не мог он выдержать и явной разбитости на лице Тэхёна, — потому он под свист с задних парт и ошалевший взгляд Тэ крыл преподавателя хуями, обвиняя в некомпетентности и тотальном неуважении к своим студентам.       За подобный бунт Чимин не вылетел лишь благодаря тем же самым хуям. После произошедшего (грандиозного по меркам всех параллелей) события его неоднократно видели около кабинета декана — всего раскрасневшегося, запыхавшегося, с болтающимся ремнём и довольной улыбкой. Тэ тогда утопал в извинениях и чуть не плакал от обиды и злости, ему было жаль, что из-за него (и Чонгука-дурака) Чимин попал в подобную ситуацию. Но тот лишь громко смеялся и лез с объятиями, приглашая на очередную вечеринку.       Более Тэхён не смел ему отказать.       Но.       — Ох, мы обязательно должны быть там? — в очередной раз спрашивает Тэхён у Чонгука, когда они останавливаются перед дверью шумной квартиры. Из-за неё доносятся биты чего-то электронного, а ещё довольные крики столпотворения незнакомых ртов.       — Да, чёрт возьми! — пыхтит Чонгук, нажимая на дверной звонок. (Свято верит, что его обязательно услышат за этим ужасным гулом). — Чимин меня забомбил сообщениями с самого утра, ещё и позвонить успел раза три, взяв обещание, что мы оба обязательно придём. И так уже в прошлый раз всё пропустили из-за работы, сегодня бы точно не смогли отмазаться, — Тэхён на вздохе кивает и сильнее сжимает ладонь Чонгука, чувствуя себя в этой многоэтажке, как в чужом аквариуме, где на входе отбирают жабры. И так сильно хочется домой, под горячий душ, а после одеяло, в чужие объятия, где нет зудящих над ухом людей и бессменной попсовой музыки любых вечеринок.       Дверь в квартиру открывается, когда Чонгук уже собирается позвонить Чимину на мобильник. Из душного, прокуренного помещения вываливается пара девушек — явно перебравших и готовых на всё, — они смеются и громко шепчутся между собой, оглядываясь на плетущихся позади таких же весёленьких парней. «Явно трахаться едут», — думает про себя Тэ и, следуя за Чонгуком, заходит в квартиру, оставляя визжащих от мерзких приставаний особ позади. В коридоре в шеренгу выстроились ящики с разнообразием спиртных напитков, свет приглушён, повсюду мелькают огоньки дешёвых сигарет и самокруток, некоторые подпевают знакомым песням, другие разговаривают на колкие темы на осеннем балконе, а Чимин под завывания гостей опрокидывает в себя шестой шот, намереваясь обогнать соперника и потешить своё самолюбие.       Тэхён смотрит на всё это без особого энтузиазма и вообще удивляется, как Чонгук, который от чертежей разве что поссать и поесть иногда отходит, так легко соглашается тратить в этом самодельном притоне своё драгоценное время. Он вообще очень быстро вливается в коллектив и буквально через пару минут пристраивается к Намджуну и его пиву с обсуждением какой-то документалки, доказывающей наличие пространственных искажений и десятка неизвестных нам миров. Тэхён не подслушивает, но с улыбкой наблюдает за их беседой, прислонившись к полупустому бару кухни. Мимо него снуют неизвестные, иногда пытаются заговорить, но быстро сбегают, чувствуя тотальную незаинтересованность собеседника. Тэ в местные компании совсем не рвётся, но и Чонгука из них не тащит, наслаждаясь своей любовью со стороны благодарного зрителя.       — И вот он здесь! — вопит Чимин из другого конца комнаты, бескультурно тычет пальцем в сторону притихшего Тэхёна и, бросив проигравшего второкурсника развозить слюни по столу, несётся к другу, запрыгивая на него и обвивая всеми конечностями. Тэ давит из себя улыбку, но даже не старается подхватить Чимина, не принимает правила этой бестолковой игры. А Пак не унимается: говорит-говорит, тянется за чистым пластиковым стаканчиком и плещет в него какое-то самодельное пойло, буквально вливая то в Тэхёна. Он морщится, закашливается и, матерясь, слепо ищет закуску, пока Чимин пляшет дикие танцы вокруг него, сбивает с толку да и вообще неимоверно раздражает.       Да, Чимина прорывает на разговоры. Он так по-светски запрыгивает на столешницу, поправляет выкрашенные в чёрный волосы, зато сползшую с плеча футболку не трогает, светит кем-то страстно покусанной кожей. Тэхён жуёт обнаруженное в холодильнике яблоко, слушает бубнёж над самым ухом и вздрагивает, когда Чимин ныряет ему холодной ладонью под свитер, щипая за сосок. Ну, это так — между делом. Эта бестия успевает напакостить, любит всё и сразу — любит чуть ли не всех, с гордостью считая половых партнёров. Тэхён же жалеет, что не захватил хотя бы парочку таблеток от головной боли: с не замолкающим Чимином ему анальгетик ой как не помешал бы.       И вся бы суть сейчас появиться рыцарю-Чонгуку, протянуть руку и вызволить Тэхёна из лап перевозбуждённого зверя-Пак Чимина. Но нет, Гук увлечённо беседует с Намджуном, лишь пару раз отрываясь и кидая в сторону Тэ слегка пьяную улыбку. Ну, хоть у кого-то всё хорошо, хоть кому-то повезло сегодня не стать мишенью Чимина, уготованной для продолжительных разговоров под градусом. И, кстати, о нём — Тэхёну опять подсовывают нечто алкогольное в руки и, подмигнув, просят на брудершафт, просят до дна. Отказы, конечно, не принимаются. Потому он корчится, вновь кусает кислое яблоко и даже успевает подхватить летящего со столешницы Чимина. Тот явно перебрал, балансирует из последних сил и маячит своими губами около губ Тэхёна, пытается сообразить очередную пару слов.       — Юнги не пришёл, — шепчет, обжигает своим спиртовым дыханием ухо Тэхёна, — ты заметил?       — Заметил, — хотя ни черта он не заметил. Ему как-то класть в этот момент на Юнги.       — Он такой мудак! — вскрикивает Чимин и поднимает в воздух кулак, будто бы грозит самому Богу расправой. Музыку ему всё же не удаётся перекричать, оттого он слегка раскисает и кладёт подбородок на плечо Тэхёна, продолжая проклинающий бубнёж в сторону Юнги и его (наверняка) ахуенного члена, который Чимин, кстати, так и не успел (пока ещё) повидать.       — Конечно мудак, самый настоящий, — поддакивает ему Тэ, а Чимин хмурится и слегка отодвигается, дабы разглядеть лицо друга в этой надымленной темноте (тесноте).       — Ты действительно так считаешь? — его голос звучит чересчур удивлённо, опешивши, а когда Тэхён твёрдо соглашается, то и вовсе пропадает, остаётся незамеченным, сглаженным великолепной читкой A$AP Rocky.       Дальше диалог совсем не ладится. Чимин замолкает, ковыряется пальцами в рванине джинсов, вытаскивает оттуда нитки и роняет на пол, подумывая наутро вызвать клининговую службу. В гостиной шумят совершенно пьяные студентики, шутят над потерявшими разум девчонками, предлагая тем продолжить банкет в другом месте. Кто поумней, сразу идут в отказ, а остальные смеются и неоднозначно тычут языком в щёку, зазывая в сторону ванной. Чонгук и Намджун давно ушли курить на балкон, продолжать обсуждать свои отдалённые темы — они полностью абстрагировались от местного контингента. Тэхён же, облокотившись о дверцу холодильника, до сих пор продолжает поддерживать пьяного в стельку Чимина, наблюдать за хаосом через приоткрытую дверь гостиной и желать поскорее убраться из этой обширной помойки. Отмыться и проблеваться, а после завалиться спать и забыть об этой потасканной вечеринке, как о страшном сне.       У Чимина же абсолютно другие планы. Он долго-долго думает, рассматривая соседнюю стену, а после шарится по карманам и достаёт с их дна косяк, довольно размахивая им в воздухе. Тэхён без просьб щёлкает зажигалкой, пока Чимин смачивает джойнт слюной, в надежде, что тот будет гореть медленнее и ровнее, а после поджигает, довольно затягиваясь. По кухне разлетается травянисто-удушливый запах, будто мама заварила чай из лавки бабульки, пропагандирующей домашнюю медицину, и сейчас позовёт лечить больное горло. Но всё, увы, гораздо хуже, и Чимин довольно дымит, позволяя своему и без того уплывшему мозгу окончательно развариться.       Тэхён на это действо смотрит снисходительно, а на предложение угоститься отвечает согласием, умело перехватывая косяк из чужих влажных губ. Чимин наблюдает за действиями парня с особым вниманием, щурится, когда тот спокойно вдыхает траву, не закашлявшись, и на улыбке выдыхает, умело пуская пар в сторону приоткрытого окна. Его руки не дрожат — они сталь, на глазах не выступает слёз, а дурь не успевает вылезть вместе с психотропом наружу. Чимин смотрит не с удивлением, а с глубокой думой; он принимает косяк лишь когда Чонгук возвращается с балкона и салютует вмиг ставшему улыбчивым Тэхёну. А тот ведёт себя будто чист, будто лишь пару раз пива хлебнул и теперь вот мучается с горе-другом, не даёт упасть и разбить затылок о твёрдый пол. Выглядит как герой, как великомученик, не иначе. Непонятную игру ведёт, разыгрывает спектакль в нескольких действиях, не позволяя начаться антракту.       Чимин же путается в мыслях. И дело совсем не в приятном джойнте, гуляющем между пухлых губ. Просто сейчас Чим совсем не видит Тэхёна насквозь, хотя раньше совершенно умело мог. И это, безусловно, настораживает. Это насилует последние крохи разумности.

***

      Чонгук оказался пьяным слишком быстро. Будучи влечённым разговорами с Намджуном, он принимал все предложенные извне стаканы, изредка морщась на крепком послевкусии. Пиво уже давненько покинуло его алкогольные радары, а вот джин — вероятно, из-за её переизбытка сейчас так мутит — часто мелькал своим еловым запашком подле носа. Чонгук, не классифицируя, вливал в себя всё подряд, и лишь когда решил выйти покурить, понял, что стоять на ногах уже не очень-то и способен. С подобной реакции своего организма он неподдельно удивился, игрушечно нахмурился даже, а Намджун с него рассмеялся, успев схватить покачнувшегося задушевного собеседника за плечи. Теперь полное градуса тело пора передавать в руки трезвенника Тэхёна.       Он так и торчал на кухне с Чимином, в молчании наблюдая за весельем в гостиной. Лицо его было непривычно хмурым, отрешённым, будто бы совсем чужим. Он словно оглушён, разбирается в этом качестве собственной тишины, где звон бьющихся бутылок и то слышен. Несуразица. Чимин тоже притих: расселся на столе, дымит, не шевелится, притворяется живым камнем (пыльным щебнем), но всё-таки жмурится (присматривается, концентрируется), когда Намджун заводит пьяного Чонгука, заплетающегося, путающегося в положении ног. Он прямиком кидается к Тэхёну с объятиями-поцелуями, шепчет что-то на ухо, а тот не спешит упрекать, запускает пальцы в чужие мягкие волосы и наслаждается, хихикая.       В темноте квартиры нет возможности заметить его покрасневшие белки глаз. Но Чимин и без солнечных лучей в курсе всего. Помимо прочего, он в курсе, что Тэ всякой дряни никогда на язык не пробовал, славился своей внегреховностью и правильностью, каждый чёртов раз отговаривая Пака от дозы. Сегодня произошёл коллапс, и ангел спустился с небес. Чимин склоняет голову набок, не моргает, бдит. Тэхён приветливо (как обычно) прощается со всеми, отшучивается: мол, да-да, Чонгук перебрал, совсем расклеился, и извините, конечно, но нам пора. Намджун пиздит что-то над ухом, мешается и, кажется, предлагает перекусить, но Чимин вновь затягивается, оставаясь в недвижимом положении ещё несколько минут, пока Тэхён и Чонгук не исчезают за входной дверью.       — Ангел никогда не спускался с небес, да? — серьёзно спрашивает он у пустоты. Намджун закашливается от чужих странных речей и, цокая, выхватывает у Чимина джойнт, принюхивается и материт парня, раздаёт несильные подзатыльники.       — Тебе опять трава в голову ударила, — констатирует, — давай слезай, — и, не встречая сопротивления, осторожно снимает Чимина со стола, усаживая на хлипкий стул. Ну, зато теперь ближе к земле будет.       — Нет-нет, — качает головой, — это кто-то другой приполз, понимаешь? Он не с небес, — и шарится по карманам, пока Намджун корчит лицо в гримасе недоумения, предполагая, что из-за привыкания, ненормальной симпатии к марихуане у Чимина сейчас происходит ощущение интеллектуального подъема. Обычное дело — теперь он воспринимает собственные мысли и слова как глубокие и философские, стремится поделиться своей «мудростью» с окружающими, хотя на деле несёт полную чушь.       Намджун лишь разводит руками — тут уже не помочь, клиника и диагноз налицо, — и всю часть тусовки остаётся подле накуренного Чимина. Он же, в свою очередь, собрав крупицы здравомыслия, черкает Чонгуку короткое сообщение и отправляет, начиная преданно ждать ответа. Больше никаких псевдомудростей не производит, нового джойнта или даже обычной сигаретки не просит, предпочитая вместо этого предаваться точечному воспроизведению образа Тэхёна сегодняшнего вечера в своей космической голове. И вроде бы всё ладно да складно. Пара ног и пара рук, взмах угольных ресниц, удивительная улыбка, созвездие родинок, монотонность и цветочный запах у края футболки. Всё кажется прежним, и Чимин буквально верит тому, что по-настоящему бредит, что ловит передоз.       Только проблемка, звено, поломка, что наделяет обкуренного парнишку сомнением — никакого нимба над головой Тэхёна, увы, не сыскалось. Получается, пора подавать в розыск?       Только решить для начала надо: пропал нимб или всё-таки человек?

***

      01:36 [Чимин]: Гук, перезвони мне.

***

      Тэхён и Чонгук заваливаются домой поздней ночью, когда свет во всех окнах многоэтажки давно погас. На входе они так неаккуратно, перебиваясь смешками и тычками в рёбра, снимают обувь и в обнимку пересекают гостиную, падая на нерасправленную кровать без осторожности и страха выломать пружины. От Чонгука неистово несёт алкоголем, от Тэхёна дымной ложью, оба корчат гримасы и, не сдерживая голоса, смеются, предчувствуя, как совсем скоро соседи начнут тарабанить по стенам, завидовать их лёгкому счастью и ненаигранной радости. Руки Тэхёна беспорядочно тянутся к лицу Чонгука, описывают его, как самый главный маршрут своей жизни, застревают на глазах и точёных бровях, шраме, снимающем площадь на щеке (и совершенно не платящем за приходящие счета!), в конце концов, он останавливается на губах и елозит по ним указательным пальцем, сбивает ранки и сухость.       Гук смотрит на него в этот момент, как на куст пионов в конце миловидного сада, и, кажется, даже трезвеет на какую-то сотую. Тэхён же кусает губу, смотрит загадкой и притворяется тем самым пай-мальчиком, который носит очки без диоптрий (ну, чтобы казаться старше), чтобы нравиться билетёрше, вахтёрше и грудастой папиной секретарше; но вот когда он садится обедать с друзьями и придаётся бурным сплетням, то снимает пиджак и становится почти семнадцатилетним. Вот таким он сейчас самозванцем выглядит, и Чонгука от такого Тэхёна ведёт, плющит напором, бетонной плитой этой тонкой многоэтажки. Сколько хочешь раз закрывай глаза или просто моргай, а его силуэт, лицо, приподнятые уголки губ где-то под веками чёткой фотокарточкой застряли, от неё не укрыться, не спрятаться — это символ адова круга нового.       В жилах у обоих вмиг сухо становится, не кровь, а мазут лужами по органам разлит. Или же по постели? И поцелуи, будто нефтяная плёнка тонкая, ложатся на кожу бесстрашно, бессонно, накрывая, как волна берег. И внутри один сплошной жар, сердце жгутами охвачено, цепкими скобами, оттого, кажется, совсем замедлило ход. Тэхён прислушивается на пробу к чужой груди, ухмыляется, ведёт по ней ладонями и тихонечко шепчет что-то себе под нос — молитву ли? Наверняка Чонгуку приговор. А он и без того готов сдаться — под остриё меча, пулю в грудь или пускай вспотевший лоб. Уже совершенно ровно и без разницы.       Ну, а Тэхён одобряет податливость, времени зря не теряет: опускается поцелуями на живот, шумит молнией джинсов и подцепляет их пояс на пару с боксёрами, тихонечко стягивая все слои одежды вниз. Чонгук следит за ним с прищуром, следит по картам и по стрелкам, читает всё по губам и между проклятых строк, ходит за Тэхёном по буквам и ухмылкам, дыханию, что чувствуется жаром на коже. Алкоголь уже практически выветрился, и на его смену пришла дичайшая примесь возбуждения — чистая дурь. Чонгуку хочется схватиться за эти выкрашенные волосы на чужой макушке и либо разодрать Тэхёну губы поцелуем, либо заставить эти замечательные губы заняться более интересным делом, которое они так прекрасно исполняют. Тэ будто бы всё понимает телепатически, но выбирает далеко не поцелуй, а смазку, что он обильно выливает на ладони, а после член Гука, дрогнувший от прохлады.       И хочется уже начать, как девственнику, с незначительной ласки стонать на повышенных октавах, окунуться в лихорадочность забытья. Тэхён ведь такой умелый, Тэхён ведь такой прекрасный, когда проходится языком по основанию члена, упивается, специально издаёт пошлые звуки, а после, не растрачиваясь на мелочь, заглатывает во всю длину, расслабляя глотку, пуская слезу наслаждения из-под опущенных угольных ресниц.       Эта ночь как настоящее забытье: хрип, стон, — он.       Он.       А он и без того знает себе цену. Знает, что на него открывается шикарный вид, будто на реку и мокрый парапет; знает, что уничтожает себя и Чонгука заодно, притворяясь генералом не враждующей армии. В отпуск ушёл, забросил винтовку и теперь пьёт чай в беседке около дома, хрустит печеньем, запивая то остывшим чаем. Такая себе высокопарная сказка. Даже самому в неё начинает так тошнотворно вериться, что хочется проверить истинность. Оттого Тэ так не вовремя выпускает член изо рта, хлюпает, утирая сперму в уголке рта и спрашивает, улыбаясь очаровательно:       — Эй, Чонгук, а ты бы узнал меня из тысячи?       Тот поднимается на локтях, такой раскрасневшийся и очевидно влюблённый.       — Конечно, — смотрит слишком уж обожаемо, — как тебя такого не узнать?       И эта фраза укладывается мягким маслом на чёрствый тост, который оставили плесневеть на столе ещё с месяц назад. Тэхён кивает одобряюще, водит ладонью по члену задумчиво, будто бы вообще не в процессе, совсем не здесь — не в этой Вселенной уж точно — и, надувши губы, ползёт по Чонгуку, давит кости, специально наступает коленом на область паха и выдыхает на ухо заманчивые речи.       — А давай не пойдём завтра никуда, — и целует нежно-нежно, без укусов и без жала, — ради меня давай?       — Ого, а ты записался в команду плохишей? — находит в себе силы для язвы Чонгук, оттого получает напором колена прямиком по возбуждению.       Но Тэхён не видит цель для обид, потому как можно скорее набрасывается с объятиями и поцелуями, елозит руками по чужому подтянутому торсу и вздрагивает, чувствуя тяжесть тёплых ладоней на своей неугомонной заднице. Нет, ну такую чудаковатую влюблённость ещё надо поискать! И Тэ отдаётся ей полностью, вновь и вновь глуша квартиру стонами, выкриками, которые всех постояльцев на входе в Ад встречать будут. А голос этот вкусной патокой ложится на плечи Чонгука, он же мучает и бьёт колоколом по голове, бьёт всю сонную ночь, когда оба вымотались и успели закрыть глаза. Он ничего кроме воздыханий Тэхёна больше не слышит, да и не желает — это всё-таки такое искусство, это первозданная красота.       Тэхён же знает, что красота порой обманчива.       Он сидит на кухонном подоконнике голый, мёрзнет, но нарочито забивает на одежду, безразлично мнёт сигарету между зубов, трёт прилипшую сперму на внутренней стороне бёдер и выбирает на чужом телефоне функцию удаления последних сообщений и звонков.

***

      Чимин же который раз за эту ночь слышит металлический голос в динамике: абонент временно недоступен, перезвоните позже.

The number is not available now, try to call back later.

***

      И на следующее утро они всё-таки никуда не идут. Тэхён зажимает потерянного Чонгука в ду́ше, небольно кусается и поцелуями уговаривает остаться вместе с ним под этими горячими каплями воды (которую наконец-то пустили по трубам). Тот противится по началу, но идея проваляться весь день в постели, перепачкать простынь снеками и газировкой, а уставшее тело отпечатками чужих нежных рук — звучит чересчур заманчиво. Она звучит буквально так, что от неё нельзя отказаться. Потому Чонгук идёт на уступки и благотворительностью сдаёт себя в рабство крепких объятий Тэхёна. Они даже телефоны условились выключить, перекрыть все входы и выходы, занавесить окна и спрятаться под одеяла. От кого? По сути, от самих себя.       Чонгук давненько так не расслаблялся. Его навязчивая идея сотворить из памяти доступное компьютерным технологиям хранилище (библиотеку) сводит с ума и не даёт лишний раз тратить время на развлечения. Четыре с небольшим года идёт эта неравная борьба человека с его глубоким мозгом — то есть борьба против естества? — и спасибо спонсорству Джина, но медленно Чонгук продвигается вперёд — к открытию века.       Правда, из-за этого они с Тэхёном видятся чересчур редко. И пускай они живут вместе, но одних встреч за завтраком и перед сном в спальне оказывается недостаточно. Иногда, конечно, удаётся выбраться на прогулку или ту же самую поганую вечеринку Чимина, но оно настолько редко, что, порой, Чонгуку хочется завязать со всем, перекрыть воду, погасить свет и просто устроиться на работу официантом, позабыв про зудящую мысль подчинить себе неописуемую силу в виде серого вещества под черепной коробкой. Но он знает — Тэхён не позволит подобному случиться. Этот парень был первым, кто Чонгука поддержал, разглядел среди бреда псевдогения зерно и посадил то в грунт, поливал, выхаживал, а теперь вот ждёт, когда ростки взойдут. Гук не подведёт — он уже готов вырваться за пределы всего сущего.       Тэхён ему свято верит, целует в уголок губ с привкусом газировки и верит, укутываясь поглубже в одеяло. Их чувства на другом уровне восприятия, висят в воздухе над миллионами людей золотой плитой — истинностью, — которая, обвалившись, погубит всю живность. По крайней мере, глазами Чонгука оно так и будет. Оттого он не считает один выпавший из графика день катастрофой. Он просто полной грудью наслаждается теплом Тэхёна под боком и его периодическим сопением, приправленным игрой бровей из-за насыщенного сна. Пробыть все сутки вместе — единственная драгоценность, что Гук ему может подарить. Но!       Но ещё чуть-чуть, и уже можно обещать целые горы, можно обещать домик у моря и сад с розами, можно обещать пса и беседку под звёздами, которые, кстати, тоже можно выкупить и назвать совершенно тёплым «Ким Тэхён». Чонгук верит в хороший конец своей долгой и кропотливой работы, потому смелется про себя утверждать, что ещё успеет вознести Тэхёна до самих небес. А пока он кротко целует его в губы, заправляет волосы за ухо и, театрально смахивая слезу, провожает в институт, проклиная сутки в их скоротечности. Хорошего всегда понемножку, да? А этого звёздного парнишку вообще следует в малых дозировках давать, иначе может вызвать привыкание. Кому как ни Чонгуку об этом знать, в конце концов. Он — главный зависимый.       А Тэхён зависимый его зависимостью, оттого с глубокой грустью едет в метро, а после бродит по институту, шаркает ногами по плитке, бесится, что всё у них так нескладно и будто бы даже далеко. Чонгука хочется как слепого щенка под рукой держать, но он (на языке мерзко верится «увы») псина умных кровей, из-за чего Тэ скоро не в одеяла будет кутаться, а одиночество. Чонгука ему всегда-всегда было мало. Не те дозировки, совсем не те.       — Тэ-хён, — по слогам и напевно. Голос Чимина выглядывает кошмаром из-за угла. Но Тэхён не ведётся на этот трюк: не позволяет себе даже толики эмоций, держит планку и здоровый вид лица. — Почему вчера не пришёл? — и закидывает руку на чужое плечо, давит не весом, но тоном, пытаясь вытянуть за удочку собственную разновидность золотой рыбки.       — Проспал, — ровно и без лишних пояснений.       — Вау, — Чимин склоняет голову и заглядывает Тэхёну в глазах, проводит своего рода эксперимент, хотя точно не числится в поступивших на химический факультет. — Где твоя педантичность? А? Ким Тэхён? — и последний вздрагивает, конечно. Его будто огрели пощёчиной или же мороз (зараза) пробрался под кожу, пробрался под кости, заставляя всего покрываться инеем.       Чимин гуляет по натянутым нервам Тэхёна, будто по проводам телефонной связи, которую вчера Ким собственноручно обрубил. И он не знает, что отвечать. Вернее, на что именно? Сам вопрос или же его реальный подтекст? Оттого тянет ужасно неестественную улыбку и спокойное: «Ну, не знаю, не знаю», одновременно с этим снимая с плеча руку Чимина. Слишком уж давит. Тот кивает, будто принимает ответ и продолжительно смотрит на спину удаляющегося друга, собирая из складок на его бежевой футболке пароли чужих цивилизаций.       А на телефон приходит сообщение: «абонент Чонгук снова в сети». Чимин вздыхает с облегчением.       Тэхён заходит в туалет и, осознав, что находится там один — срывается. Его коробит, качает, словно кораблик в дикий шторм, и он хватается за края раковины (прямо как за спасательный круг), включает воду и схаркивает пустую слюну, сгибаясь в несколько раз. Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Защитная плёнка — эмаль — идёт суровыми трещинами, перемотанные бинтами язвы вскрываются и источают гной, от которого за версту несёт, оттого хочется поскорее проблеваться. Но у Тэхёна отвратительный рвотный рефлекс. Он слишком часто попадал в неприятности, и теперь организм пообвык, отключая физиологические защитные реакции. Остаётся лишь скручиваться в одиночестве прокуренного туалета, дышать так, будто бы ловишь страшный астматический приступ, ходить по стеночке, боясь упасть и разбить черепушку. Его драный рот немо двигается, как у рыбы, волосы прилипают к вспотевшему лбу, а полные дрожи руки ищут среди вытряхнутых из сумки внутренностей нечто похожее на помощь. Но тут есть буквально всё — ручки, тетрадки, деньги, мятная жвачка, презервативы и салфетки, — всё, кроме необходимой сейчас дозы спокойствия.       И за дверью уже слышится гул компании парней. Тэхён, словно перепуганный зверь (глаза такие же бешеные), стынет на секунды, а после подрывается, ногами пинает по напольной грязной плитке всё своё шмотьё в одну из кабинок и сам же в неё забегает, щёлкая замком. Он забирается на бачок пыльного унитаза, подошвы обуви спускает на ободок и зажимает себе ладонью плотно рот, считает до тридцати, дышит животом, диафрагмой. В помещении парочка дураков обсуждает предстоящую защиту курсовой работы, изъясняется исключительно матом и совершенно не спешит выметаться.       Тэхёна же плющит, и он судорожно тянется к сумке, тихонечко дёргает её подклад, выпускает строчной шов. Руками он шарится по всей изнанке, чуть ли не воет, кусает губы до крови, поджимает пальцы на ногах и когда наконец-то находит крошечный пакетик с марками, чуть ли не хнычет молитву благодарностей. Не Богу, конечно. А самому себе умненькому, припасшему дозу на вот такой вот (всякий) случай. Тэхён отрывает один бумажный клочок от общей массы — тот с картинкой розового слона, который своим неимоверно крохотным хоботом ловит огромную бабочку, — и закидывает на язык, прикрывая глаза.       И всё-таки Чимин всегда действовал на него, как чёртов яд. Эта сука никогда просто так не виляла своим хвостом подле ног Тэхёна. Она вынюхивает слишком много лишнего, зрит главное, что удивительно для такого ограниченного и невероятно тупого человека — по сути обыкновенной шлюхи, не переживающий за положительный ВИЧ-тест.       Тэ с самого начала не хотел идти на последнюю вечеринку. Он чувствовал неладное, видел знак «стоп», останавливался, пытаясь и Чонгука затормозить. Но тот не мог отказать Чимину — Тэхён же не мог отказать Чонгуку. И вот он здесь — в грязной кабинке институтского туалета, проглатывает психоактивную слюну, провожает слухом разговоры наконец-то уходящих из помещения студентов и, отыскав в заднем кармашке сумке капли для глаз, обильно поливает ими свои зрачки, прекрасно зная, что те под влиянием капель не успеют расшириться.       Учебный день, конечно, автоматически откладывается. Тэхён прекрасно знает, что из-за действия всякой дряни он может вытворить полную ерунду, потому предпочитает отсидеться в кабинке, прийти в себя и под конец последней пары в расписании свинтить из института. Да и в любом случае, встать Тэхён не сможет ещё как минимум час — чересчур ослаб, давно не юзал, не закидывался. Просто казаться начало, что и без наркоты справится, всё-таки взрослый мальчик. А не вышло нихуя. И во всём виноват Чимин.       Конечно Чимин. Тэхён сильно-сильно сжимает челюсти, скрипит невидимым песком ненависти на них, желая харкнуть в лицо этому ублюдку, который решил, что совать нос не в своё дело, — его конкретная миссия. Пускай дальше ходит в местных знаменитостях, мочит джойнт и чужие члены в слюне и улыбается беззаботно, предлагая забить на скорый зачёт у самого мерзкого преподавателя всего универа. Пускай. Иначе — Тэхён склоняет голову резко, смотрит, будто через потолок, десяток стен, прямиком в кабинет второго этажа, где Чимин дремлет на задней парте, — иначе придётся вступать в переговоры, вести беседы совсем не на равных.       А из Тэхёна, кстати, совсем плохой парламентёр.       С ним вообще нельзя играть ни в какие игры — руки пооткусывает, бросит на корм бродягам, а после ещё и улыбнётся так невинно: мол, я не в курсе всех твоих проблем. Да и в любом случае — тебе не стоило самому себе их создавать. Практически логично. И Тэхён хочет надеяться, что Чимин эту логику тоже улавливает, а следовательно, позволяет списать своё подозрительно-странное поведение за наркотическое обострение, чуть ли не бэд трип. А то так ведь и друзьями можно перестать быть!       Ближе к вечеру Тэхён выбирается из своего прокуренного убежища: собирает вещички, оставшиеся марки прячет в дальний маленький карман, обязуясь сегодня вновь вернуть те на прежнее укромное место. Он смывает кровоподтёки на губах, поправляет взъерошенные волосы и ворот местами измятой куртки. Напоследок смотрит в зеркало — в отражении всё тот же Ким Тэхён. Ага. Значит, всё нормально, всё в порядке. И выходит из туалета в тихий коридор, направляясь прямиком к главному выходу.       Действие ЛСД ещё не закончилось, оттого Тэхён находится в приподнятом — окрылённом — настроении (состоянии), даже прощается с охранником и бодрым шагом пересекает границы турникета. И всё-таки марки Хосока безумно хороши в своём действии. Этакое успокоительное класса люкс; успокоительное, которое Тэхён выписал сам для себя, не доверяя свою жизнь разуму психотерапевта. Общество порицает, а он забивает хуй, не пытаясь слезть с «иглы». Просто главное, чтобы Чонгук ничего не узнал или остался на его стороне, принимая нестандартные способы лечения за единственно верные.       — Тэхён! — знакомый голос доносится со стороны главных ворот. Ого, вау — вот это закон подлости. Чонгук собственной (до пизды занятой) персоной решил выползти из своих чертежей и встретить Тэхёна с учёбы. Подобное бывало настолько редко, что трудно вспомнить прошлый раз. — Как ты?       — Теперь просто замечательно, — улыбается ему Тэ и, оглянувшись по сторонам, легко чмокает Чонгука в нос, в родинку под губой, отчего последний теряется, но явно радуется, словно ребёнок из песочницы. — Ты сегодня опять весь день работал? — и Чонгук, конечно, кивает положительно. Тэхён сам не знает, почему вдруг стал задавать риторические вопросы. Наверное, обстановку разряжает (хотя она только у него одного заряженная), подводит диалог к тому, чтобы можно было поскорее уйти с территории института и не наткнуться на…       — А ты Чимина не видел? — разрыв, и Тэхён, кажется, не дышит. Второй раз за день, хах. Ну что ж за хуйня такая? — Он хотел пересечься.

      Откуда ты знаешь?

      — А, Чимин, — Тэхён начинает идти вперёд, зная, что Чонгук обязательно пойдёт за ним, — он ушёл раньше, буквально час назад, — кидает через плечо, будто совсем не врёт, а такую обыденность рассказывает, — похмелье замучало, — и хихикает. Но как же хорошо, что Гук не может видеть его лицо. Оно — камень, ужасающая картина и дичайшая злоба, которая вот-вот выльется отравой изо рта.       — Серьёзно? — смешок подхватывает Чонгук и ускоряет шаг, догоняет. Как и пророчила логика. — Тогда увидимся с ним позже, — заключает, окончательно ровняясь плечом с плечом Тэхёна. Тот уже принимает свой обыкновенный простодушный облик и легко кивает Гуку, предлагая зайти в магазинчик на углу за парой баночек пива. Звучит согласие, а после начинается воодушевлённый монолог о продвижении в работе и новой цепочке нейронных связей, обнаруженной чисто случайно на сегодняшнем эксперименте.       Тэхён ни черта не слушает, но кивает вовремя, даже подбрасывает секундное удивлённое молчание, а сам весь покрывается сталью, обрастает мерзкой плесенью, лишаем, который своими спорами губит всю ясность ума, прорастает сорняком в глубине (клумбе) сердца. Тэхён не спешит от него избавиться, но действует быстро: убалтывает Чонгука, пока тот попивает пиво и жестикулирует, а после засыпает, оставляя свой телефон в беззащитном состоянии. Паролей на нём, конечно же, нет.       Тэхён пользуется моментом чертовски быстро. Он заботливо накрывает Чонгука пледом и целует в хмельные губы, а рукой достаёт телефон из заднего кармана. Тот на беззвучном. Как и всегда забыл после работы сменить режим. Но оно и к лучшему — шесть пропущенных от Чимина. Тэхён скалится, кривовато улыбается и печатает сообщение, прикрепляя на конце рандомный эмодзи — как в лучших традициях Чонгука.       А ответ приходит чуть ли не в эту же минуту, отчего Тэхёна коробит ещё больше, и он еле-еле сдерживает себя от порыва разбить смартфон к хуям. Нет-нет, Пак Чимин явно пересекает границы, он выплывает за буйки в грозный и одинокий океан, где водятся не только акулы, но и кое-что похуже. Они жалеть не станут точно. Как отгрызут выскочке руки-ноги, как повыдергают выкрашенные волоски, глаза вдавят поглубже в черепушку, рот же железными скобами заштопают, чтоб наконец-то перестал говорить попусту и вдаваться в подробности.       Да-а, и всё-таки Тэхён такой ужасный парламентёр.

***

      20:35 [Чонгук]: Эй, Чим, прости, что не отвечал. Давай пересечёмся в парке около твоего дома через час? Ты как? (^O^)／       20:36 [Чимин]: Буду ждать. И приходи один…

***

      Чимин живёт не в самом обустроенном районе — обычном таком. Здесь нет воодушевляющих пейзажей, нет площадки с шумными детьми или огромных торговых центров, камер наблюдения по периметру улицы. И людей в позднее время тут тоже нет. Тэхён знает, что все козыри в его колоде, оттого до места встречи идёт прогулочным шагом, выдыхая всю напряжённость через рот. Ему не от кого бегать — Тэ не жалкая жертва, он хищник, наточивший когти, обозлившийся, готовый рвать артерии, словно струны расстроенной гитары.       У него отличный план: без лишних слов и добавочных действий, в лучших традициях трагичных нуаров. Всё происходящее — предел, некая грань, и Тэхён был готов вечность её не переступать, жить жизнь своим графиком, расправлять простыни по утрам, покупать кретек блоками и глядеть на горизонт потухшими глазами. Он был готов волочить обыкновенное существование без эпиграфов и сносок, любить, как может, и ненавидеть с такой же отдачей, быть восприимчивым к похвале, а в моменты бессонницы вспоминать имена тех, кто в детстве нравился.       В общем — ничего необычного. Подобное едва ли можно обозвать успехом. Но Тэхёну нравилось. А теперь металлическая туча накрывает небо, деревья ломаются напополам, а бармен в любимом кабаке закрывает кассу на ключ, торопится домой, поворачиваясь к Тэхёну спиной, так неоднозначно напоминая об одиночестве. Он же вечность был у себя единственным. Такое чувство создавалось, будто тебя накрывает в дождливый вечер — а ты без зонта, конечно, — стоишь, наблюдаешь, как вода собирается в лужи, реки, озёра, мощные потоки, которые вливаются в море. Много-много разносортной воды сливается в один поток, а Тэхён смотрит на всё это, и на душе его становится так паршиво, так грустно и одиноко, что промокшая насквозь рубашка не имеет совершенно никакого значения.       Но как же Чонгук? — спросите Вы, — почему же он не спас Тэхёна от такой духоты?       А действительно.       Но, на самом деле, ответ прост: потому что Чонгук дурачок, разбирающийся исключительно в механизмах мозговой деятельности и шумном процессоре компьютера. Оттого, наверное, сейчас он спит спокойным сном, нежится под одеялом, совершенно не подозревая о своей монотонности в небольшой квартире. А вот Тэхён — в тотальном одиночестве — тяжёлой подошвой гасит осенние листья, считает барахлящие фонари, ощущая, как на нос ему порошит прохладная изморось. И в теле возникает неприятная влажность, будто облили ведром воды и пустили на прогулку в тропики. Хочется таять и тянуться ядовитым родником по мостовой, к ногам иссохшего Пак Чимина, готового проглотить пару литров якобы святой воды.       Тэхён усмехается со своих мыслей и тормозит у поворота, вглядывается в единственный силуэт, рассекающий парк. Чимин одет по-домашнему, вероятно, мёрзнет, чертыхается, переминаясь с ноги на ногу. Да, осень в этом году сожрала своей зябкостью местное население. Но Тэхён в куртке. Значит, отчасти непробиваем? Он хитрым зрачком — будто объективом камеры Пентагона — ещё раз разведывает обстановку и, понимая, что вокруг ни одной живой души, двигается в сторону Чимина, изредка поглядывающего на дисплей телефона. Видимо, время сверяет. Ну, здесь мог не переживать — Тэхён до пизды пунктуальный, особенно собираясь на встречу с дорогими друзьями.       Он подходит сзади настолько тихо, что Чимин совсем не реагирует, но стоит положить руку на плечо, то дёргается и резко поворачивается. По периметру мордашки гуляет замешательство, а за ним плетётся неприкрытый страх, из-за которого во рту становится смертельно сухо, а в голове пугающе пусто.       — Тэхён? — шепчет Чимин, приглядываясь. Опять что-то прощупывает — сука-ищейка, — но достаточно быстро возвращается в свои мысли, смахивает ночное наваждение, приосаниваясь, раскрывает плечи и заостряет брови к переносице. Чимин протрезвел от страха и, равняясь с Тэхёном, пропитался злобой. У обоих она забродившая. — Или же всё-таки «**»?       — Заткни пасть, — огрызается Тэхён, повышает тональности, будто свирепый гром в одиноком море. Настроение у него пиздец поганое, терпение на исходе, а по загривку начинают бродить тараканы кровососущего типа. Безнадёжно утрачивается фигура, форма, фактура и цвет — и вот Ким Тэхён не такой уж Ким Тэхён. Он куда-то скрылся, спрятался за кирпичный дом, выдавая за себя самого — кретина, у которого сахарный диабет и тяга к психотропам.       Чимин метит в детективы, он метит в замечающих каждое изменение в климате свидетелей. Хорошо играть в подобные игры, если в конце обязательно победит дружба. Но они с Тэхёном вроде как совершенно не друзья, даже, наверное, незнакомцы, потому следует быть осторожным и следить за действиями оппонента. А тот выглядит прохладно — над Тэ небеса вмиг начинают гнить и скукоживаться, становятся всё темней, — носком потрёпанной обуви он пинает пустую банку колы и хлопает себя по карманам, ищет, дует губы и недовольно цыкает. Чимин делает шаг назад, остерегается. Собака-ищейка чует неладное, чует неминуемый проигрыш, оттого телефон в руке сжимает как можно сильнее. Будто бы это поможет.       Тэхён же довольно улыбается и выуживает из пачки во внутреннем кармане куртки сигарету, жуёт ту меж зубов, быстренько чиркая зажигалкой. Фруктовый дымок разлетается над парнями: Тэ будто специально дымит, как паровоз, молчит, смотрит в упор — кажется, даже не моргает, — выдыхает всю дрянь прямиком Чимину в лицо. Тот не закашливается. Этот никотиновый туман обволакивает его плечи, обнимает крепко-крепко, становясь не бронёй, но изгородью. Тэхён готов без стука прорваться сквозь неё. Потому что — как бы горько это ни звучало, — но не могут быть они оба. Это перегруз для Вселенной. Чимин чересчур любопытен, чересчур болтлив, что, безусловно, Тэхёну лишь треплет нервы. Ну и зачем же такие выпады-жертвы? И без того достаточно досады от поражений, но мало удовольствия от побед. Тэ и без грузного (грустного) взгляда Чимина похож на инвалида, который знает дороги пустынь отчаянья лучше гидов. Поэтому, наверное, и выдаёт себя, более не гармонирует с окружающей средой.       — Угостить? — вновь выдыхает дым в лицо Чимину. Тот не успевает кивнуть, как Тэхён вновь лезет во внутренний карман, копошится, а дождь тем временем лишь усиливается.       И ничего не смогло бы повернуть время вспять. Момент звучит дребезжащей сиреной, над Чимином образуется купол, и он успевает лишь всхлипнуть, секундно дёрнуться влево, как нож — острый такой, длинный — оказывается всажен ему прямиком в грудину по самую рукоять. Тэхён и бровью не ведёт. «Угостил». Он ухом слышит крик, пробирающий до души, хрип, а сам крутит нож по часовой, дробя сердечную мышцу до состояния фарша. Чимин не держится более на ногах, хватается за свою Смерть, марает отпечатками, кровью, надеется наставить улик, не подозревая, что Тэхён совсем не в своей одежде, в стерильных перчатках и с безумной жаждой счастья на уме.       Чимин же теперь похож на мёртвую куклу, сдыхает медленно, по частям, барахтается в асфальтной луже, пока Тэхён самим Богом возвышается над ним, убирает нож и любуется, любуется чужими страданиями. Любуется, как кровь одинокими реками разливается по дорогам, наполняет пасмурный воздух ароматами стали и глубокой безысходности, которая искажённой миной застыла на личике некогда бывалого красавца всего института. Чимин хорош в своей погибели. И Тэхён ему улыбается — или же просто смеётся над ним, — ловит визуальный оргазм, прогоняет ток по конечностям, наконец-то вновь ощущая свою тотальную защищённость.       Да, диалога не вышло. Но с самого начала было обговорено, насколько Тэхён плохой парламентёр. И сейчас он докуривает сигарету, бросает окурок к тысячам подобных в помойку и, удостоив без пары секунд обездыханного друга сальным взглядом, разворачивается, направляется к остановке, надеясь добраться до дома быстрее грозовой тучи. Game over. Тэхён уничтожил вредителей. Дороги вновь принимают ровный вид, пропадает крутизна, от которой в горле сохло, и Тэ спокойно мнёт песок подошвой, зная, что следы смоет услужливый ливень.       И всё так хорошо, так идеально складывается, все язвы закрываются, лязг и скрежет в больной голове затихает, как вдруг хрип — предсмертный — долетает до ушей Тэхёна и остаётся там ночевать страшной панической атакой.       — Чонгук заметит, знаешь, — Чимин переворачивается на спину и закашливается страшным потоком крови. Тэхён стынет на повороте. — Чонгук обязательно заметит, что это ты, — звучит мёртвая усмешка, — ты — Дэхён…       И после этих слов по периметру парка воцаряется тишина. Лавочки стоят на своих прежних местах, фонари блекло освещают дорожки, бумажку из-под конфеты дерёт порыв ветра, а кошка из местной квартиры прячется под навесом, сверкая в ночи зеленоватыми светодиодами-глазами. В этом чёртовом парке всё стоит на своих — прежних — местах. И только Тэхён падает. Или же всё-таки…

Дэхён. Дэхён. Дэхён. ДЭХЁН. ДЭХЁН. ДЭХЁН. ДЭХЁНДЭХЁНДЭХЁНДЭХЁН.

      Он подрывается с места, спотыкаясь о ямы и непременно падая, поднимается, мажет грязными ладонями по куртке и продолжает бежать вперёд, игнорируя светофоры, редкие скопления подростков и прикемаривших таксистов. Молчаливый крик забивает рот, лунный свет засаленный слепит бешеный глаз, руки неистово дрожат, а пустота с каждым шагом лишь усиливается. Она затягивается жгутом на шее, останавливается, просит обернуться. Но Тэхён рвёт вперёд, бежит к окраинам города, к отбитой массе людей, чтобы удостовериться, отчитаться.       Выдох-вдох, выдох-вдох. Кажется — сдох.       Вот бы упаковкой успокоительного сейчас подавиться. Тэхён больной, прокажённый, у него в жилах пусто, под кожей эхо чужих духов. И он готов был ждать расстрела в рассветной неге, предстать перед судом, но не был готов слышать это противное скопление букв (имя) из кровавого рта Чимина. То верный яд, то предсмертный стон. Горло уже с концами содрано, коленки и ладони тоже. Бок отзывается колкостью. Тэхён попросту спятил, Тэхён себя выдал и теперь жрёт свинец катастрофической правды, забывая сглатывать слюну.       Он сам себя уничтожает, слушает, как стёкла у дряхлого домика дребезжат от его шагов, как скрипит дверь и половица, как бетонные скрижали сердца стынут, затихают, словно пристреленные зверьки. Тэхён врывается в одну из мокрых комнат, судорожно ищет выключатель, щупает стенку, будто собственную изнанку, и вздрагивает, когда под ногами пробегает голодная крыса. Её крохотные глаза наводят прицел на застывшего Тэхёна, мокрый, тоненький хвост колебательно шевелится из стороны в сторону, а усы дрожат из-за пережёвывания кусочка чего-то невнятного. И как только эта тварь сюда пробралась? Тэ хлопает ладонью по выключателю, тем самым испугав мерзкую животинку, а сам пересекает комнату, поднимается по гнилой лестнице на второй этаж, хватаясь за остатки перил. Высоты боится. Обувь его насквозь вымокла, хлюпает, за спиной вырастает горб, кости трещат, а кожа буграми ходит по телу. Или это просто кажется?       Тэхён не был здесь всего пару недель, но будто бы лет. И темноту прогонять страшно, хотя выключатель под рукой. Так и стоит он с минуту, пять, даже десять, грызёт щёку изнутри, ковыряется в мозговых структурах, пытаясь загасить участки волнения. Ну, в самом деле! Не к алтарю же выйти собирается, не прыгнуть с обрыва, случайно позабыв надеть парашют. Нет-нет. (Хотя лучше уж это). Оттого Тэ одним щелчком заставляет комнату предстать под светом тусклой лампочки, качающейся на оголённом шнуре. По периметру пусто — один центр занят стеклянным кубом, выдающим себя за аристократа в этом обшарпанном местечке. Но оно и правда — Тэхён вымолил Хосока буквально за сутки достать ему сие творение, хоть из-под земли, но достать куб из толстого, полностью прозрачного стекла, с крышкой, замком и литрами формалина (как бонус).       И теперь Тэ шагами измеряет комнату, наблюдает за кубом, будто у того ноги-руки вырастут, а после и клыки, которые прокусят сонную артерию и загубят окончательно. Но нет, всё на прежних местах, и Тэхён скрепит половицей, шаркает обувью, безумно улыбается — неестественно тянет уголки губ в стороны, — а потом резко обрывается, как перетянутая струна гитары, рвётся, начинает рыдать, падает на колени, ползёт к кубу, словно мелкая букашка, собирающая своими лапками всякий мусор. И Тэхён громко всхлипывает, воет, с силой ударяя кулаком по толстому стеклу. Тому всё ровно, а вот костяшки начинают кровить. Приступ астмы подкатывает к глотке — но это всё психологическое, конечно, — заставляет бухнуться на пол и между строк, между хрипов и слёзных харканий выдавить:       — Даже будучи мёртвым, ты не даёшь мне право быть счастливым, — и новая порция отчаянной соли подступает к глазам, обдаёт таким великим отчаяньем, что хочется блевать желчью, дабы поскорее избавиться от спазмических жгутов желудка. — Ну почему, Тэхён? Чёртов, чёртов Ким Тэхён, — а Тэхён — тот самый Тэхён — в позе эмбриона, плавает в формалине, режет зрачок своими разметавшимися в пространстве волосами цвета пшеницы, своей мёртвой грацией и родинкой на кончике носа. Убивает.       И да, Дэхён всё продумал до безупречности. Вы ведь понимаете, что ошибки допустить было нельзя?       Братья-близнецы.       На первый взгляд никаких отличий, даже такое дикое ощущение складывалось, что природа двух людей по одному трафарету обвела, а рука её при этом ни разу не дрогнула. Но это лишь на первый взгляд. Один мальчишка — любовь во взгляде, тёплая ладонь — был взращён небесами, пушистыми скоплениями облаков и ангельским крылом; другой же — со сталью языка и пружиной грубости в действиях, — казалось, вскарабкался из самой Преисподней, где был облюбован Сатаной и криками скитальцев. Да, Дэхён числился противной плесенью, наростом, опухолью меж рёбер — пролетал по всем параметрам. Тэхён же рос самим светом, питал страсть к бабочкам, полнолуниям и своему братцу, которого отчего-то явно любили меньше. Ну, наверное, не стоило ему разбивать окно на мансарде, не стоило красть из магазина жвачку, не стоило давить котёнка колёсами велосипеда, не стоило грубить отцу и матери, обещаясь не дожить до восемнадцати, не стоило сбегать из дома, а возвращаться покусанному чужими зубами, в грязной рубашке и разодранными коленями, не стоило портить всё при помощи своего дрянного (порытого язвами) языка.       Не стоило.       Никто так и не смог понять, отчего вышла такая колоссальная разница. Отчего Дэхён вновь и вновь тащит заразу в семью, распространяет гниль, пока Тэхён эту гниль тщательно подтирает, извиняясь за брата. Отец и мать не ценили подобное повиновение якобы отродью, игнорировали всё существо Дэхёна, а Тэхён, напротив, любил прятаться с ним под одним одеялом и читать сказки, говорить о всяком, а потом уже и глушить баночки пива, слушая, как ругаются родители этажом ниже. Их нельзя было назвать образцовой семьёй, но настоящими братьями — однозначно. Несмотря на свою мерзость, Дэхён обожал Тэхёна всем сердцем, готов за него был драться-кусаться, лезть под удары, надеясь ещё хотя бы разок увидеть обращённую к себе улыбку Тэ. Слишком уж она душу грела, развозила среди грязи настоящее золото.       И, казалось, таких уже не разлучить. Сколько бы родители ни пытались их оттащить за уши, за километры, забросить в разные города, институты, районы и жизни, а Дэхён всё равно полз к брату — побитой псиной, несуразной массой, но к нему одному. Тэхён всегда встречал объятиями, гладил у уха, шептал всякое и отогревал чаем с самодельным печеньем. Ещё и шутил: мол, печенье напёк любовник — молодой, с золотыми кудрями и остановившимися часами на запястье — так что будь, Дэхён, осторожней, а-то он у меня ревнивый. Вот говорил такое несуразное и улыбался, улыбался побитому жизнью брату. Казалось, Тэхён был готов предоставить своему неблагополучному отражению всего себя, принять любого и возлюбить; Дэхён же, в свою очередь, обещал ему чуть ли не шкуру, всю собственную жизнь без крохи и зерницы. Ничего для тебя не жалко!       А потом появился Чонгук.       Чон Чонгук — повёрнутый на науке паренёк, с вылетающей из правого глаза линзой, папкой чертежей и крошечным шрамиком на щеке. Дэхёну всегда хотелось узнать, откуда тот появился — драка или же случайность? — но, увы, такой возможности ему так и не представилось. Чонгук при первой же встрече с Тэхёном вцепился в него карамельным взглядом и возлюбил, подобно божеству, заковал колющим чувством в сердце, забывая про всех прочих. Он не оценил идентичного — буквально (без пары вещей) копию — брата, что всегда была где-то подле, и в момент первого знакомства совершенно не проявлял к Дэхёну интерес, зацикливая нежную улыбку на утонувшем в бежевом свитере Тэ.       Примерно в этот момент Дэхён обнаружил, что пошёл трещинами. Он спотыкался на ровном месте, резался остриём ножа, пока кромсал овощи в салат, садился на совершенно незнакомый автобус и уезжал в другой конец города, вошкался со всяким сбродом, а наутро понимал, что который по счёту раз ошибается пуговицами, застёгивая рубашку. В рюкзаке Дэхёна вдруг обнаружился огромный ком недосказанности, озлобленности — дичайшей зависти, от которой лопаются тромбы, лопаются те единичные крохи обожания, которые всю свою прокажённую жизнь он питал лишь к одному человечку, что ужасно замечательно смеётся и имеет ненормальное пристрастие к ботанике.       У Дэхёна стал образовываться хлам в районе сердца, он перестал брать трубки, отвечать на сообщения, пропал с радаров, из-за чего заставил Тэхёна бить тревогу и паниковать, чуть ли не кидаться обыскивать морги. И Дэхён рад бы быть найденным, да только знает, что притащится за ним, беглецом, не только брат, а ещё и Чонгук, при виде которого уже хочется выпрыгивать из окон, биться головой о стену, погибать, увядать всем естеством. Потому пришлось отдаляться, прятаться по окраинам, спасть со всякими и очень даже теми, дымить с Хосоком в обшарпанном кабинете клуба и помогать с продажей товара, тем самым, зарабатывая хорошие деньги. Не лучший образ жизни, но Дэхёну под стать, он на большее никогда и не претендовал.       Но Тэхёна всё это дерьмо не устраивало. Он нарывался — если объяснить простым языком. Была у Тэ привычка безудержно волноваться. Потому он в поисках брата обрывал телефонные провода, обшаривал переходы и кабаки, рыскал на местах старого проживания и — видимо, благодаря, магической связи близнецов, — находил Дэхёна в очередном убитом притоне, с расширенными зрачками, «усами» порошка под носом и торчавшим из штанов членом. Зрелище не из лучших, но Тэ не брезговал: забирал парня, отвозил к себе, отпаивал-отмывал-отмаливал, укладывал спать на кровать, на лучшую подушку, под самое тёплое одеяло, а сам ютился на диванчике в гостиной. На пару с Чонгуком, конечно.       И вот представьте себе картину: Дэхён просыпается весь измятый, приплющенный прошлой ночью и чистой дурью, шумно хлебает воду из стакана, заботливо оставленного Тэхёном на прикроватной тумбочке, а затем — в одних боксёрах — плетётся на кухню, сверкает десятком засосов, исколотыми венами и синичищами под глазами. А на кухне сидит Чонгук — весь такой замечательный, пьёт кофе, листает новостную ленту в телефоне, а с застывшим в проёме Дэхёном здоровается бодро, даже рукой машет, приглашая к столу. Какая отвратительная мерзость!       Кто?       Ну, я же! Я!       Дэхён тогда просто схватил первые попавшиеся под руку шмотки и выбежал на лестничную клетку, слёзно закусывая губу. Мерзость, мерзость, мерзость. Вся эта замечательная жизнь была явно не для такого, как он; он был на том этаже, в жизни этих людей — жизни и мыслях Чонгука — лишний. Оно убивало. И Дэхён с пущей силой ударялся в запрещённые вещества. Прятался уже более тщательно, выходил на связь исключительно раз в месяц, иногда соглашался на краткосрочные встречи с Тэхёном — только с ним одним, чтобы исключительный тет-а-тет, — а надевал на эти выходы всегда одну и ту же футболку, которую он по счастливой случайности прихватил из квартиры. Тэхён футболку Чонгука узнавал каждый чёртов раз, но молчал, печальными нотами голоса умоляя Дэхёна вернуться, поселиться где-нибудь рядышком (под крылом) и завязать со всеми кошмарами. Но тот лишь вальяжно курил крикет, отказывался от ужина и на прощание забывал крепко обнимать, даже не оборачивался.       В Тэхёна поведение брата стреляло шаровой молнией — на убой, — и он терял всякую надежду, спасаясь лишь поцелуями Чонгука и его заботливым «Всё обязательно будет хорошо». У Дэхёна не было такого вот Чонгука, потому, наверное, он конкретно догнивал и в один из вторников, когда слизывал с члена Хосока дурь, понял, что в его жизни счастья ни черта и не было. Целое ничтожество эндорфинов. И от этой мысли крутило живот, её нахождение на подкорке сознания губило парня, оттого он искал своё спасение — искал своего великомученика. На деле — того самого крайнего. Кого? Кого? Кого же? КОГО? И тут, конечно, под зоркий глаз попадает лик Тэхёна — безоблачный, ясный.       О!       Ты! Да это же ты во всём виноват! Ты меня уничтожил, да ты мне всю жизнь испортил! Ты! Ты — Ким Тэхён!       Дэхён этой идей пропитался, как лимонный чизкейк сиропом, и с каждым днём всё больше и больше ненавидел брата. Переставал отвечать на сообщения, ловил трипы и машины богатых дядечек, клялся небу в скорой смерти и гулял по парапету, собирая под ногами толпу зевак. Да, Дэхён потихонечку, медленно, но так уверенно сходил с ума. Примеси Хосока и алкоголь на завтрак давали знать о себе, оттого пару раз приходилось обращаться ко врачу за чудесной таблеткой. Тот лишь разводил руками, предлагал хорошие клиники для реабилитации зависимых и сеансы психотерапии, обещая, что через год с небольшим Дэхён вернётся к нормальной жизни.       А Дэхён столбенел, осознавал, что нормальной жизни у него никогда не было, а значит, и пытаться не стоит. Потому кивал болванчиком, брал визитку и, выбросив её в первую попавшуюся мусорку, ехал на окраины, развлекаясь, как в последний раз. Существование Дэхёна катилось к Дьяволу в объятия, но он на этот счёт особо не расстраивался, заливал глотку крепким и шагал вперёд, стучал брендовой обувью по тротуарам, цеплял всяких, а потом оказывался избитым в драных домах, чьи хозяева никому неизвестны.       В одном из таких домов он и встретил Тэхёна. Тот чуть не рыдал, весь дрожал, хватался за плечи Дэхёна, тряс его, кричал что-то на ухо, ослеплял своей отчаянной миной. Следов той самой замечательной улыбки не осталось. Оттого шестерёнки его сердца давали сбой, схемы клинили, осознание своей мразоты топило лёгкие. Ведь стоит оступиться в собственную биографию — сразу жуть, и жить совсем не хочется. Дэхён не таким уж замечательным вышел: был чересчур буйным, языкастым, любил шляться поздней ночью по сутулым районам и ловить губами чужие искусанные, он любил пробовать недозволенное, напиваться в хлам и снюхивать дурь с чужой смуглой спины, целовать загривки и опять разочаровывать родителей. Опять и опять. Оно водоворот, колесо обозрения. А Тэхён, Тэхён…       — Давай уйдём отсюда! — кричал он, путаясь в слезах. — Прекрати от меня прятаться, прошу! Я без тебя с ума схожу, я скучаю и хочу, чтобы всё было как раньше.       Как раньше. Дэхён любил это «раньше», любил объятия брата и сказки перед сном, любил одно ведро мороженого на двоих, любил яркую улыбку, любил того, кто никогда не казал спину и так же в ответ любил.       — Давай ты будешь жить с нами, со мной и Чонгуком, — сбивчиво шептал Тэ, обнимая парня крепко-крепко. И, наверное, из-за лавины тревожности, пережитого стресса Тэхён не заметил, как на чужом имени напряглась спина брата, тело вытянулось, словно струна. — Я с ним уже говорил, он совсем не против, он уже нас ждёт!       Чонгука Дэхён тоже любил.       Оттого, наверное, не дрогнув, всадил Тэхёну в шею нож, повалил на лопатки и долго-долго любовался его предсмертными всхлипами, кровавой пеной изо рта и закатившимися к небу глазницами. Никакой предсмертной речи не последовало. Тэхён взмахнул пару раз своими угольными ресницами, отразил в глазах лицо брата — своего убийцы — и без сопротивлений перестал дышать, будто бы очень даже ждал такого конца и, не разочаровавшись, отошёл в Рай, вероятно. Руки Тэхёна не были подготовлены к драке, он совсем не желал победы, оттого растёкся лужей запаха стали.       Дэхён же тогда понял, что нет разницы, что ты режешь в конце дождливого августа — сочный апельсин или свою сердечную любовь.       Никакой тоски и грусти не было, желания повернуть время вспять тоже. Дело сделано, и кровь фонтанирует из смачной раны, пачкая пол. Дэхён опять закурил, посидел подле брата, растрепал ему волосы, как делал каждый раз при встрече, смахнул пепел на терявшую краски щеку и чмокнул в макушку — это на прощание, горячо и с нежностью. Тэхён же смотрел в ответ пустым взглядом, таким совершенным, неприкасаемым, что все мысли Дэхёна вдруг сами сошлись воедино, образовали луч просвещения, и он, подорвавшись, набрал Хосока, обвалив на его прокуренную голову просьбу о колбе, нет, огромном ящике или нет-нет — кубе. Вот оно. Да, прозрачном кубе, в котором, порой, выставляют экспонаты в музеях, чтобы удивить людей находками древнейших цивилизаций.       Спустя стуки просьба была исполнена, формалин под покровом ночи доставлен к нужному — доживающему свои последние года — дому. Хосок не задавал лишних вопросов, перерос уже тот период, когда хочется быть героем и лезть в чужие дела. Он лишь оставил всё необходимое и, окинув просветлевшего за день Дэхёна взглядом, кивнул: мол, ты сам знаешь, что делать, я тебе не помощник. Тот мягко улыбнулся и в благодарность хотел отвалить зелёных, которых немало заработал за годы серой жизни. Но Хосок с него взял лишь обещание заглянуть на днях в «Papillon», пропустить по стаканчику. Деньги ему не к чему, а вот настоящих друзей всегда не хватало. Дэхён согласился и, шурша пакетами брендовых шмоток, удалился за косую дверь дома.       Горячо любимого брата он просто не мог оставить вот таким неуместным, он не мог его буквально обделить, потому смотался в город, прикупил белоснежную атласную рубашку с широким воротником, наглаженные брюки и парочку побрякушек, к которым рука сама потянулась. Тэхёна было решено привести в порядок: всего отмыть, сделать причёску, рану заштопать на скорую руку и приодеть в новенькие вещи. Дэхён в этот момент чувствовал себя таким замечательным, таким заботливым, что, заливая аккуратно уложенное в куб тело, не переставал улыбаться, любить всю эту ситуацию, которая казалась его больному разуму подобной семейному ужину или забавной прогулке с братом. Но тот находился в замороженном состоянии, пропитывался спиртом, уже собирался всплыть к поверхности, как толстая крышка захлопнулась над его пшеничной черепушкой.       И картина перед Дэхёном предстала невероятная: он даже опустился на колени, натянул уголки губ кверху и, вздохнув негромко, ощутил, как по щекам ползут слёзы. Чувств не было — лишь понятное ему одному спокойствие. Спокойствие, подобное райскому облаку, руке Бога на твоей глупой голове. Дэхён был готов обосноваться у подножья стеклянного куба на целые годы, под боком своего воздушного брата, и вечно любоваться неповторимостью его линий; он был готов построить вокруг подобие дворца, который бы имел право ютить в себе творение искусства, ребёнка совершенства. Но…       Но на телефон Тэхёна пришло сообщение.       От Чонгука, конечно.       И примерно в этот момент в нездоровую голову Дэхёна пришла такая же нездоровая мысль. Она заняла там глобальное место, заставила действовать, высветлять волосы дешёвой краской в общественном туалете, вынимать пирсинг из языка и хрящей, отстирывать кровавую одежду брата и материться, понимая, что та не успевает высохнуть к срокам. Дэхён выбросил сим-карту из телефона Тэхёна, начистил его сапоги и, в последний раз взглянув на совершенный куб — неповторимое блаженство, — щёлкнул выключателем, погружая дом в печальный мрак. Дверь запер на ржавый ключ, оглянулся для безопасности, подметил координаты, пустующие дома по соседству и с самых окраин пошёл пешком до Сеула, изнурял себя, не смотря под ноги, окуная обувь в неглубокие лужи.       Да, занять место Тэхёна стало гениальным прорывом пыльного серого вещества бывалого торчка. Он пиздец собой гордился, любовался отражением в витринах магазинов, замечая, что он и есть собственный брат-близнец — Ким Дэхён и есть тот самый прелестный Ким Тэхён. Это било под дых приятной негой, чуть ли не сухим оргазмом. Оставалось пройти лишь самую важную проверку — без прикрас самую важную в жизни Дэхёна, — он должен был проскочить через сканер глаз Чонгука. Чонгука, что Тэхёна облюбовал, возвёл в ранг Ангелов и каждую ночь грел объятиями, которым каждый, даже давно обручённый, позавидовал бы.       И вот Дэхён набирает всё тот же старый пароль от квартиры, слушает, как сердце бьётся в ушах, стоит в прихожей, боится поднять взгляд — проиграть на вступительной же ноте. Но Чонгук заговаривает первым, выглядит обеспокоенным, но не перепуганным, будто бы просто отчитывает, не прогоняет. И Дэхён смелеет, он делает шаг вперёд, цепляется руками за чужие плечи, целует шрам на щеке — как и мечтал последние пять лет, — а после и сами губы, не получая в ответ отторжения. Движения Чонгука заманчиво нежны и осторожны, он тихо хмыкает, получая укусы, и, распластавшись по кровати, говорит Тэхёну, как сильно его любит. Любит и никогда никому не отдаст, никогда не сбежит и обязательно сбережёт.       Но вот незадача — обещать обещал, а отличить правду от лжи не смог, одного в другом не рассмотрел. Гений, хах.       Дэхёну это было только на руку, и он довольно быстро приспособился к Чонгуку, к такой вот солнечной жизни. Он мысленно делал заметки, учился готовить, отличать учебники зоологии и ботаники, курил лишь самые лёгкие сигареты (от кретека с концами отказался), не забывал убираться и квадратно улыбаться окружающим. Последнее получалось неидеально, но Гук вёлся, он вёлся на всю эту ерунду, словно маленький мальчик, чем только разогревал (на ржавой сковороде) загнившее сердце Дэхёна. Его будто разбудили от долго сна и сразу же окунули в поля ароматных цветов, обсыпали поцелуями лепестков и позволили счастливо жить, просыпаясь по утрам от тяжести чужой руки на талии. Оно всё так привлекало забитого судьбой парня, завлекало, что он медленно стал забывать про Тэхёна и куб, про горечь безлюбовья и запахи окраин.       Как вдруг появился Чимин.       Чимина Дэхён ненавидел. Ненавидел люто, с самой первой встречи относя его к категории неприятностей. И совсем не зря, как оказалось. Дэхён облажался. Он не знал, что Тэхён настолько божественный, что даже травы не пробовал, что вёл себя слегка иначе и не прятался ото всех на кухне, после выключая телефоны себе и Чонгуку. Чимин оказался умнее, он переиграл всех, кроме острия ножа. Он бы мог ещё так долго морозить Дэхёну мозги своим нахождением подле, но предпочёл влезть не в своё дело и подохнуть непривлекательной смертью — посреди дождливого парка в свои недалёкие двадцать четыре.       О смерти Тэхёна никто не должен был узнать. Ни мама с папой, ни Чонгук, ни судмедэксперты и дознаватели, ни власти и местное население. И план Дэхёна отлично бы сработал, он был без шуток безупречным, выструганным извилинами отчаяния. А оно, как многим наверняка известно, отличается особенной изысканностью. Но Чимин, но чёртов Пак Чимин смог испортить всё. Он даже начал действовать, копать и доносить. Дэхён уверен, что должен был его убрать, другого выхода просто не предусматривалось, никаких запасных планов «Б». Ведь иначе его счастливая жизнь с Чонгуком, его жизнь с обязательными поцелуями по утрам могла пойти трещинами. Подобное допустить — смерти подобно. Дэхён же взялся быть счастливым, он буквально самого себя уничтожил за это, обменял личность и имя, лик и остроту походки.       Ты оправдан, Господи, ты тысячу раз оправдан! — кричит адский суд, заглушая плач Ангелов.       И Дэхён впечатывается спиной в стенку куба, прижимает ноги к груди и пустовато глядит в сторону, через стены и целые города. Тэхён позади него молчит, не тянется с объятиями и пахнет холодом, пахнет незнакомцем. Так и сидят они в полутьме вдвоём, признают, что совсем не те, за кого себя выдают, молча прядут паутины сожалений, совершенно не зная, что же делать дальше. И телефон опять обрывают звонки Чонгука, дождь за окном превращается в туман, корни пшеничных волос отрасли, формалин воняет жутко, крыса грызёт свой же хвост — самоубивается, — а Дэхён крошится.       И приходит боль. Боль чудовищная, боль правильная, боль краткая. Дэхёну даже не нужна вода, чтобы ощутить, как он тонет. На этот раз маловероятно, что всплывёт, что справится. Потому что вилка, которой он ел собственносочинённую ложь, сейчас зубцами воткнута ему в лоб, а в руках покоится окровавленный нож. На его кончике (на его счету) уже две невинные жизни. И Дэхён где-то слышал такую глупую глупость: мол, Бог любит троицу. Пускай он дичайший атеист, безбожник, отрицатель чистейшего сорта чести и доброты, но сейчас отчего-то во всю эту ерунду верит, приставляет нож к запястью — координаты: прямо по вене, — и…       И…

***

Flёur — Formalin

      И Тэхён с крупным вздрогом снимает очки виртуальной реальности. Он откидывает их в сторону, а сам отползает от системы проводов назад, промаргивается, не отзываясь на перепуганные крики Чонгука. Пот ползёт по спине склизкими червяками, кости театрально хрустят — ну, будто бы совсем ненастоящие, муляж, — в голове всё путается, словно её кто-то потряс, как новогодний шар, и теперь любуется мозгопадом. Тэхён нащупывает стену и прижимается к ней, держится за плечо разволновавшегося Чонгука, оглядывается по сторонам, потихонечку приходя в себя. Вот диван — мягкий-мягкий, на нём удобно спать и трахаться, — вот ковёр и его давно не пылесосили, вот две кружки с кофе на столе и недоеденный круассан, вот приоткрытое окно и двенадцатый этаж, за окном которого накрапывает редкий дождь. Конец августа вновь не радует Сеул.       Да, не та реальность.       — Тэ, с тобой всё в порядке? — трясётся подле Чонгук, сверяет что-то на экране мощного компьютера с тремя мониторами, стучит по клавишам, волнительно перебирая диаграммы. — Я так внимательно следил за твоими ощущениями, я просто не мог чего-то упустить. Сейчас попробую сверить показания деятельности мозга в первой фазе погружения с нормой, — тараторит он. Тэхён лишь усмехается и мягко проводит по его спине ладонью, успокаивает встревоженного гения.       — Эй, со мной всё в порядке, — тянет устало, легонько щипая Чонгука за плечо, из-за чего тот вздрагивает, сбиваясь с чтения скакнувших графиков. — Просто всё получилось чересчур… чересчур реалистично, понимаешь? Я испугался, — признаётся и улыбается, пока Чонгук роняет голову на клавиатуру, вздыхая с облегчением.       Он и без того тревожился за своего подопытного, а тут ещё такой казус. Нет, конечно, Чонгук с самого начала знал, что визуализация воспоминаний — это сложный и тяжёлый для восприятия мозга момент. Особенно он сложен тем, что преподносится через игру, некую виртуальную реальность, которая создаётся через картины памяти подключенного к проводам человека. Подобное — огромный прогресс в науке, это место в списке лауреатов на Нобелевскую премию, не иначе; это огромные гонорары и известность, благодаря которой на Гука уже начинают сыпаться контракты от крупнейших корпораций. Но он отказывается, остаётся на месте в компании Джина, чем только повышает интерес публики и торги местных акций.       Да, жизнь явно пошла в гору, и Чонгук греет в закладках браузера объявление о продаже домика в скандинавском стиле с небольшим садиком подле и кованой беседкой на заднем дворе, обвитой розами. Ещё самая капля, и он купит эту роскошь, подарит Тэхёну, который был с самого начала и намерен оставаться до самого конца. Его тёплая рука грела макушку Чонгука в моменты, когда хотелось сдаться больше всего, когда первые эксперименты носили красную печать «провал». Тэ был рядышком и поддерживал, не отпускал из объятий веры, отогревал кружкой кофе в бессонные ночи за визуализированными схемами. И вот всё подошло к логическому завершению — спустя пять лет Чонгуку улыбается победа, происходит прорыв, после которого он официально подтверждает свой статус гения.       — Что ты такое видел? — спрашивает Чонгук, поворачивая голову к потрёпанному Тэхёну. Тот моргает заторможенно и морщит нос, будто какую неприятность учуял. — Совсем плохо? — он тянется рукой к чужой бледной щеке и нежно гладит, заправляет пшеничные волосы за ухо, наслаждаясь их мягкостью.       — Больше странно, — жмёт плечами, — удалишь данные? — Чонгук щурится, не отвечает. — Ты обещал, — Тэхён не давит голосом, но взглядом выражает сталь, а когда ему кивают, то перехватывает руку Гука и, прижав к обкусанным в бессознательном состоянии губам, еле заметно целует, оставляя печати собственных цивилизаций. За столько лет Чонгук весь в таких любовных печатях ходит. — Не принесёшь мне воды? После таких экспериментов в глотке пустынно, — Чон смеётся, мол, быть того не может, мои гениальные изобретения не влияют на физическое состояние подопытных. Но с места всё-таки подрывается, шлёпая босыми ногами до кухни.       Тэхён же поднимается с пола, держится за стены, подходя к зеркалу, как к пугающей картине. Он, словно больной, словно потерявший память мальчишка, щупает своё тело, кончиками пальцев скользит по лицу: вот две родинки на щеке, вот одна на кончике носа, вот губы — спелая вишня, — вот точёный профиль, вот мягкость переходов, плавность изгибов и манящий вкус атмосферы. Тэхён смотрит в глубь своих глаз, смотрит внимательно, мысленно проводя пальцем по окружности радужки, и смеётся, тихонечко, истерично смеётся, хватается за волосы и сгибается. Ага — Тэхён всё ещё тот самый Тэхён. Конечно, тот самый! Тот, что варит кофе из спелых зёрен, валяется в кровати с тарелкой сочных фруктов, а по ноутбуку смотрит новые вакансии флориста неподалёку от дома.       А Чонгук действительно гений! Его основывающаяся на нейронных цепях виртуальная игра — потрясающая, она убийственная, она придаёт воспоминаниям очертания, дарит кости и плоть, отчего тихонечко сходишь с ума, путаясь в реальности и не. Тэхён странно себя ощущает, словно опять под дешёвым кайфом считает звёзды на небе, где их никогда не видно. В разболевшейся голове скрипят шестерёнки, они, не смазанные маслом, творят настоящий хаос, и Тэ чуть ли не вплотную прижимается к зеркалу. Улыбка до сих пор буровит его прекрасное лицо.       Да, и всё-таки твои воспоминания — твоё прошлое — должны оставаться только твоими, без лишних свидетелей и прессы.       Просто иногда получается так, что возникают события (процессы), которые невозможно изменить, как бы ты ни старался и ни бился в попытках (пытках). И если вдруг оказывается, что одно из таких событий катастрофически важно для твоего существования, то единственное, что тебе остаётся — измениться, измениться до неузнаваемости, измениться таким образом, чтобы твоё лицо затерялось в руинах, но обрелось новое — идентичное, ужасно схожее, родное — и стало неотъемлемой частью твоей новой жизни, новой личности.       Тэхён как никто другой знает о подобных процессах. Оттого, наверное, и улыбается улыбкой сумасшедшего, смотрит в отражение, нет, смотрит сквозь себя, смотрит на уснувшего в позе младенца человека, уступившего ему место, судьбу и лик (однозначно святой); смотрит на человека, из-за которого у Тэхёна по сей день руки пахнут формалином. И уже, кажется, никакое мыло раскаяния этот запах не отмоет.       Да и плевать — в любом случае, всё находится на своих, прежних (узаконенных) местах: планета вращается, торги обваливаются, как и крыши обветшалых домов на отшибах города; на шее Тэхёна блестит цепочка с подвеской в виде витиеватых букв — «КТ», плечи греет синий свитер крупной вязки, а Чонгук обнимает со спины и вручает кружку, полную ароматного мятного чая. Тэ кладёт голову ему на плечо и целует в острую скулу, нашёптывая, что очень сильно любит.       — Я тебя тоже, Тэхён.

А в чужой больной голове слышится совершенно другое имя.

Она плавает в формалине Несовершенство линий Движется постепенно У меня её лицо, её имя Свитер такой же синий Никто не заметил подмены.

Кроме Чимина.